Проклятие и надежда

Я проснулся с ощущением, будто кто-то выжег меня изнутри. Вся жизнь — одна сплошная каша из боли, разочарования и безысходности. Сегодня утром всё было особенно тяжело. Только недавно я разобрал вещи — и снова пришлось делать это. Как будто я не могу остановиться. Сал Фишер - шестнадцатилетний парень, худощавый и невысокого роста, словно тень среди сверстников. Его голубые волосы до плеч — его единственная яркая черта, которую он обычно собирает либо в один высокий хвост, либо в два аккуратных хвостика по бокам головы. Взгляд его — холодный и отстранённый, словно он давно научился скрывать свои чувства за маской спокойствия. Лицо Сала — это его рана и его история. В детстве произошёл инцидент, и с тех пор на его лице остались шрамы — следы боли и страха. Искалеченные губы без контура, искажённое лицо, изуродованное шрамами, глубокими, тянущими.. Один глаз — протез, заменяющий утраченный глаз — холодный и безжизненный, как зеркало его внутреннего мира. На лице у него керамическая маска-протез, которая скрывает всё: боль, страх и прошлое. Внутри он — тихий и спокойный, почти малодушный в своей замкнутости. Его характер окрашен переходным возрастом: иногда он проявляет скверность или раздражение, словно пытается защититься от мира. В школе его часто травили сверстники — это оставило след в душе мальчика: он привык прятать свои чувства за холодной маской равнодушия. Он — не герой и не жертва. Он просто есть — со своей историей боли и надеждой на то, что однажды всё изменится. — Блядь, вечером меня тут уже не будет… — прошептал я себе под нос, вставая с кровати. Почесал затылок, взял протез, который заменил мне искалеченное лицо— и направился в ванную. Взгляд в зеркало: голубые волосы, усталое подобие лица без одного из глазных яблок, части носа и разорванной губы. В каких нибудь сопливых драмах меня описали как просто искалеченного мальчика, с пухлыми губами и жизнью в глазах... Но это не так. Искалеченные губы еле находили свой родной контур, шрамы стягивали кожу и ныли, каждая сухая часть раз за разом шелушилась и кровоточила. Это не лицо... Это гнёт моей души, истерзанной так же. И вот, глядя в зеркало я видел это лицо... Без шрамов, как в детстве...которое когда-то было моим. Вдох-выдох. — Ну ты и красавчик, Фишер… — произнес я сквозь тяжёлое дыхание, умываясь холодной водой. Аккуратно вытерся полотенцем и начал приводить себя в порядок: расчесался, завязал два хвостика и вставил протезированное глазное яблоко себе в его орбиту, а после надел и керамическое подобие лица, которое огораживало прохожих от отвращения и чувства тошноты. Всё это делало меня чуть более живым — хоть на минуту. Выходя из ванной, я заметил отца у двери. — Доброе утро, пап… — тихо сказал я. — Доброе… — он выглядел уставшим, даже грустным. — Ты уже собираешь вещи?.. — его голос был тихим, словно он сам не верил в то, что говорит. — Да… Уже собираюсь. — Хорошо. Заеду за тобой в четыре. Будь готов, пожалуйста. — Ясно. Удачи… — ответил я и услышал его шаги за дверью. Наплевав на завтрак, включил музыку погромче и принялся собирать свои вещи. Муторно было всё это делать: половина уже лежала сложенной, а остальное — всё равно оставалось много. Я сидел на полу в своей комнате, вокруг разбросаны вещи — часть уже сложена, часть всё ещё валялась без дела. В руке держал старый чемодан, который собирался заполнить до отказа. В голове крутились мысли: «Ну всё, пора уезжать. Навсегда?» Каждая вещь — напоминание о прошлом, о тех днях, когда всё было проще и яснее. Теперь всё это — только груз, который нужно оставить позади. Я чувствовал, как внутри поднимается тяжесть — и одновременно облегчение. Время уходить. Время начать новую жизнь или просто сбежать от всего этого ада. Вздохнул глубоко и продолжил собирать, словно пытаясь хоть немного контролировать хаос внутри себя. — чёрт побери , эти шмотки кончатся когда-нибудь или нет?!— вздохнул я на кровати, глаза ищущие телефон и одежду. — Надо позвонить отцу… — пробормотал я себе под нос, набирая номер на джинсах с прорезанными коленками и борцовке, которая оголяла шрамы на плечах, переходящими на грудь. — Пап? — Да, Сал? Что случилось? — услышал голос Генри по телефону: он ехал в машине, слышался шум мотора. — Я собрал вещи. Мне выходить? — Да-да… Скоро буду за тобой. Выходи уже. Я сбросил трубку и взглядом окинул комнату. "Ну вот и всё" - пронеслось у меня в голове, и я направился в сторону выхода. Когда я стоял на лестнице, видя заведённую машину, только крик отца поотдаль заставил меня прийти в себя. — Сал! Грузись! Нам пора ехать! Я молча загрузил вещи в багажник и сел на заднее сидение. Наушники в уши — металл на всю катушку — и я задремал…