Когда стихает буря

Холод проникал сквозь мокрую ткань его рубашки, но Уильяма это не беспокоило. Его руки, словно одержимые, заключили Мари в объятия. Одна рука обвила ее талию, прижимая ее к себе, к своей промокшей, холодной рубашке, которая уже успела прилипнуть к коже. Пальцы другой руки, сильные и уверенные, забрались в ее волосы, мягко, но решительно запрокинув ее голову назад. Его губы, словно голодные хищники, обрушились на ее. Это был поцелуй не нежности, а наказания, требования, разрушения. Его язык проник внутрь, агрессивно исследуя, заглушая каждый ее стон, каждый прерывистый вздох, который пытался вырваться из ее груди. Дождь хлестал вокруг них, словно сам мир пытался их разлучить, но он не обращал на это внимания. Его бедра инстинктивно прижали ее к холодным, мокрым перилам террасы, создавая болезненное, но в то же время возбуждающее трение. Мари, со всхлипом, который был скорее звуком отчаяния, чем слез, прильнула к нему. Ее пальцы, дрожащие, но цепкие, впились в его плечи, словно он был ее единственным спасением в этом шторме, и одновременно – ее проклятием, ее погибелью. Еще один удар грома. Оглушительный, сотрясающий все вокруг. Стекла в окнах задрожали, но Уильям едва обратил на это внимание. Весь его мир, все его мысли, все его чувства сузились до этого мгновения, до обжигающего жара губ Мари, до того, как ее маленькие, неуверенные пальчики впились в его промокшую рубашку, до изгиба ее спины, который прижимал ее грудь к его груди, словно они были единым целым. Сверкнула молния, на долю секунды осветив ее лицо. В этом призрачном свете Мари выглядела как ожившая статуя – раскрасневшиеся губы, припухшие от его поцелуев, блестящие дорожки от слез, стекающих по щекам, и выражение явного, безумного облегчения на лице. - Ты меня погубишь, - прорычал он ей в губы, его голос был настолько искажен, настолько полон первобытной страсти и отчаяния, что его едва можно было узнать. Перила впились ей в поясницу, но она, казалось, не чувствовала боли. Он инстинктивно подтянул ее к себе, и ее ноги, словно живые, обвились вокруг его талии, прижимая ее еще теснее. В тот же миг, словно подчиняясь силе природы, он подхватил ее, придерживая одной рукой за ягодицы, и понес обратно внутрь, в дом. Дверь захлопнулась за ними с такой силой, что стены дома, казалось, содрогнулись. Прижавшись спиной к прохладной стене коридора, Мари почувствовала, как холод проступает сквозь тонкую ткань ее одежды. Сначала ее лопатки коснулись стены, затем, с мягким, глухим стуком, ее затылок. Уильям, едва дав ей возможность перевести дух, уже склонился над ней. Его рот, горячий и влажный, оказался на ее шее, его зубы нащупали бешено бьющийся пульс. Свободной рукой он задрал ее футболку, и его пальцы, сильные и уверенные, ощутили мягкую тяжесть ее грудей через тонкий кружевной лифчик. - Это не должно выйти за пределы этого дома, - прорычал он, и слова расплавились на ее коже. - Ты никогда не расскажешь об этом Кларе или своей матери. Поняла? Еще один раскат грома, раскатистый и оглушительный, поглотил остальные его слова, но смысл их был ясен. Они были облечены в требование, которое не подлежало обсуждению. Уильям Афтон был человек-принцип. Таким его знали все. Но прямо сейчас, в этот момент, когда буря бушевала как снаружи, так и внутри них, он принадлежал ей. Принадлежал этому моменту, этой страсти, которая вырывалась из него, как из клетки. Я никому не скажу, - прошептала Мари, ее голос был едва слышен, дрожащий, как и ее тело. Уильям болезненно, почти отчаянно, сжал ее в объятиях, услышав обещание, которое она прошептала. Его дыхание стало прерывистым, глубоким. Его язык, словно голодный зверь, скользнул по ее шее, задевая бешено бьющийся пульс, прежде чем он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Он искал в них хоть малейший намек на обман, на сомнение, на страх, который мог бы остановить его. Но все, что он увидел, было отражением его собственного отчаянного голода, его собственного безумия, застывшего в ее расширившихся зрачках. Румянец, окрасивший ее щеки, то, как ее ноги непроизвольно сжались вокруг его талии, словно она боялась, что он исчезнет, растворится в этой буре, – все это говорило ему о том, что она принадлежит ему, как и он – ей, в этот самый момент. Затем его рот снова прижался к ее губам, но на этот раз сильнее, настойчивее. Его язык властно завладел ее языком с рычанием, которое вибрировало в обоих, сливаясь в единый, животный звук. Его руки скользнули ниже, обхватив ее бедра, и он, словно завоеватель, понес ее по коридору, вперед, в неизвестность, которая была обещанием и угрозой одновременно. Дверь гостевой спальни с грохотом распахнулась, словно следуя импульсу, который уже завладел ими обоими. Времени на раздумья или сомнения не было. Уильям едва успел уложить Мари на мягкий матрас, как ее пальцы, дрожащие, но решительные, вцепились в пряжку его ремня. Он сдавленно простонал, когда следом ее пальцы, еще неуверенно, коснулись его члена сквозь молнию брюк. Этот тихий, полный страсти стон Мари был единственным ответом, который ему был нужен, подтверждением того, что она разделяет это безумное, всепоглощающее желание. Его тело было тяжелым – восхитительно тяжелым – когда он прижал ее к матрасу, и твердое тепло его округлого живота прижалось к ее стройной фигуре так, что она почувствовала себя маленькой, защищенной, желанной. Мари ахнула, когда его толстые пальцы, грубые, но ласковые, запутались в ее волосах, и она инстинктивно откинула голову назад, обнажая шею, подставляя ее для его властных прикосновений. Уильям застонал от этого зрелища, его свободная рука скользнула вниз и коснулась мягкой выпуклости ее груди сквозь тонкий материал футболки и лифчика. Его бедра прижались к ее, ощутимый вес его живота вдавил ее еще глубже в матрас. Она чувствовала его сильный, напряженный жар даже сквозь слои одежды, ощущая, как его член, твердый и мощный, давит на нее, обещая нечто запредельное. – Посмотри, ты такая чертовски идеальная подо мной, – прорычал он хриплым от желания голосом, его губы коснулись ее уха, и слова его, словно электрический разряд, прошли по всему ее телу. Она выгнулась навстречу его весу, задыхаясь от сладкой агонии стона, ее пальцы, впиваясь в мягкость его плеч, искали опоры, прижимали его к себе. Его вес, его сила, то, как его тело полностью обволакивало ее, наполняло ее ощущением абсолютной власти над собой. Она хотела этого, всего целиком – его массы, его силы, его желания. Его рот снова нашел ее губы, горячий, требовательный, его язык скользнул по ее губам с собственническим рычанием, словно помечая свою добычу. Его большая рука скользнула ниже, обхватывая ее бедра, прижимая ее к твердому, напряженному выступу его члена. Она застонала ему в рот, ее тело откликнулось на его страсть, в унисон с бушующей за окном грозой. Дома его ждут жена и дочь. Руки Уильяма замерли, словно пораженные невидимой молнией. Внезапно, как ледяная вода, на него обрушилась вся реальность: доверчивая улыбка Клары, ее теплые объятия, когда он возвращался домой, невинный смех их маленькой дочери Джейн, звонкий и заразительный, – вся жизнь, которую он так тщательно, кирпичик за кирпичиком, выстраивал. Он тяжело дышал, его лоб прижимался ко лбу Мари, ощущая дрожь ее тела. На мгновение он почти отстранился.  Почти. Его пальцы, словно сами собой, уже готовы были разжаться, освободить ее. Но затем маленькие, нежные пальчики Мари прошлись по линии его подбородка, их прикосновение было одновременно робким и смелым. Она посмотрела ему в глаза, и в ее взгляде он увидел не страх, не осуждение, а то же самое безумное, отчаянное желание, которое охватило его самого. Тихо выругавшись, сдавленно, почти беззвучно, он притянул ее к себе еще ближе. Его голос, прежде чем он смог его контролировать, превратился в хриплый, надтреснутый шепот у ее губ. – К черту все это. Образ примерного семьянина, наконец, рухнул. Его руки, грубые и требовательные, уже не церемонились. Они задрали ее рубашку вверх, обнажая ее тонкий живот и нежную грудь. Его мозолистая ладонь, привыкшая к деловым сделкам и жесткому контролю, скользнула по ее грудной клетке, пальцы, словно собственник, впились в мягкую, податливую плоть. Затем, без колебаний, он опустил чашку ее бра, чтобы поднести одну из ее грудей к своему ненасытному рту. Из глубины груди Уильяма вырвался стон, глубокий и протяжный, когда его язык обвел затвердевший, чувствительный сосок. Его зубы, случайно, а может, и намеренно, задели ее достаточно сильно, чтобы заставить спину девушки выгнуться дугой на матрасе, в порыве неудержимой страсти. Его массивное бедро, как бы само по себе, втиснулось между ее бедрами, ощущая ее жар, и он начал медленно, но настойчиво тереться о промокшую ткань ее трусиков. Его живот, полный и округлый, еще глубже вдавливал ее в матрас, подчеркивая контраст между его массивностью и ее хрупкостью. Он чувствовал, как она дрожит под ним – каждое неглубокое, прерывистое дыхание, каждый тихий, вырывающийся стон – и это ощущение ее полной податливости, ее уязвимости, буквально разрушало его. Где-то за пеленой вожделения настойчиво зазвонил телефон. Клара. По прикроватному столику пробежала вибрация, но Уильям едва обратил на это внимание из-за прерывистых всхлипов Мари. Его рука скользнула вниз по ее животу, пальцы одним резким рывком зацепились за пояс ее трусиков. Молнии, прорезающие ночное небо, озаряли их сплетенные тела ослепительными, призрачными вспышками, на мгновение выхватывая из темноты страстные объятия. В тот самый момент, когда Уильям вошел в нее, мир для них обоих сузился до пределов этой комнаты, до ее скользкого, обжигающего жара, до того, как ее спина выгнулась дугой на кровати в приступе сдавленного, истошного крика. Ее ногти, словно когти, впились в его мокрые от пота плечи, ища опоры в этом водовороте страсти. Каркас кровати, вторя толчкам Афтона, ударялся о стену с глухим, ритмичным стуком, который, казалось, заглушался лишь бурей, все еще бушевавшей снаружи, добавляя драматизма и необузданности их близости. Бедра Мари, дрожащие от возбуждения, обвили его талию, словно пытаясь удержать его, не дать ускользнуть. Ее стоны становились все громче, наполняя комнату, когда он погрузился в нее полностью. Его округлый, полный живот прижимался к низу ее живота с каждым его движением, с каждым напором бедер, создавая ощущение полного, неразрывного слияния. – Ты чертовски тугая, котенок, – прохрипел он срывающимся голосом, его толстые пальцы впились в мягкую плоть ее бедер с такой силой, что остались синяки. Его член пульсировал внутри нее, с каждым вдохом освобождая пространство только для него, ее стенки трепетали вокруг него, как будто Мари была уже близка к оргазму.  Своему первому оргазму. Сверкнула молния, осветив отчаянный румянец на ее груди, то, как ее соски подпрыгивали при каждом глубоком, настойчивом толчке. Он наклонился, чтобы захватить зубами заостренный сосок, втягивая ее нежную кожу, и его темп стал более стремительным.  – Ты так хорошо принимаешь меня, детка, – простонал он, уткнувшись в ее грудь, и звук прикосновения кожи к коже заполнил комнату, – Я хочу знать, что ты точно запомнишь, чей член вошел в тебя первым... От особенно резкого движения его бедер у нее перехватило дыхание, крики перешли во всхлипывания, когда ее накрыл оргазм. Уильям почувствовал это – ее влагалище сжалось, ее ноги обхватили его за талию, удерживая на месте, – и с гортанным рычанием он последовал за ней, изливаясь на ее бедра. На какое-то мгновение единственными звуками были их прерывистое дыхание и отдаленные раскаты грома. Затем наступила реальность. Уильям резко выдохнул, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть, во что он ее превратил: припухшие от поцелуев губы, блестящие бедра, ее трусики, все еще болтавшиеся на лодыжке.

***

Уильям медленно, прерывисто выдохнул, чувствуя, как Мари прижимается к нему, ее маленькие пальчики неуверенно перебирали влажные, прилипшие к коже волосы у него на груди. Тяжесть ее головы на его плече была двойственной – она успокаивала, принося с собой отголоски недавней страсти, но одновременно была убийственно интимной, отчего у него внутри все сжалось от чего-то неприятного, похожего на укол вины. Ее кожа все еще пылала от их неистового, почти дикого совокупления, а густой, терпкий запах секса, смешанный с ароматом озона после дождя, окутывал пространство, делая его почти осязаемым. Он чувствовал, как учащенно бьется ее сердце, ее дыхание, легкое и прерывистое, щекотало его ключицу, когда она, словно в забытьи, лениво выводила неведомые узоры на его груди. – Уильям? – голос Мари прозвучал мягко, неуверенно, лишенный той дразнящей, шаловливой интонации, которая так легко заставляла его переступать границы дозволенного. Это было настоящее имя, произнесенное не как обращение к «мистеру Афтону», а как обращение к нему самому. Пальцы Уильяма дрогнули при звуке его имени – настоящего, а не «мистер Афтон». Его горло сжалось, когда он уставился в потолок, тяжесть того, что он сделал, давила на него, как что-то физическое. – ...Да? – слово прозвучало грубо, напряженно, словно вырвалось из глубины его пересохшего горла. Его рука, скользнув по ее спине, остановилась между лопаток. Большой палец начал медленно, почти ощупывая, обводить там круг, как будто ища точку опоры, якорь в этом океане чувств. За окном сверкнула молния, отбрасывая на мгновение неровные, дергающиеся тени на смятые простыни, разбросанную одежду, и его обручальное кольцо насмешливо блеснуло на его левой руке, напоминая о том, кто он есть на самом деле. Он закрыл глаза, желая отгородиться от этого напоминания. – Я... – начала Мари, ее голос затих, словно она боялась произнести вслух то, что собиралась сказать. Уильям резко выдохнул, воздух стремительно покинул его легкие, когда он почувствовал, как она напряглась в его объятиях, словно готовясь к удару. Его рука замерла на ее спине, пальцы чуть сильнее впились в ее кожу, удерживая их обоих, словно пытаясь предотвратить что-то неизбежное. Молчание затянулось, наполненное невысказанными словами, тревогой и тяжестью того, что они только что сделали. Он слышал, как участилось ее дыхание, чувствовал нервное, едва уловимое биение ее пульса там, где ее запястье касалось его груди. Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри нарастает неведомое напряжение. – Говори, – приказ прозвучал грубее, чем он намеревался, и был пронизан напряжением, которое не имело ничего общего с гневом, скорее с предчувствием чего-то неизбежного. Его большой палец, словно подчиняясь собственному импульсу, прошелся по ее позвоночнику, и это прикосновение, нежное и осторожное, резко контрастировало с резкостью в его голосе, – Что бы это ни было, просто скажи это. Буря снаружи, казалось, стихла до тихого, отдаленного ропота, но та, что бушевала внутри него, становилась только громче, нарастая, как наваждение. – Ты мне нравишься, – сказала Мари, ее голос дрожал, словно струна. – Я понимаю, что у тебя замечательная жена и ребенок, но… – Мари сделала паузу, словно собираясь с духом, – …но я просто не могу не сказать этого. Слезы навернулись на глаза, и Мари, не в силах сдержаться, закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от беззвучного рыдания. У Афтона перехватило дыхание, когда признание Мари повисло между ними, хрупкое и ранимое, как первый весенний цветок. Звук ее сдавленного, всхлипывающего рыдания задел что-то глубоко в его груди – что-то, что, как он думал, было давно похоронено под слоями тщательно сконструированного безразличия, запечатано и забыто. Его рука, все еще лежавшая на ее спине, инстинктивно сжалась, словно пытаясь удержать не только ее, но и ускользающее самообладание. Какое-то мгновение он молчал, тяжесть ее слов ощущалась на нем как нечто физическое, осязаемое – как груз, который невозможно было сбросить. Затем, медленно выдохнув, он потянулся к ней. Его мозолистые пальцы, обычно такие уверенные и сильные, теперь двигались с удивительной нежностью, мягко отводя ее руки от лица. Ее щеки были мокрыми от слез, ресницы слиплись, и в этом хрупком, уязвимом образе, он увидел не просто женщину, а нечто гораздо большее, что не имело ничего общего со смятыми простынями вокруг них. Боже, она была так прекрасна в своей непосредственной искренности, что это пронзало его до глубины души. – Мари, – пробормотал он, и ее имя, произнесенное на его языке, прозвучало как ласка, как шепот, полный невысказанных чувств. Большим пальцем он смахнул одинокую слезинку, задержавшись на ее влажной коже, ощущая ее тепло, – Ты думаешь, я этого не знаю? Другой рукой он обхватил ее затылок, притягивая ближе, пока ее лоб не уперся ему в грудь, в самое сердце. Ровный, размеренный стук его сердца резко контрастировал с ее прерывистым, учащенным дыханием, создавая тревожный, но одновременно гармоничный ритм. – Ты думаешь, – продолжил он низким, хрипловатым голосом, который, казалось, исходил откуда-то из самой глубины его души, – Что если бы я не чувствовал того же, мы были бы сейчас здесь? Это признание повисло между ними, тяжелое и осуждающее, как приговор. Его пальцы, сжимавшие ее волосы, были сильными, но не жестокими; это было просто напоминание –напоминание о реальности, о том, что их связь была чем-то большим, чем мимолетное увлечение. Снаружи, вдалеке, грохотали последние, затухающие отголоски грозы, но настоящая буря бушевала прямо здесь, в этой постели, в их сердцах, в их телах. Он запечатлел на ее макушке обжигающий, полный нежности поцелуй. – Но мы не можем, – пробормотал он, скорее для себя, чем для нее, пытаясь убедить в первую очередь самого себя. – Но я тебе тоже нравлюсь, почему нет? – прошептала Мари, и Уильям почувствовал, как ее слезы, горячие и горькие, окрашивают его грудь. Афтон сжал ее почти до боли, когда ее мольба, произнесенная тихим, дрожащим шепотом, ударила его как удар под дых, отнимая последние остатки воздуха. – Потому что все не так просто, котенок, – выдавил он, и нежность, которую он так старательно пытался скрыть, непроизвольно вырвалась наружу, когда он снова обхватил ее затылок. Другая его рука скользнула вниз, чтобы обхватить ее бедро, большой палец впился в мягкую, податливую плоть, требуя, напоминая о той связи, которая их объединяла. – Ты мне нравишься…. Блять, – у него вырвался резкий, сдавленный смешок, – Я мог бы съесть тебя живьем от того, как сильно ты мне нравишься. Но моя семья… – его голос дрогнул, когда он произнес эти слова, словно они были для него болезненной раной. Пальцы Мари вцепились в его бока, ее ногти впились в него с такой силой, что его живот сжался от внезапной боли. – Тогда почему ты...? – Потому что я эгоистичный ублюдок, – выдохнул он, жар ее слез окрасил его ладони, когда он обхватил ими ее лицо, встречаясь с ее взглядом, полным вопросов и боли, – Потому что, когда ты так смотришь на меня, я забываю. Я забываю, что я муж, отец. Я забываю обо всем, кроме того, как хорошо…. Где-то в доме пробили часы – глухой, мерный звук, нарушающий тишину и подчеркивающий, насколько поздно стало. Наверняка Клара, его жена, уже начала гадать, где ее муж, беспокоиться, возможно, даже злиться. Эти мысли, словно острые осколки, пронзили сознание Уильяма. Он не пошевелился, словно прикованный к этому месту, к этому моменту. Мари, обхватив колени руками, словно пытаясь защитить себя от нахлынувшей реальности, села. Ее маленькое тельце, еще совсем недавно пылающее от близости, теперь казалось хрупким и беззащитным.  Уильям резко выдохнул, когда девушка отстранилась, ее движение было похоже на рефлекторное сжатие раненого животного, пытающегося спрятаться от боли. Потеря ее тепла, его близости, причиняла ему физическую боль, а вид того, как она прижимала колени к груди, словно в попытке обрести хоть какую-то опору, вызвал в нем новую, еще более мучительную волну чувства вины. Афтон медленно сел, матрас заскрипел под его весом, словно протестуя против нарушенного покоя. Его руки – те самые руки, которые всего несколько мгновений назад с такой страстью исследовали каждый дюйм ее кожи – неловко повисли в воздухе, словно потеряв свое предназначение, прежде чем опуститься по бокам. – Мари... – его голос прозвучал грубовато, но в нем чувствовалась и та мягкость, которую он не слышал в своем собственном тоне уже много лет, та нежность, заглушенная годами самоконтроля и безразличия. Лунный свет, струившийся через окно, освещал дорожки слез на ее щеках, заставляя их блестеть, словно россыпь крошечных бриллиантов. Его пальцы дернулись от инстинктивного желания вытереть их, прикоснуться, утешить, но вместо этого он сжал их в кулаки, боясь причинить еще большую боль. Перед его мысленным взором возникло лицо Клары – ее доверчивая улыбка, тепло ее объятий, когда она поцеловала его перед выездом. Это было лицо женщины, которую он любил, семьи, которую он построил, жизни, которую он поставил под угрозу. Кряхтя, словно преодолевая невидимую преграду, он оттолкнулся от кровати. Его движения были тяжелыми, словно каждый шаг требовал неимоверных усилий. Он поднял с пола свою рубашку, ткань все еще была влажной от дождя, когда он, наконец, надел ее, чувствуя себя одетым в чужую, неуместную кожу. – Я должен идти, – пробормотал он, скорее для себя, чем для нее, словно произнося мантру, которая должна была вернуть его в реальность. Мари вцепилась в его руку, ее маленькие, дрожащие пальчики обхватили его запястье с такой хрупкой, такой отчаянной силой, что это прикосновение жгло его кожу, словно раскаленное железо. – Нет! Пожалуйста, не уходи, – из ее глаз снова потекли слезы, горячие и горькие, словно она умоляла его остаться, спасти ее от этой безжалостной реальности.  Все тело Уильяма напряглось, словно он был готов к удару. Из его горла вырвался хриплый звук, когда он, почти непроизвольно, повернулся, подняв свободную руку, чтобы обхватить ее заплаканное лицо. Его большой палец осторожно провел по ее щеке, размазывая влагу, словно пытаясь стереть следы их греха. – Боже, котенок, – прошептал он срывающимся голосом, его лоб прижался к ее лбу, их носы соприкоснулись, его дыхание смешалось с ее прерывистыми всхлипами, – Ты знаешь, что я не могу остаться. Но как только он это сказал, его руки, словно подчиняясь собственному, более сильному желанию, обвились вокруг нее, притягивая к своей груди со стоном, в котором в равной степени смешивались и неукротимое желание, и горькое поражение. Его губы нашли ее губы в поцелуе, который на вкус был как соль и грех, его руки ощупывали знакомые изгибы ее тела, словно он пытался запомнить ее, запечатлеть в своей памяти, прежде чем исчезнуть навсегда. Часы продолжали тикать, их звук становился все громче, все отчетливее, словно отсчитывая последние мгновения их украденного счастья. Он  прервал поцелуй, запечатлев последний, обжигающий на ее лбу, прежде чем окончательно отстраниться, словно отрывая кусок от самого себя. – Это не должно повториться, – пробормотал он. Уильям ушел, захлопнув за собой дверь, и с этим щелчком мир Мари рухнул. Не просто мир, а весь ее маленький, хрупкий мирок, построенный на обрывках надежд и украденных моментах. Отчаяние накрыло ее волной, ослепляющей и удушающей. Это была не просто боль расставания, это была агония осознания, что все, что она чувствовала, все, что она позволяла себе надеяться, оказалось лишь мимолетным грехом, за которым не следовало никакого искупления, никакого продолжения. Когда дверь закрылась, звук этот был не просто щелчком – это был приговор. Он отрезал ее от него, от той жаркой, пусть и запретной, близости, которая на короткое время стирала границы реальности. Она осталась одна в тишине, которая теперь казалась оглушительной. Тишина, которая раньше была лишь фоном, теперь заполнила ее целиком, давя, вытесняя все остальные звуки, все остальные мысли. Ее тело, еще недавно пылавшее от страсти, теперь охватил холод. Это был не тот холод, который приносит дождь, а тот, что приходит изнутри, когда что-то важное умирает. Она чувствовала, как кровь отливает от лица, как легкие сжимаются, не в силах вдохнуть в полной мере. В горле встал комок, такой большой и плотный, что казалось, он перекрывает дыхание навсегда. Слезы, которые до этого текли по ее щекам, теперь хлынули нескончаемым потоком. Это были не просто слезы жалости к себе, а слезы разочарования, боли от невысказанных слов, от жестокой правды, которая открылась ей в его последних словах. "Это не должно повториться". Эти слова звучали в ее ушах, как эхо его решения, его окончательного выбора. Она уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить звук собственного отчаяния. Шум ее рыданий, казалось, поглощался мягкой тканью, но для нее самой он звучал оглушительно громко, разрывая ее изнутри. Она кричала, но ее крик был приглушен, не в силах пробиться сквозь стену боли.  "Почему он ушел? Почему?" – эти вопросы бились в ее голове, как птица в клетке, не находя ответа, только усугубляя ее страдания. Ее тело сжималось, словно от холода, который теперь проникал в каждую клеточку. Пальцы, еще недавно ласкавшие его кожу, теперь вцепились в подушку, словно пытаясь удержать хоть что-то, хоть какую-то материальную опору в этом хаосе. Она чувствовала себя опустошенной, словно из нее вытянули всю жизненную силу, оставив лишь оболочку, наполненную горькой пустотой. Каждый удар ее сердца теперь отзывался болью, напоминанием о том, что оно билось не только для нее, но и для него, и теперь это биение казалось бессмысленным. Это было как потеря части себя, отрезанной и оставленной где-то там, за закрытой дверью. Агония Мари заключалась не только в потере, но и в осознании того, что она сама, своим признанием, своим желанием, ускорила этот разрыв. Она была не просто брошенной, она была той, кто сам подтолкнул его к уходу, к возвращению в ту жизнь, которая не включала ее. Час.  Целый час прошел с тех пор, как он ушел. Час, который показался вечностью, наполненной тишиной, эхом его шагов и приглушенным стуком ее сердца. Мари лежала на кровати, теперь уже совершенно остывшей, тело ее было скручено в клубок, словно она пыталась спрятаться от самой себя, от боли, которая никуда не уходила, а только глубже проникала в каждую клеточку. Слезы давно перестали литься ручьем. Теперь это были редкие, скупые капли, которые, казалось, выдавливались из нее, словно последние отголоски живой ткани, уступающей место небытию. Ее глаза были красными, опухшими, взгляд – пустым, устремленным куда-то в никуда, в пространство, которое теперь казалось бесконечным и враждебным. Мысли больше не метались, не бились в панике. Они застыли, словно парализованные, обледеневшие. Каждый его жест, каждое слово, каждый вздох – все это было выгравировано в ее памяти с пугающей четкостью. Она прокручивала их снова и снова, ища хоть какой-то намек, хоть малейший шанс на то, что все это было не так, что он вернется, что это был лишь плохой сон. Но реальность была неотвратима, как приговор. "Почему он ушел?" – этот вопрос уже не звучал как крик. Теперь это был тихий, измученный шепот, потерянный в бескрайнем пространстве ее опустошенной души.  Он ушел.  И это было единственное, что имело значение. Его "не должно повториться" звучало как окончательное "нет". Нет для нее, нет для их чувств, нет для их украденных мгновений. Она вспомнила, как он сказал, что любит ее. Эти слова, которые еще час назад казались обещанием, теперь звучали как насмешка, как жестокое издевательство. Если он любит, то почему ушел? Если он чувствует, то почему оставил ее так, словно она ничего не значит? Ответ, который она боялась принять, теперь проникал в ее сознание, холодный и острый, как осколок стекла.  Он любил. Но его любовь, возможно, была как его жизнь – сложной, опутанной долгом, обязанностями, которые он не мог игнорировать. А она... она была всего лишь страстью, мимолетным увлечением, которое не могло разрушить его мир. И в этом осознании таилась самая страшная боль. Не боль потери, а боль осознания собственной ничтожности. Она была лишь эпизодом, главой, которую он пролистает и забудет. А она... она будет жить с этой главой, которая навсегда останется в ее книге жизни, как самая болезненная, самая горькая глава. Тело ее было расслаблено, но это было не спокойствие, а полное истощение. Она чувствовала себя выжатой, опустошенной, словно из нее вытянули всю жизненную силу. Казалось, даже воздух вокруг нее стал тяжелым, пропитанным горечью ее слез и его отсутствием. Она была одна. Абсолютно одна. И эта мысль, эта всепоглощающая реальность, была страшнее любой боли.  Это было как утонуть в безмолвном океане отчаяния, где нет ни берега, ни надежды.

***

Дни после той ночи тянулись медленно, как густой, тягучий сироп, пропитывая существование Мари серостью и безысходностью.  Уильям не писал. Его телефон, этот маленький, холодный прямоугольник, который еще недавно был для нее окном в его мир, теперь казался мертвым предметом, молчаливым свидетелем ее боли. Она проверяла его сотни раз в день, каждый раз с нарастающей тревогой, ожидая увидеть его имя на экране, увидеть его сообщение, которое могло бы хоть на мгновение рассеять этот гнетущий мрак. Но экран оставался темным. Ни звонка, ни сообщения, ни даже короткого, безразличного "Привет". "Ничего." Это одно слово стало ее новой реальностью, новым эпицентром ее несчастья. Ничего из его мира не проникало в ее. Мари была заперта в своем собственном, опустошенном пространстве, в то время как Афтон, казалось, продолжал жить своей обычной жизнью, как ни в чем не бывало. Иногда, совсем редко, их пути пересекались в магазине. Это были короткие, неловкие моменты, которые для Мари ощущались как пытка. Она видела его издалека – его знакомую фигуру, его уверенную походку – и сердце ее замирало, готовясь то ли к надежде, то ли к очередному удару. Он действительно здоровался. Простое, сухое "Мари", иногда с легким кивком головы. Ни тени той нежности, которая еще недавно наполняла его глаза. Ни намека на то, что между ними было что-то большее, чем просто случайное знакомство. Один такой случай особенно врезался в память. Мари выбирала фрукты, пытаясь сосредоточиться на спелости яблок, когда услышала его голос. Уильям стоял в нескольких метрах, покупая что-то у другого прилавка. Ее сердце забилось так сильно, что она боялась, он услышит его стук. Она почувствовала, как кровь бросилась в лицо, и тут же отвернулась, делая вид, что поглощена выбором. Девушка молила, чтобы он ее не заметил, чтобы не пришлось проходить через это снова. Но он заметил. Она почувствовала его взгляд, прежде чем услышала его голос.  – Мари, – просто позвал Афтон, и это слово, такое короткое, такое нейтральное, прозвучало для нее как приговор. Она медленно повернулась, стараясь сохранить спокойное выражение лица, хотя внутри все кричало. Уильям посмотрел на нее, его взгляд был ровным, спокойным, без тени той страсти, которая еще недавно горела в его глазах, – Как дела?  – спросил он, и это было все.  "Как дела?" Как будто они были просто знакомыми, встретившимися на улице. – Хорошо, – Мари смогла лишь выдавить из себя это тихое слово, хотя в этот момент она чувствовала себя так, словно ее только что переехал грузовик. Она не могла заставить себя сказать что-то еще, не могла посмотреть ему в глаза. Девушка почувствовала, как ее губы дрожат, и быстро отвернулась, снова утыкаясь в яблоки, делая вид, что выбирает самое лучшее.  Когда она наконец подняла глаза, его уже не было. Он просто ушел, оставив ее наедине с ее болью, с его холодным равнодушием. Это "ничего" было самым громким и самым разрушительным звуком в ее жизни.

***

Осенний парк. Пропитанный влажным запахом прелой листвы, он казался Мари особенно меланхоличным сегодня. Наушники, воткнутые в уши, играли какую-то грустную мелодию, которая, казалось, идеально соответствовала ее настроению. Она шла, погруженная в свои мысли, в бесконечный цикл сожалений и несбывшихся надежд, когда взгляд ее случайно упал на скамейку неподалеку. И сердце ее, казалось, остановилось. Там, на скамейке, сидел он. Уильям. Мужчина ее мечты, объект ее тайных желаний, тот, чье имя она шептала в темноте, чье лицо постоянно возникало перед ее глазами. Мари застыла, словно вкопанная, дыхание перехватило. Сердце забилось учащенно, словно птица, пойманная в клетку. Желание подойти, просто поговорить, увидеть его улыбку, услышать его голос, который она так жаждала, охватило ее с новой силой. Но прежде чем она успела сделать хоть один шаг, она увидела, как к нему подошла другая женщина. Клара. Его жена. А рядом с ней – маленькая девочка, держащая за руку отца. Элизабет. Улыбка, которая расцвела на лице Уильяма, когда он повернулся к ним, была совершенно иной, чем та, что он тогда дарил Мари. Это была улыбка полного, безмятежного счастья, улыбка мужчины, который находится на своем месте, в своем мире, в окружении своей семьи. – Папа, папа, смотри что мы с мамой купили, - звонкий, радостный голос Элизабет разорвал тишину ее мыслей. Девочка протягивала ему какую-то яркую, новую игрушку, ее глаза сияли от предвкушения. Мари наблюдала, как Уильям берет игрушку, как его пальцы, которые так нежно ласкали ее кожу, теперь с любовью разглядывают детскую безделушку. Он улыбнулся. И эта улыбка, такая искренняя, такая светлая, словно удар молнии поразила Мари. Именно в этот момент слезы хлынули из ее глаз, затуманивая все вокруг. Мир вокруг нее растворился в мутной пелене. Она не видела, как они там сидели, как он играл с дочкой, как Клара прижималась к нему. Она видела только эту улыбку, эту идиллию, которая была недостижима для нее, как звезда на небосводе. Ее ноги подкашивались. Она чувствовала, как ее собственное тело предательски обмякает, словно лишенное всякой опоры. Все ее желания, все ее мечты, все ее чувства, которые она так бережно хранила, теперь казались не просто несбывшимися, а совершенно не имеющими права на существование. 

Он был счастлив. Совершенно счастлив. И она была никто. Никто в этом счастливом мире, который был ему так дорог.

Сердце девушки сжалось от такой невыносимой боли, что казалось, оно вот-вот разорвется. Это было не просто разочарование, это было осознание абсолютной потери. Потери не только мужчины, которого она любила, но и той иллюзии, той надежды, которая питала ее в последние дни. Он был счастлив. И это счастье, такое реальное и осязаемое, было для нее самым болезненным зрелищем на свете. Мари знала это. Знала наверняка, даже сквозь пелену слез. Уильям был счастлив. И это было последним, что она увидела, прежде чем отвернуться и побрести прочь, унося с собой лишь опустошение и горечь.

***

Дни превратились в недели, но боль Мари не утихала. Каждый рассвет приносил с собой лишь новый прилив тоски, а каждый закат – лишь усугублял ощущение пустоты. Слезы стали ее постоянными спутницами. Они текли сами собой, без видимой причины, когда она ела, когда пыталась заснуть, когда просто смотрела в окно. Ее мать, наблюдая за ней, была в недоумении. Она видела, как угасает ее дочь, как бледнеет ее кожа, как тускнеют глаза, но не могла понять причину. – Мари, что случилось, солнышко? – спрашивала она, пытаясь обнять ее, утешить. Но Мари лишь отстранялась, не в силах разделить свою боль, не в силах объяснить то, что было настолько глубоко укоренившимся в ее сердце, что казалось невыносимым даже для нее самой.  Как объяснить, что ее мир рухнул из-за мужчины, который уже давно выбрал другую жизнь? Как объяснить, что каждый вдох наполнен его отсутствием, а каждое прикосновение к ее собственной коже напоминает о тепле, которого она больше не почувствует? Она хотела лишь одного: снова почувствовать его рядом. Хотела ощутить его тепло, его дыхание, его руку, которая могла бы успокоить ее, обнять, сказать, что все будет хорошо. Хотела видеть его глаза, полные той самой нежности, которая когда-то заставляла ее забывать обо всем. Но вместо этого – только пустота, только "ничего".