Бархатная Клетка

Дни после исчезновения Чарли были для особняка Аластора настоящим адом. Посланники, лакеи, даже наемные сыщики — все рыскали по извилистым улочкам Нового Орлеана, стучали в каждую дверь, допрашивали каждого подозрительного прохожего, но Чарли исчезла, словно растворилась в воздухе. Никто не мог ее найти. В этот вечер ярость Аластора достигла своего апогея. Поместье гудело от напряжения, словно натянутая струна, готовая порваться. Из его кабинета, расположенного в самом сердце особняка, доносились глухие удары и звон бьющегося стекла. Обои, некогда тщательно подобранные, теперь украшали свежие рваные следы, а мебель, изготовленная на заказ, была поцарапана и перевернута. Граф ходил по комнате взад и вперед, словно дикий зверь в клетке, его лицо исказилось от бешенства, а глаза метали молнии. — Бездари! Бесполезные ничтожества! — его голос был хриплым от постоянных криков, а каждое слово обжигало холодом. — Целый город! А вы не можете найти одну-единственную девчонку! Вы понимаете, что значит найти? Это значит привести ее сюда! Живую! Иначе... — он схватил со стола тяжелый хрустальный графин и с такой силой швырнул его в противоположную стену, что тот разлетелся на тысячи сверкающих осколков. — Иначе я прикажу снять с вас кожу! Медленно! По кусочку! Слуги, стоящие навытяжку у двери, дрожали. Несколько часов назад он уже поднял руку на молодого лакея, который посмел сказать, что "нигде нет никаких следов", и толкнул горничную так, что она ударилась головой о комод. Его гнев был заразен, проникая в каждый уголок дома, заставляя всех двигаться быстрее, говорить тише, дышать осторожнее. В последние дни Аластор пил беспрестанно, тяжелые коньяки и виски лишь подстегивали его безумие, а не приносили забвения. Наконец, когда сумерки сгустились и кабинет погрузился в полумрак, освещаемый лишь потрескивающим огнем в камине, в дверь тихо постучал Альфонс. — Прочь, Альфонс! — рыкнул Аластор, не поворачиваясь. Он стоял у окна, невидящим взглядом уставившись на огни Нового Орлеана, которые казались ему лишь насмешкой. — Я не желаю никого видеть! Особенно тебя, с твоим вечным осуждающим взглядом! — Граф, — спокойный, размеренный голос Альфонса прорезал напряженную тишину, словно холодное лезвие. Он вошел без приглашения, закрыв за собой дверь. Его лицо было невозмутимым, но в глубоких морщинах вокруг глаз читалась усталость и глубокая печаль. — С вашего позволения, должен заметить, что вашей покойной матушке это бы не понравилось. Эти слова подействовали на Аластора как холодный душ. Он резко обернулся, его глаза сузились, но гнев в них немного поутих. Образ покойной матери, женщины с несгибаемым нравом и железными принципами, всегда был для него святыней. — Не смей упоминать мою мать, Альфонс! — прошипел Аластор, но в его голосе уже не было той дикой ярости. — А почему бы и нет, граф? — Альфонс шагнул ближе, в его движениях не было и намека на страх. Он подошел к разбитому графину, наклонился, чтобы собрать крупные осколки, словно это был обычный беспорядок. — Она была бы опечалена, видя вас таким. Я помню вас, мой юный граф. Веселым мальчишкой, полным жизни, а не злобы. Вы строили замки из песка и смеялись так, что ваш смех наполнял весь сад. Вы были пытливым и справедливым. И никогда не опускались до того, чтобы поднимать руку на беззащитных. Аластор сжал челюсти, его лицо скривилось, словно он пытался проглотить горькую пилюлю. Слова Альфонса били точно в цель, проникая сквозь броню его гнева. — Весь этот гнев, это саморазрушение... — Альфонс выпрямился, держа в руках пригоршню осколков, которые, казалось, символизировали разбитый мир графа. Его взгляд был прямым и пронзительным. — Это потому, что вы не можете найти её. Потому что вы... любите её, граф. В комнате повисла оглушительная тишина. Аластор вздрогнул, словно от удара. Слово "любовь" прозвучало в этом кабинете, словно чужеродное тело, непривычное, почти оскорбительное для него. — Что?! — Аластор резко отшатнулся, его голос снова наполнился угрозой, но теперь в нем чувствовалась растерянность. — Ты смеешь?! Это не... — Смею, граф. Потому что это правда, — Альфонс посмотрел прямо в глаза Аластору, его взгляд не дрогнул. — Вы можете называть это привязанностью, собственничеством, чем угодно. Но именно потеря того, что вы цените, что пробудило в вас... человеческое, пусть и болезненное, чувство, заставляет вас так страдать. Вы влюблены в Чарли. И ваша гордыня не позволяет вам признать это. Вам нужно принять свои чувства. Аластор медленно опустился в кресло, из которого ранее вырвал подлокотник. Его голова упала на спинку, глаза были закрыты. Слова Альфонса, такие простые и такие разрушительные, медленно проникали в его сознание, вытесняя пьянящий туман ярости. Любовь. Он? К этой... служанке? Эта мысль была чудовищна и одновременно... необъяснимо верна. — Вы сидите здесь, мой господин, разрушая все вокруг, ожидая, что кто-то другой принесет вам готовое решение, — продолжал Альфонс, медленно подходя к камину, чтобы выбросить осколки в золу. — Но если вы действительно любите её, если она вам так дорога, как никто другой... то вам нужно найти ее. Самим. Не сидеть без дела и ждать. Вы всегда добивались всего сами, граф. Действуйте. Повисла долгая, давящая тишина. В кабинете было слышно лишь потрескивание огня. Аластор медленно открыл глаза. Ярость сменилась в них горьким озарением, а затем — холодной, расчётливой решимостью. Он смотрел на Альфонса, который стоял перед ним, невозмутимый и верный. — Вы правы, Альфонс, — голос Аластора был низким и ровным, без тени былого безумия. Он был тих, но в нем чувствовалась новая, пугающая сила. Он поднялся, его взгляд был сосредоточенным и опасным, но уже не направленным на разрушение. — Благодарю вас. За вашу... прямоту. И за вашу верность. Альфонс коротко поклонился, на его лице впервые за вечер промелькнула едва заметная тень облегчения. Он знал, что его господин, наконец, услышал. И это было только начало.

***

Ночь в особняке графа Аластора была непривычно тихой. Ярость, что полыхала в нем последние дни, постепенно угасала, вытесняемая холодной, но пронзительной ясностью. Слова Альфонса, словно острые лезвия, пронзили толстую броню его гордыни и отстраненности. "Вы влюблены в Чарли." Это звучало как ересь, как самое нелепое обвинение, но с каждым вдохом, с каждым биением его сердца, эта мысль пускала корни, становилась невыносимо, отвратительно правдивой. Аластор сидел в своем изувеченном кабинете, обломок хрустального графина, все еще лежащий на полу, отражал тусклый свет камина. Он прислонился к холодному спинке кресла, прикрыв глаза. Образ Чарли – такой яркий, такой живой, даже в момент ее отчаяния – всплывал перед ним снова и снова. "Влюблен? Я? Граф , влюблен в... служанку?" Он всегда считал чувства слабостью, а любовь — уделом глупцов. Женщины в его жизни были лишь приятным развлечением, временным способом удовлетворить низменные инстинкты или укрепить социальное положение. Их было много – красавиц, светских львиц, дам из знатных родов. Он одаривал их вниманием, подарками, но никогда не чувствовал ничего, кроме преходящей симпатии или скуки. Их улыбки были масками, их разговоры — пустым звоном. Ни одна из них не затронула его душу, не заставила сердце биться быстрее, не вызвала этого пронзительного, сводящего с ума желания обладать, защищать, даже если оно проявлялось в его искаженной, собственнической манере. Но Чарли... Он вспомнил тот день, когда ее привезли. Маленькая, испуганная девочка с огромными, полными мольбы глазами. Ей было всего пять лет. Он мог бы просто отмахнуться от прошений ее матери, отправить их прочь. Но что-то в ней, в ее хрупкости, в ее несгибаемом духе, который уже тогда просвечивал сквозь страх, зацепило его. Это было не просто милосердие, нет. Это было любопытство, и что-то более глубокое, нечто, что он тогда не мог, да и не хотел называть. Он взял ее. Взял как собственность, да. Но уже тогда она была не просто еще одной вещью. Он начал понимать, что привязанность, которую он испытывал к ней, росла с каждым годом, трансформируясь из чувства ответственности, затем собственничества, а потом... в нечто совершенно иное. Он вспомнил, как обучал ее этикету, истории, как давал ей книги, требуя пересказов. Почему он тратил на нее столько времени? Почему ему было интересно видеть, как ее ум расцветает, как ее детская любознательность превращается в остроту мысли? Это было не ради практической пользы для служанки. Это было для него. Он хотел, чтобы она была... особенной. Его особенной. А потом она выросла. Из девочки-подростка она превратилась в прекрасную молодую девушку, полную огня и жизни. И тогда его чувства, подавляемые и отрицаемые, вспыхнули с новой силой, сметая все его рациональные доводы. Танцы. Эти уроки танцев, когда он держал ее в своих руках, чувствовал ее тепло, ее дыхание, ее смущение. Каждый танец был шагом в бездну, которую он сам себе вырыл. "Первая ночь..." Аластор сжал кулаки. Этот момент был самым болезненным. Он помнил ее слезы. Ее испуг. Он видел ее сломленность, но тогда его собственническая гордость, его слепая эгоистичная натура не позволила ему увидеть ее боль. Он взял то, что считал своим по праву, не спрашивая, не давая ничего взамен, кроме своего "покровительства". Он не сказал ей ни слова о том, что она для него значит. Он не объяснил, что ее красота, ее ум, ее самоотверженность сделали ее не просто служанкой, а центром его мира, пусть он сам и не осознавал этого. "Он был во всем виноват." Он сам оттолкнул ее, запер ее, как ценную вещь, которую боится потерять. А потом, когда появилась Мимзи – яркая, подходящая ему по статусу – он позволил слухам распространяться, не думая о том, что чувствует Чарли. Он был слеп, поглощен своим контролем и своей надменностью. И она убежала. Сбежала от него, от его жестокой, слепой "любви". Тяжелый вздох вырвался из его груди. Альфонс был прав. Он был влюблен в нее, с самого начала. Влюблен в той странной, извращенной манере, в которой он, Аластор, вообще был способен любить. И эта любовь теперь жгла его изнутри, не давая покоя. Он поднялся. Его глаза, прежде полные безумной ярости, теперь горели холодной, стальной решимостью. Ярость не ушла полностью, она просто трансформировалась, став топливом для действия. Ему не нужны были ни лакеи, ни сыщики. Это было его дело. Аластор распахнул дверь кабинета. Альфонс, словно призрак, стоял в коридоре, его глаза были полны ожидания. — Альфонс, — голос графа был низок, но абсолютно спокоен. — Прикажите собрать мне дорожную сумку. И подготовьте коня. Альфонс склонил голову, его старые глаза внимательно изучали лицо господина. — Куда вы направляетесь, граф? Аластор медленно натянул перчатки, его взгляд был устремлен куда-то за пределы стен особняка, на широкие просторы Нового Орлеана и за его пределы. — Я уезжаю. Завтра на рассвете. И не вернусь, пока не найду ее. Сам.

***

Через несколько дней Чарли уже не просто привыкла к огромному особняку графа Вокса – она научилась двигаться по нему с удивительной грацией и эффективностью, будто родилась для этой работы. Ее руки, поначалу неуклюжие, теперь ловко справлялись с пылью веков, полировали антикварную мебель до зеркального блеска и наводили идеальный порядок, удивляя даже самых скептически настроенных слуг. Чарли ощущала тихую гордость за свои успехи, хотя усталость накапливалась к концу каждого дня. Сегодняшний вечер не был исключением. Сумерки уже сгустились за окнами огромной столовой, и лишь последние отблески заката пробивались сквозь высокие окна, бросая длинные тени на массивную мебель. Чарли заканчивала убирать со стола после ужина графа. Звон фарфоровых тарелок и мягкий стук серебряных приборов эхом отдавались в тишине комнаты. Воздух все еще хранил тяжелый аромат дорогого вина и жареного мяса. Она наклонилась, чтобы собрать последние крошки с идеально отполированной поверхности стола, когда внезапно почувствовала чье-то присутствие за спиной. Не успела она выпрямиться, как сильные пальцы легли ей на талию, а затем притянули к себе. Сердце Чарли испуганно подпрыгнуло к горлу. —Чарли, — прозвучал низкий, бархатный голос Вокса, совсем близко, у ее уха. Его дыхание опалило кожу на шее, а от него самого исходил терпкий запах сигар, дорогого коньяка и чего-то властного, почти хищного. —Я смотрю, ты стала такой искусной... Как мне повезло, что такая жемчужина оказалась в моих руках. Пальцы на ее талии сжались сильнее, прижимая ее плотнее к его телу. Чарли почувствовала холодную кожу его перстней сквозь тонкую ткань своего платья. —Милорд , пожалуйста...— выдохнула Чарли, пытаясь отстраниться. Она уперлась руками в стол, но он был слишком силен. Его бедро прижалось к ее, и она почувствовала его тяжесть. —Пожалуйста, что?— прошептал он, его голос был полон скверного предвкушения. Его свободная рука легла на затылок Чарли, сильно, не давая ей отстраниться, и он наклонился. Она едва успела вскрикнуть, как его губы грубо накрыли её рот. Поцелуй был жестким, требовательным, с привкусом коньяка. Чарли задохнулась от возмущения и отвращения, пытаясь отвернуться. Но он держал ее крепко. —Аластор, должно быть, очень зря тратил свое время, обучая тебя всем этим мелочам, — прорычал он, оторвавшись на мгновение, чтобы сказать это, но все еще удерживая ее лицо в своих руках. Его глаза горели темным огнем. —Он не зря учил тебя быть такой... покорной, не так ли? Он, видимо, надеялся, что ты будешь прислуживать ему, но вот незадача, теперь ты здесь, и эти навыки пригодятся мне совсем для других вещей. Например, для того, чтобы стать моей самой послушной игрушкой. Он снова попытался поцеловать ее, но Чарли отчаянно забилась, дергая головой, пытаясь высвободиться. Слезы отчаяния выступили на глазах. —Нет! Отпустите меня!— прокричала она, ее голос был тонким и дрожащим. Отвращение и паника захлестнули ее. Его хватка на талии стала еще крепче, а другая рука скользнула по ее боку вверх, к ребрам, заставляя ее вздрогнуть. В этот момент, словно по волшебству, дверь столовой слегка приоткрылась, и в проеме показалась седая голова старого дворецкого Генри. Он мягко откашлялся, его голос был абсолютно ровным, но в нем слышалась нотка срочности, которую невозможно было игнорировать. —Ваша светлость?— произнес Генри, словно только сейчас заметил их присутствие. —Приношу свои глубочайшие извинения за вторжение, но дело не терпит отлагательств. Срочная телеграмма от министерства. Ваше немедленное отбытие. Карета уже подана. Граф Вокс застыл. Его тело напряглось, словно сдерживаемая буря. Он медленно повернул голову к Генри, его глаза сузились до ледяных щелочек. На мгновение Чарли показалось, что он вот-вот сорвется, но дворецкий стоял невозмутимо, выдерживая его взгляд. С глухим рычанием, которое, казалось, вырвалось из самой его груди, граф Вокс резко отпустил Чарли. Девушка отшатнулась, едва не упав, и инстинктивно прижала руки к груди, пытаясь поправить сбившуюся одежду и прикрыть расстегнувшиеся пуговицы на блузке. Граф, не удостоив ее больше ни единым взглядом, резко развернулся и двинулся к выходу. —Проклятье!— прошипел он сквозь стиснутые зубы, проходя мимо Генри. —Я же ясно сказал, чтобы меня не беспокоили! —Приношу свои извинения, ваша светлость. Но это дело государственной важности и вашей личной репутации, — спокойно ответил Генри, слегка склонив голову. Граф Вокс остановился в дверях, бросив быстрый, полный угрозы взгляд через плечо на Чарли. Этот взгляд недвусмысленно обещал продолжение, когда он вернется. Затем он резко вышел, его тяжелые шаги быстро удалялись по коридору. Дворецкий Генри задержался на мгновение. Его взгляд скользнул по бледной, дрожащей Чарли, отмечая ее растрепанный вид. В его глазах мелькнуло что-то похожее на молчаливое сочувствие, но он тут же отвел взгляд. —Надеюсь, вечер был продуктивным, мисс Чарли, — тихо произнес он, прежде чем закрыть за собой дверь, оставляя девушку одну в огромной, внезапно ставшей пустой и холодной столовой. Чарли медленно сползла на ближайший стул, ее колени подкосились. Она дрожала, как осиновый лист, и на глаза навернулись новые слезы, теперь уже от облегчения, смешанного с ужасом. Запах графа все еще витал в воздухе, словно призрак, напоминая о случившемся. Она была в безопасности... на данный момент. Но обещание в его глазах не оставляло сомнений: это была лишь отсрочка. Чарли сидела на стуле в опустевшей столовой, сгорбившись, словно пытаясь слиться с мраком комнаты. Ее тело сотрясала крупная дрожь, слезы текли по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки на коже. Воздух все еще казался спертым, тяжелым от отвратительного запаха графа Вокса – смеси табака, дорогого коньяка и чего-то едкого, хищного. Она прижимала ладони к губам, будто пытаясь стереть его прикосновение, но воспоминания о жестком поцелуе и властных словах жгли кожу, обжигая ее изнутри. В этот момент дверь столовой распахнулась, и в проеме появилась Вэгги. Услышав приглушенные всхлипы и ощутив тревожную тишину, она бросилась вперед. Ее лицо, обычно непроницаемое, исказилось от беспокойства, когда она увидела Чарли. —Чарли!— воскликнула Вэгги, бросаясь на колени рядом с ней. Она осторожно положила руки на плечи Чарли, пытаясь заглянуть ей в глаза. —Что случилось? Ты... ты вся дрожишь! Чарли подняла на нее полные слез глаза, не в силах вымолвить ни слова, лишь указывая дрожащей рукой в сторону, куда ушел граф. Вэгги проследила за ее взглядом, и ее черты лица затвердели, принимая привычное выражение суровой решимости. —Он... он приставал к тебе, да?— голос Вэгги стал на тон ниже, в нем проскользнула мрачная догадка, подтвержденная состоянием Чарли. Чарли смогла лишь кивнуть, прижимая ладони к лицу. —Он... он целовал меня... и говорил... говорил про Аластора... Вэгги тяжело вздохнула, крепче сжимая ее плечи. Она не была удивлена, лишь глубоко расстроена. —Я же предупреждала тебя, Чарли, — тихо произнесла Вэгги, ее голос был полон болезненной мудрости. —Я говорила тебе, что у графа Вокса... свои, особые принципы. Свои... привычки. Он не из тех, кто считается с чужими желаниями, когда дело касается его прихотей. Ему плевать на кого-то, кроме себя. Это... это часть жизни в этом доме, Чарли. Чарли подняла голову, в ее глазах мерцала надежда на понимание, на то, что она не одна в этом. —Вэгги... — прошептала она, ее голос едва слышался. —Неужели... неужели и он к тебе приставал? Неужели... ты тоже... Веги посмотрела на нее, и в ее глазах мелькнула тень чего-то похожего на отвращение, а затем – жесткая решимость. —Нет, Чарли, — твердо сказала Веги, отводя взгляд. —Ко мне – нет. Я знала, как держать дистанцию. Я знала, что мне нужно делать, чтобы он не посмел. И ты должна это понять. Если ты хочешь здесь остаться, — Вэгги взяла руки Чарли в свои, сжимая их крепко, —если ты хочешь выжить в этом доме, уберечь себя, свое положение... то тебе придется научиться повиноваться. Глаза Чарли расширились от ужаса. —Повиноваться?— повторила она, словно это слово было чужим и отвратительным. —Да, повиноваться, — подтвердила Вэгги, ее голос был безжалостно прям, но без злобы. Это была суровая реальность. —Этот особняк – его мир. Его правила. Если ты будешь сопротивляться... он просто сломает тебя. Или выкинет на улицу, и тебе некуда будет идти. Тебе придется принять его условия. Играть по его правилам. Если ты хочешь здесь остаться и иметь крышу над головой, тебе придется... научиться быть покорной. По крайней мере, когда он рядом. Чарли отпрянула от Вэгги, ее глаза потускнели, а взгляд устремился в пустоту. Внутри неё все переворачивалось. Слова графа Вокса о том, что Аластор не зря ее чему-то учил, эхом отдавались в голове. Внезапно она поняла, что упустила из виду. —Я... я такая дура, — прошептала Чарли, и в ее голосе прозвучало отчаяние, которое даже Веги не слышала прежде.—Я зря... зря от него убежала. Вэгги нахмурилась. —От кого? От Аластора? —Да, —Чарли медленно подняла на нее полные боли глаза. —Он... он был строг, да, и порой пугал своей... властностью. Но он никогда бы... никогда бы не посмел так со мной поступить! Он... он ценил мое уважение, а не мое тело!— Ее голос дрогнул, и она снова закрыла лицо руками.—Я думала, это свобода... я думала, я сбегу от его контроля. А оказалось, я пришла в логово к настоящему чудовищу. Он... он был лишь тенью того, что творится здесь. Я была слепа. Я зря убежала от графа.—Чарли всхлипнула, и ее голос стал едва слышным. —Я... я скучаю по нему, Вэгги. По его строгости, по его... защите. Он никогда не позволял никому меня обидеть. А теперь... теперь я тут совсем одна.— Она покачала головой, отгоняя нахлынувшие эмоции. —Но это глупо. Я не могу на это надеяться. Он... он ведь меня забыл. Я уверена, он давно уже с Мимзи. Наверное, они уже готовятся к свадьбе. Такая красивая пара. А я... я лишь ошибка, которую он стер из памяти. Вэгги молчала несколько мгновений, позволяя Чарли выплеснуть боль и горечь. Она понимала, что для Чарли это был момент горького прозрения, смешанного с глубоким сожалением. —Чарли, сейчас не время жалеть о прошлом, — наконец произнесла Веги, снова крепко беря Чарли за руки. Ее тон был настойчивым, но в нем проскальзывала мягкость, почти сострадание. —Что сделано, то сделано. Ты здесь. И тебе нужно научиться жить по этим правилам. Или тебе придется искать другое место, а это будет куда труднее. Сейчас пойдем. Тебе нужно умыться. Соберись. Не давай ему увидеть, что ты сломлена. Он питается этим. Чарли чувствовала, как последние остатки ее наивности и надежды рассыпаются в пыль. Слова Вэгги были холодной, жестокой правдой, от которой хотелось кричать. Она понимала, что Веги права, что это единственный способ выжить в этой золотой клетке. Но мысль о покорности, о том, чтобы позволить графу Воксу взять ее, сломать ее волю, была невыносима. Однако альтернатива – оказаться на улице, совершенно одной – была еще страшнее. Медленно, дрожащими руками, Чарли потянулась и обняла Вэгги, пряча лицо в ее плече. Вэгги крепко обняла ее в ответ, и в этот момент, в их молчаливом объятии, Чарли почувствовала себя не такой одинокой в этом ужасном, но теперь таком знакомом особняке, разрываясь между ужасом, безысходностью и острой тоской по тому, кого она покинула.