Скажи, что хочешь ещё

      — Глубже.       Пальцы сомкнулись, зарываясь в чужие волосы, и Чон, откинув назад голову, вжал в свой пах лицо парня, насадив его рот до самого основания. Глухое, удовлетворённое мычание сорвалось с его слегка приоткрытых губ.       Ладони шлюхи тут же упёрлись в напряжённые бёдра. Короткие ногти скользнули по горячей коже, оставив за собой красные следы. Жжение не заставило себя долго ждать, как и хлёсткая пощёчина, которой Чонгук наградил «игрушку».       — Руки за спину, сука, — угрожающе прорычал он, запрокинув вверх испачканное в слюнях и смазке лицо одноклассника. — Или, может, их лучше связать?       Уголки припухших губ расползлись в довольной, почти неприличной ухмылке. Зрачки, расширенные до предела, поглотили радужку, оставив лишь чёрную бездну желания.       Чонгук без слов выдернул ремень из шлёвок и, наклонившись, перевязал им чужие запястья.       — Туго, — донеслось снизу. И следом, почти жалобно: — Ослабь немного…       — Заткнись и соси.       Он снова запрокинул голову, позволяя парню доставить ему удовольствие.       Который это раз? Чонгук даже не пытался считать. Одноклассник приходил каждую пятницу — обдолбанный, с широко распахнутым ртом и бессовестной покорностью. Он сосал с усердием, за которое, пожалуй, полагалась награда. Но Чонгук даже не помнил бы об этих встречах, если бы они не совпадали с семейными ужинами.       Ирония заключалась в том, что после этих пятниц он почти ждал встреч с отцом — чтобы потом, вечером, со злостью и особым удовольствием втаптывать в грязь главную школьную суку, того самого, кто всю жизнь пользовался вседозволенностью — сына директора.       — Посмотри на себя, Тэхён, — выдохнул он с насмешкой, стирая большим пальцем каплю крови с губы парня. — Стоишь тут на коленях и жадно заглатываешь мой хер. Не стыдно?       В ответ — всхлип, глухой, сорвавшийся сквозь плотное мычание, обожающий взгляд снизу вверх и резко сведённые ноги.       — Тебе, наверное, хочется кончить, да? — пальцы прошлись выше, убрали прядь с лица, обнажив покрасневшую щеку. — Но разве ты заслужил.       От стен отскочил звон новой пощёчины.       Чонгук знал: стоит чуть дольше погладить его по внутренней стороне бедра — и брюки будут испачканы. Но он откладывал неизбежное. Потому что после оргазма Тэхён растворялся — уходил, тихо закрывая за собой двери.       И Чон ловил себя на мысли, что такое завершение пятниц ему нравилось всё меньше и меньше.       Их любовь к обоюдной ненависти началась с первым звонком. Им нравилось это соперничество. Нравилось нажираться вхлам, а потом бить друг другу морды. Нравилось занимать первые места на олимпиадах и делить двумя жопами один стул. Нравилось бросать друг другу вызовы и доказывать, что никто из них не ссыкло.       Это распаляло.       Это заводило.       Единственное, что не нравилось Чонгуку — это их общий, молчаливый секрет, который мог утопить в болоте позора обоих. Вся эта игра рушилась бы, стоит лишь кому-то проговориться.       К счастью, Ким был заядлым нариком.       И напрочь забывал о пятницах.       После первой встречи, когда Тэхён ввалился к нему домой с бутылкой дешёвой водки, Чонгук всерьёз думал, что будет вызывать скорую. Но вместо этого Тэхён встал на колени и молча расстегнул ему ремень.       — Блять, Тэхён, встань, — выдохнул он тогда, схватив его за локоть.       — Просто дай мне это, — прохрипел тот, пьяно, вжикая молнией. — Мне надо.       — Я бы тебе сейчас въебал, если бы был уверен, что ты не сдохнешь от удара, — Чонгук сжал челюсть. — Я не пидор. Так что иди… Блять.       В тот вечер его уверенность пошатнулась.       И оставалась шаткой уже несколько месяцев.

***

      — Я согласился только из-за матери, — произнёс Чонгук с лёгкой тенью раздражения в голосе, позволяя портье забрать у него длинное тёмное пальто, пахнущее дорогим парфюмом и пронизанное прохладой вечернего воздуха.       — Два часа. На большее я и не рассчитываю, — с нарочитой лёгкостью отозвался отец, хлопнув сына по плечу. — Иллюзия заинтересованности наследника в семейном бизнесе придаст проекту серьёзности в глазах инвесторов. К тому же директор Кан славится тем, что чтит семейные ценности.       — Два часа, — холодно прервал его Чонгук, сверившись с безупречно блестящими часами на запястье. — Время пошло.       Он сделал шаг внутрь, позволяя себе ненадолго погрузиться в атмосферу банкетного зала, которая, вопреки ожиданиям, вовсе не напоминала о празднике или торжестве. Зал был залит мягким, приглушённым светом, отражавшимся от хрустальных люстр, подвешенных к потолку с такой показной изысканностью, что казались скорее витриной статуса, чем элементом декора.       Воздух здесь был густым и насыщенным — не ароматами цветов или парфюма, а запахом денег: плотных, жирных, тягучих. Этот запах витал в каждой складке скатерти, в каждой полированной поверхности, в каждом небрежном взмахе руки с бокалом.       Каждая деталь интерьера кричала о вложениях: ткань на креслах явно стоила больше, чем средняя зарплата, а кристаллы в люстрах, казалось, отражали не свет, а сложные схемы, тайные договорённости и взаимовыгодные предательства. Здесь всё было выверено до тошноты. Даже тени ложились на пол, подчиняясь какому-то невидимому графику.       Чонгук скользил взглядом по лицам, не задерживаясь ни на одном из них дольше пары секунд. Он не доверял никому из присутствующих. Ни мужчинам в дорогих костюмах, ни женщинам с идеально натянутыми лицами и скулами, подчёркнутыми косметикой, оформленной над работой хирурга в кредит. Даже собственному отражению в зеркале, вставленному в стену между двумя колоннами, он не верил — особенно ему.       Смех, пронзающий воздух, звучал фальшиво, наигранно. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то слишком сдержанно держал бокал, кто-то — слишком уверенно касался чужой талии. Жёны богатых. Любовницы влиятельных. Сыновья, унаследовавшие бизнес. Дочери, которых выдадут, как только появится нужная подпись. Всё — сплошная выставка масок, полотно из людей, вылепленных под чужие ожидания.       Чонгук, придерживая бокал шампанского с равнодушной грацией, уже чувствовал, как отец тянет его за локоть, уводя к кругу тех, с кем нужно было говорить на правильные темы: об экономике, логистике, переговорах и перспективных партнёрствах. Врать, улыбаться, изображать интерес. Притворяться сыном, достойным наследия.       В то время как в его голове всё ещё стоял Тэхён — на коленях, со связанными руками и полуоткрытым ртом, с покрасневшей щекой и затуманенным взглядом, в котором читалось искреннее желание. Изображение, не выветривающееся, не исчезающее. Почти раздражающе яркое на фоне всей этой серой, лощёной публики.       Вот почему их пятницы всё ещё продолжаются — обдолбанный одноклассник был как белый лист перед ним — чистый, искренний, честный.       — Это мистер Кан. Руководит логистикой в секторе инновационных поставок. Вывел на рынок «LUXCell» — батареи нового поколения, — произнёс отец с избыточной воодушевлённостью, чуть подтолкнув сына вперёд.       — Чонгук, — сухо кивнул он, сдержанно сжав протянутую руку мистера Кана. — Ваш PR заслуживает уважения. О продукте действительно говорят. Вопрос только в том, выдержит ли сеть поставок заявленный объём предзаказов.       — Именно над этим мы сейчас и работаем, — так же деловито отозвался Кан чётким, почти механическим голосом. — Умные склады, автономная погрузка, адаптивная маршрутизация. Первый пилот — через два месяца.       Они обменивались словами, как шахматными фигурами. Игра шла, но внимание Чонгука постепенно рассеивалось, скользило по залу, не находя точки фокусировки — пока он не заметил его.       Тэхёна.       Тот стоял чуть поодаль, рядом с фуршетным столом, свободно держа в пальцах тонкий бокал с вином. Его лицо было удивительно спокойным, почти отрешённым — лёгкая улыбка, слегка приподнятые уголки губ, прядь светлых волос, упавшая на лоб. Он не убирал её — знал, как это смотрится. В этот момент он выглядел настолько неприступным, настолько чужим, что внутри Чонгука что-то болезненно сжалось.       Рядом с Тэхёном — мужчина, одетый в светлый костюм, явно старше, ухоженный, с ухмылкой, в которой легко читалось: «он мой». Он наклонился, что-то прошептал, и Тэхён рассмеялся. Нежно, коротко. Искренне.       Чонгук сжал бокал. Пальцы побелели от напряжения. Его дыхание стало неглубоким, и в животе вспыхнуло знакомое липкое чувство, которое он сперва не признал, а потом — почти с отвращением к себе — поименовал.       Ревность.       Та самая — старая, изматывающая, притворно забытая. Она скользнула под кожу, впилась когтями изнутри.       Кто-то коснулся того, что принадлежало Чонгуку.       И это ему не понравилось.       Нисколько.       Голос Кана продолжал звучать где-то рядом, но каждое слово рассыпалось в пустоте, не находя дороги к сознанию. Всё, что Чонгук слышал — это глухой, не прекращающийся писк в ушах, однолинейный и раздражающий, как пульсация боли в виске.       — Прошу прощения, — бросил он, не удостоив собеседника ни объяснением, ни взглядом.       Не дожидаясь реакции, Чон решительно направился к стоящему у сцены Тэхёну. Благо, одному.       Одноклассник держал бокал в руке и, казалось, был сосредоточен на выступлении. Его плечи были расслаблены, голова слегка наклонена набок, а уголки губ приподняты.       — Сотри эту улыбку, — проговорил холодным шёпотом Чонгук, подступая вплотную сзади. — Тебе куда больше идут слёзы. Особенно — когда ты стоишь на коленях.       Тэхён дёрнулся, обернулся так быстро, что Чонгук еле успел выпрямиться чтобы избежать удара. Глаза одноклассника широко распахнуты, полны злости, недоумения и чего-то, отчего дрожит кожа.       Страха?       — Какого хера ты несёшь, Чон? — прошипел он сдавленным, почти сорванным голосом.       — Не ломай комедию, — продолжил Чонгук, встав рядом. — Это не я каждую пятницу являюсь в мой дом и усердно сосу на коленях.       И в ту же секунду кулак Тэхёна со всей силы врезался ему в скулу.       Голова дернулась вбок, зубы звякнули, а тело откатилось назад, врезаясь в ближайшую колонну — холодную и гладкую. Пространство вокруг на миг затихло, и лишь тяжёлое дыхание Тэхёна нарушало тишину. Одноклассник стоял, сжав кулак. Пальцы дрожали. На лице — гнев и тень страха.       Чонгук провёл языком по губе, слизывая тёплую кровь с лопнувшей кожи. Его улыбка не исчезла. Наоборот — стала перекошенной, дикой.       — Мне снова связать тебе руки, чтобы ты не распускал их? — его голос смягчился до абсурда. Почти ласковый, почти заботливый.       Почти.       Тэхён вздрогнул и, прежде чем успел совладать с собой, машинально опустил взгляд на запястья. На коже, в неестественном свете зала, проглядывали тонкие, красные следы. Едва заметные, но настоящие. Будто следы от тугого ремешка. Следы, которых не должно быть.       Он нахмурился. Медленно. Сначала с недоумением, затем — с всё нарастающим смятением.       Резко развернувшись, он перевёл дыхание, взгляд метнулся через зал — и Чонгук безошибочно понял, что Тэхён ищет того мужчину. Того самого, с которым только что смеялся, трогал плечо, держался слишком близко.       Слишком вольно.       — Глаза бы ему вырезать, — произнёс Чонгук почти шёпотом, но достаточно громко, чтобы услышал только Тэхён.       Тэхён резко обернулся, схватив его за запястье.       — Проваливай, Чон. Не порть мне вечер, — сквозь стиснутые зубы, на грани самоконтроля произнёс одноклассник.       И прежде чем Чонгук успел ответить, тот дёрнул его за собой, увлекая в тень, за тяжёлую портьеру, в узкий глухой коридор.       Здесь не было ни звука музыки, ни человеческих голосов. Только мерцание настенных ламп, погружавших лица в полумрак.       Тэхён отпустил руку — почти бросил её, будто обжёгся.       Но отойти не успел.       Чонгук шагнул вперёд. Одним выверенным, почти медленным движением прижал Тэхёна к стене и просунул колено между его ног.       — Этот вечер обречён без моего участия, — горячо прошептал он, губами касаясь уха.       Тэхён замычал. Тихо. Не от боли — от напряжения, от невозможности не реагировать. Он стиснул губы, желая удержать звук внутри, но дыхание выдало его — колено слишком правильно давило на пах.       — Ты себе слишком многое позволяешь, — выдохнул он, сжав в кулаках лацканы пиджака Чонгука.       — Посмотри мне в глаза, — сказал Чонгук, медленно поднимая его голову, коснувшись пальцами подбородка, — и скажи, что это не так. Скажи, что хочешь, чтобы я убрал ногу. Скажи, что хочешь, чтобы я убрал руку.       Голос стал хриплым, плотным, вибрирующим, рождающимся из самого нутра. Чон не заботился уже о приличиях, об ограничениях, о здравом смысле. Он брал то, что хочет.       Он брал своё.       Ладонью проведя под рубашкой Тэхёна, касаясь его горячей кожи живота, Чонгук продолжал смотреть в глаза напротив, внутри которых вот-вот пробьётся правда — искреннее, честное желание. Пальцы легли осторожно, но властно. Они знали, где начинается дрожь. Где проходит черта, за которой дыхание сбивается.       Тэхён не ответил — застыл. Глаза его остекленели, а затем медленно затуманились.       Он сглотнул ком в горле и, наконец, еле слышно:       — Пятницы… Я их не помню. Ничего не помню.       Тяжёлое, давящее молчание повисло в воздухе.       Чонгук не отстранился. Его ладонь всё ещё лежала на теле. Но взгляд изменился. В нём появилось нечто большее, чем вожделение. Что-то глубокое, холодное. Впервые за вечер он по-настоящему остановился. Черты лица обострились. На миг — вспышка боли, даже обиды, как если бы его лишили чего-то сокровенного. А потом всё это сменилось лёгкой кривой усмешкой.       — Тогда я напомню, — сказал он тем самым обманчиво-ласковым тоном.       Чон развернулся, схватил Тэхёна за запястье и повёл за собой, не позволяя остановиться.       Не оборачиваясь. Не сомневаясь.       Они поднялись по винтовой лестнице, вошли в тёмный коридор, где все двери были одинаковы. Чонгук распахнул первую, что попалась под руку, втолкнул Тэхёна внутрь, сам вошёл следом, закрыл за ними.       И — запер.       Комната встретила их тишиной и полумраком. За тяжёлой дверью начинался другой мир — тёплый, замкнутый, почти застывший: пыльный воздух обволакивал, в углу мягко светился торшер, тени от деревянных панелей скользили по стенам, а картины, написанные масло и углём, смотрели на вошедших с молчаливо-затенённым вниманием. Из-за приоткрытого окна колыхался лёгкий тюль, на полу лежал старинный персидский ковёр, рядом — два чёрных кресла и низкий лакированный столик с тонкими ножками. Всё вокруг было напичкано бессмысленным пафосом.       Чонгук всё ещё держал одноклассника за руку. Он подошёл вплотную, прижал Тэхёна к стене и склонился к нему, пока их лица не оказались почти на одном дыхании. Губы были рядом, жар исходил от обоих ощутимо. Но взгляд… Взгляд вцепился жёсткий, требовательный. Он был готов сжечь, придавить, забрать.       И в самый последний момент замер.       В теле пронеслась волна — спина напряглась, пальцы сжались на пострадавших запястьях Тэхёна — до костяшек, до дрожи.       Что-то в нём изменилось. Голод ушёл, оставив после себя неожиданную растерянность. Из глубины, откуда он не привык ничего выпускать наружу, поднялось нечто непривычное — неловкое, колючее, уязвимое.       Он совсем слегка отстранился.       — Чонгук? — мягко, но настороженно спросил Тэхён. — Что-то не так?       Ответ не родился сразу, и Чон молчал, долго вглядываясь в лицо напротив. Пытался рассмотреть не черты, а суть. Потом протянул руку и медленно провёл пальцем по чужой челюсти, с болезненной бережностью, точно опасаясь потревожить. Губы дрогнули и на них появилась почти неуловимая улыбка — тёплая и живая.       — Мне страшно, — признался он негромко.       Тэхён тихо выдохнул, чуть заметно усмехнулся — не насмешливо, скорее растерянно:       — Чонгук чего-то боится?       Молчаливый кивок.       — Заткнись, — произнёс с неожиданной теплотой.       А затем поцеловал.       Не так, как собирался раньше. Не жадно, не властно, не с тем рвущим на части напором, к которому привык. Этот поцелуй был другим — осторожным, непривычным, словно прикосновение к чему-то, что вдруг стало дозволенным.       К границе, через которую перешагнули оба — молча и осознанно.       Ладони дрожали, скользили по бокам, щекотали под рубашкой. Он держал Тэхёна за талию, за шею, за затылок, не зная, чего хочется сильнее — вжимать в себя или разрывать на части. Пальцы сами находили кожу, ловили пульс под ней, проводили по лопаткам, вдоль позвоночника. Чонгук втягивал его запах, его голос, каждый вздох — будто ранее был голоден неделями.       Тэхён отвечал с тем же жаром. Двигался ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ничего. Он запрокинул голову, приоткрыл рот, позволил себе стон — короткий, тихий, но в Чонгуке отозвавшийся так, что тот едва не зарычал. Он прижался бедром, ладонью, губами — настолько хотел раствориться в нём.       И всё это — впервые. Не просто позволение. Желание. Инициатива. Он хотел сделать приятное ему — Тэхёну. Захотел подарить, а не только брать.       Руки Тэхёна скользнули вниз. Уверенные, почти поспешные, они проскользнули под пояс брюк, и Чонгук резко зашипел, выдохнул сквозь зубы, оторвался от его губ и перехватил запястья.       — Не сейчас.       Тэхён чуть улыбнулся — взгляд снизу, развратный и тронутый томлением.       — Не хочешь?       Губы разошлись в усмешке, но глаза оставались тёмными.       — Заведи руки за спину, — тихо приказал.       Тэхён послушно подчинился, двигаясь лениво. Он с вызовом выгнул спину, обнажил шею и почти мурлыкнул:       — Не лучше будет их связать?       Чонгук впился взглядом, точно хотел прожечь дыру в теле. Его дыхание сбилось. Губы дёрнулись в ухмылке — опасной, голодной. Он придвинулся, сжал лицо Тэхёна в ладонях и посмотрел прямо в глаза:       — Сука сегодня смелая? — не только в его глазах сейчас пылал яркий огонёк, провоцирующий что-то доказать. Но, что? — Разденься, — снова приказ.       Тэхён не ответил, только облизнул медленно свои чертовски привлекательные губы и шагнул вглубь комнаты.       Он двигался неторопливо, с ленивой неприличной грацией. Сначала стянул с плеч пиджак, уронил на пол — ткань скользнула по его рукам, как влюблённая. Потом принялся за рубашку, расстёгивая пуговицы по одной, каждую — как вызов, как приглашение. Распахнул полы, скинул — и она тоже упала к ногам, как тряпичная жертва. Брюки с него соскользнули так легко, что показались почти несущественной деталью. Он остался в одних украшениях — массивной цепочке на шее и браслете с такими же звеньями. Тяжёлыми, точно снятыми с настоящих кандалов.       Он стоял перед Чонгуком полностью обнажённый, весь из линий и тени, что любовно оглаживала изгибы его тела, но держался спокойно, гордо.       Чон смотрел на него с минуту, молча, ни на дюйм не двигаясь. Затем шагнул вперёд, вытянул из своих брюк ремень — гладкую чёрную кожаную полосу, и без предупреждения обвёл вокруг его запястий. Затянул за спиной, проверяя надёжность, и только тогда сказал:       — На колени.       Тэхён послушался. Медленно, почти с благоговением он пустился прямо на ковёр и вытянул спину, не опуская взгляда. Его возбуждение было видно, и он даже не собирался его прятать или скрывать, как нечто позорное.       В этом была его прелесть.       — Знаешь, что мне в тебе нравится? — начал Чонгук почти ласково. Он присел на корточки рядом и провёл тыльной стороной ладони по его щеке. — Открытость. Искренность, — говорил с нежностью, но взгляд оставался острым. — Ты не скрываешь и не стыдишься своих желаний. Ты… настоящий. Я восхищаюсь тобой.       Чон замолчал на секунду и вдруг встал — небрежно, лениво. Выровнял спину, глянул куда-то вверх и, не глядя, выставил ногу. Туфля с узким носком, дорогая, отполированная до блеска без предупреждения наступила прямо на возбуждённый член Тэхёна. Не с размаху, а медленно, с нарастающим давлением.       Тэхён зашипел. Тело выгнулось, но не отпрянуло. Он даже не застонал — замычал, низко, почти по-животному. Без попытки скрыть боль.       — Вот, — выдохнул Чонгук. — Именно за это я тебя обожаю.       Тэхён прижался лбом к его бедру — не потому что хотел спрятаться, а потому что нуждался в этом контакте. В тепле, в твёрдости, в ощущении того, кто сейчас управляет им без остатка. Он потерся щекой о ткань брюк, вдохнул аромат дорогого одеколона, кожи и тела, и тихо зашептал:       — Пожалуйста…       Голос был хриплым, почти надломленным, и Чонгук не сразу ответил. Он смотрел с обожанием сверху вниз, желая погладить как котёнка. И всё же его пальцы неторопливо потянулись к ремню. Щелчок пряжки, расстёгнутая ширинка — и напряжение исчезло на облегчённом выдохе.       Он освободил тяжело туго пульсирующий член и глянул вниз — на Тэхёна, который поднял лицо, послушно раскрыв рот и высунув язык.       — Вот так, — прошептал Чонгук.       Несмотря на ласковый тон в его голосе звенела властность.       Чонгук провёл головкой по влажной поверхности языка, проверяя чувствительность, а затем слегка надавил, скользнув по губам, не спеша, чувствуя их жар и подрагивание.       В это же время его нога осталась на месте — всё так же с упрямым нажимом давя в пах. Пятка чуть сместилась, и теперь подошва натиралась о кожу, влажную, разгорячённую, в смазке.       Тэхён выгнулся, трясь о кожаную туфлю, будто в ней была вся суть удовольствия. Он застонал с членом во рту — глухо, с надрывом, от смеси боли и восторга. Его тело говорило за него: вздрагивало, дрожало, извивалось, подчинялось. Он не просто принимал это — он стремился к этому как к жизненно необходимому кислороду.       Чонгук не двигался резко. Он смотрел, как Тэхён берёт глубже — по сантиметру, медленно, смакуя. Его пальцы сжали мягкие пряди светлых волос, но не тянули.       — Вот так, хороший. Глубже. Я знаю, ты можешь.       И Тэхён смог. Слёзы скатились по щекам, но он не отступил. Шея дрожала от напряжения, подбородок блестел от слюны, но он продолжал — втягивая, проводя языком по всей длине, пока член не проник достаточно глубоко, вызвав из горла Чонгука очередной глубокий, замутнённый и сдавленный стон.       Тэхён тёрся о подошву теперь уже открыто, ритмично, раз за разом. Его член истекал всё сильнее, оставляя на блестящей коже следы его желания. Он двигался, забыв обо всём.       Чонгук чуть пошевелил ступнёй, провёл носком по головке, расплющив её в лёгком круговом движении, а другой рукой мягко обхватил Тэхёна за затылок, направляя его — плавно, с силой, без спешки.       — Вот за что тебя нельзя не ценить, — выдохнул он. — Даже униженный — ты красив. Даже на коленях с членом во рту — ты чертовски соблазнительный.       И правда — каждый его поплывший взгляд, каждый сдавленный стон, каждое всхлипывание, каждый гортанный, надрывный выдох был не жалобой, а признанием. Почти благодарностью.       Слова Чонгука — обволакивающе-ласковые, почти хвалебные — текли в уши, как ядовитый мёд. И с каждым новым звуком Тэхён распускался изнутри. Ластился, вздрагивал, и язык у него дрожал не меньше, чем бёдра.       Он тёрся о туфлю, пачкая кожаную поверхность своей смазкой, и с каждым новым движением входил в ещё более болезненно-сладкую ступень желания. Горло сжималось — не от страха, а от напряжения, от предвкушения. Он не пытался сдержать стон, когда губы плотно сомкнулись у основания.       По щекам скользнули вниз солёные дорожки, оставляя после себя липкие, стягивающие кожу следы. Ресницы взмокли и смялись сосульками, а щёки покраснели. Но от этого Тэхён выглядел ещё более соблазнительно.       Он замычал с членом во рту, дрожа всем телом, не отдаляясь ни на дюйм. Дыхание рвалось короткими судорожными толчками, а бёдра жили своей жизнью, обильно пульсируя, качаясь, выпрашивая.       И когда Чонгук с нажимом ревниво выдохнул ему в макушку:       — Ты мой, Тэхён. Только мой.       Тэхён задрожал в последний раз и излился: резко, отчаянно. Тело не могло больше вынести, будто в этих словах было последнее касание, доведённое до края.       А через секунду кончил и Чонгук. Резкий вдох, затвердевшие пальцы в волосах, напряжённое бедро, толчок… Он запачкал рот Тэхёна белёсыми каплями, следом стерев одну с уголка губ большим пальцем.       Чон наклонился, требовательно поцеловал его и сам почти умоляюще произнёс:       — Скажи, что хочешь ещё.       На что Тэхён медленно расплылся в улыбке.