Чёрт

      Поздней осенью ветер особенно сильно раздувал мои неаккуратные и неухоженные патлы. На прошлой неделе погода была приятнее — тогда волосы спокойно и ритмично подавались лёгкому бризу. Тогда прохладный — не как сейчас, обжигающе ледяной, сухой и мерзкий — ветерок приятно освежал мою голову.       Я поскорее накинул капюшон и быстрым шагом направился через арку под жилым домом. В раннее, тёмное утро лишь в нескольких окнах серых панелек загорался свет. Зайдя за арку, я оставил потрескавшиеся и печальные многоэтажки позади и повернул за одинокий ларёк пивнушки.       Двинув за очередной переулок городских джунглей, я вышел на пешеходный переход. Вместе со мной, я и автобус поспешили к остановке. Автобус, как это и случается, быстрее меня добрался до точки назначения. И конечно, как это и случается, не стал меня дожидаться.       Вполне очевидно, что в тот день на собеседование уже не успел бы. Может Вам показаться, что это произошло из-за того, что автобус уехал без меня — не дождавшись. Я, в противовес, скажу так: было бы очень странно, если он стал бы меня там ждать. И странно это было бы не потому, что согласно закону подлости автобусы уезжают в последний момент, не дожидаясь тебя.       Странно это было бы потому, что обычно автобусы не ожидают валяющиеся на земле тела сбитых людей. Мне "посчастливилось" стать одной из жертв автомобильной катастрофы.       Тогда моя жизнь перевернулась с ног на голову — в тот день, 12 ноября 2014 года. Эта дата врезалась мне в голову, оставив глубокую печать, шрам в моей памяти.       Я не стану описывать подробно, что я пережил и какие последствия остались внутри меня и на моём теле. Есть на то три причины:       а) Это мерзко. И отвратно, даже для такого спокойного человека, как я;       б) Даже если бы меня самого это не отталкивало, я бы не смог счесть и рассказать вам все свои увечья. Я более чем уверен — низкоквалифицированные врачи и специалисты моего бедного и тусклого городка не выявили всё, что могли бы;       в) Всё равно мне осталось не долго жить.       Однако, не смотря на травмы, инвалидность и прочие радости жизни, моя повседневность приобрела новые краски.       Я хорошо помню столкновение. Вспоминаю тот миг по несколько раз на день — неосознанно. Сначала, будучи шокированным недавними событиями, я сразу подумал: это приступы ПТСР. Вообще, такие действительно были: но ими одними моя жизнь не была бы такой "яркой и экзотичной", и позже я начал различать существенное и истинное от сверхъестественного.       Если бы Вы были моим другом, то прекрасно знали бы, что я очень люблю писать. Когда я пишу любой текст, я словно... набираюсь сил и чувствую насыщение, удовлетворение. Я и моё сердце расцветаем в эти чудные моменты потому, что с помощью букв, слов, метафор, эпитетов я могу с абсолютной точностью выразить свои переживания и чувства. Пусть я и не был признанным писателем и свои произведения я бы не счёл даже на "хорошем" уровне, я всё равно наслаждался своим небольшим хобби и миниатюрной фан-базой в интернете.       Но вернёмся к моей текущей, прежней жизни. Или, вернее, к той, которую мне удастся до Вас довести. Скажу кратко — времени у меня осталось совсем немного. Чуть больше половины, кажется, я потратил уже сейчас. Это грустно.       Что лучше? Писать так, как мне нравится — с оборотами, литературными приёмами, богатыми эпитетами абзацы, но без внятного и чёткого конца к сие действу? Или сухо и кратко изложить события, точно успев к сроку?       Придётся оставить эти рассуждения для Вас. Горько как от того факта, что моя жизнь подходит к концу, так и от того, что моя участь заключается в броске своеобразной монеты — мне нужно идеально приземлить её ребром. Давайте пока отойдём от лично моих проблем — и перейдём непосредственно к повествованию.       Мне — может, и Вам тоже — повезло, что у меня толком нет друзей. Иначе бы Вы не прочитали ни этот, ни мои, ни любые другие рассказы вообще. Дело в том, что моё состояние ухудшалось с каждым днём, и едва ли это было связано с моим отвратительным состоянием или с шестизначным долгом за поддержание жизнеобеспечения на моём счету.       Каждый раз, когда я садился писать после той автокатастрофы, я словно отрывал часть своего сердца — будто писал кровью, нежели чернилами. Вкладывая свою жизнь в слова на бумаге, я обрёл в себе чудную способность.       Любые мои текста превращались в жизнь.       Я понял это не сразу: и слишком поздно. В частности тогда, когда я увидел за окнами своего госпиталя дронов и прохожих с громоздкими устройствами на голове. Стало дело совсем хуже тогда, когда медсестра с подобным устройством настаивала на установке такого же прибора на мою голову вместе с вживлением чипа...       Хорошо, что я смог тогда стереть свои записи карандашом. Тот рассказ Вы можете вычитать позже, в электронном виде, а пока — время тикает, мне нужно дописать этот.       Несмотря на достаточно опасный потенциал и моё в общем тревожный и пессимистичный настрой в этом затухшем, болезненном кабинете, моя рука не отрывалась от записной книжки. Другая опасность поджидала меня за углом — карандаш был утерян. Осталась лишь ручка. Права на ошибку у меня больше не было: как бы не старался я перечеркать написанное, от новой действительности я не мог избавиться. Если так подумать, то те, кто были (или пытались быть) писателями, переживали не одну жизнь. Меня эта участь тронула в ином, более глубоком аспекте.       Конечно, я пробовал просто не писать и отгородить себя и окружение от возможной опасности. Однако, какую бы силу я не прикладывал — мне никогда не удавалось отгородить себя от писательства. С каждой буквой я чувствовал, как коррозируется реальность, как я отбавлял каждую минуту своей жизни и как... как мне было чертовски приятно. Любые мысли избавиться от книжки с ручкой не то, что бы даже не увенчались успехом — они перекрывались непонятной тьмой, будто что-то подсознательное и неосознанное меня отгораживали от таких идей.       Сложив последние силы в кулак, я закрыл свои глаза — предварительно убрав книжку с ручкой на тумбочку рядом. Как бы сильно я не держал свои веки закрытыми, я ощущал в необыкновенное жжение — оно расползалось горячим керосином по глазным яблокам.       Я знаю, что будет дальше.       Я не открываю глаза.       Я сжал свои веки сильнее.       Я не открываю глаза.       Я чувствую, как пожар распространяется по всему моему телу.       Я не открываю глаза.       Я, мои мышцы и кости изнемогают от боли.       Я НЕ ОТКРЫВАЮ ГЛАЗА.       Я кричу так, что разрывается горло.       Я НЕ ОТКРЫВАЮ ГЛАЗА.       Я не смог выкрикнуть и звука — пустой и негласный крик так и останется неуслышанным.       Я НЕ ОТКРЫВАЮ ГЛАЗА.       Я, кажется, умер бы от болевого шока прямо сейчас. Всё моё тело будто бесконечно перемалывают в мясорубке.       я не открываю глаза.       Даже сквозь закрытые глаза я вижу.       я не открывал глаза.       Я вижу, как она загорается.       я не открывал глаза.       Спичка зажглась — раз. Больше нет смысла бежать.       Я медленно и неспеша открываю глаза. Быстро пытаюсь схватить записную книжку с ручкой, но последняя выскальзывает из моей поспешной и неаккуратной хватки и укатывается под койку. Чёрт её подери — и меня, рукожопа, вместе с ней.       Бережно сняв с себя капельницу, я хотел было встать с койки, но мои ослабевшие и бессильные ноги подкосились: я упал вялым, беспомощным телом на чистый кафель.       Явно не мягкое падение привело меня в чувство. В нос ударил резкий запах препаратов и лекарств, которые были неаккуратно расположены на стойке неподалёку. Своими немощными руками я, дрожа от болезненного бессилия, кое-как встал на колени. Обернувшись, я пополз под свою койку в поисках ручки.       К моему счастью, она обнаружилась быстро. Проблема заключалась в том, что обнаружил её не я один.       Схватившись за ручку и попятившись назад, я увидел, как из-за тумбы — вернее, из под её тени —на прежнее место ручки потянулась длинная, худощавая шестипалая чёрная рука.       Моё сердце содрогнулось не столько от страха, сколько от внезапности. От страха содрогнулось оно тогда, когда я услышала громкий, нечеловеческий и бросающий в холодный пот чудовищный рёв. Содрогнулось сердце в последний раз тогда, когда я осознал суть и причины произошедшего. Людям, как и мне самому, стоит следить не только за своим языком, но и за тем, что мы пишем...       Будучи слабее новорождённого котёнка, я ползком поспешил из под койки. За собой я слышал быстрые, чудовищные и леденящие дух вдохи и выдохи мерзкой твари. Любопытство и желание описать чудище сжирало мой разум вместе с ужасом и страхом. Оставив свою сознательность и способность отдавать отчёты о своих поступках, я повернул голову и окончательно оцепенел. Оцепенел бездвижной статуей, пока чёрт не подошёл ко мне вплотную.       Силуэт длинного, костлявого монстра предстал передо мной в последний раз. Еле различимый вселяющий ужас лик приблизился ко мне. Тварь внимательно оглядела меня, моргая грязными и жёлтыми глазами. Существо разинуло рот. Я ощущал на своём лице обжигающее холодом дыхание чёрта. Спустя секунды он обхватил плечи своей мерзкой и крепкой хваткой — моему взору представились его острые ряды клыков и зубов. Слюня, стёкшая на мою книжку, подсказывала о желании твари сожрать меня с потрохами.       Я закрыл глаза в последний раз — и моя рука своевольно записывала мысли.       В закрытых глазах я вижу её.       Спичка догорает — два.       Образ — мое тело, но будто оно и не моё вовсе, где-то вдалеке — берёт в руки эту спичку, поднеся её под записную книжку.       Спичка сгорела — три.       И на этом мог бы быть конец, но... но тело — или я? — решили, что это чудище сгорит вместе со мной.       Сгорают страницы, чернила — четыре.       Меня и чёрную тварь сжирают языки пламени. Вместе с нами — сгорают книга и помещение. Потолок и стены рушатся, пожарная сигнализация оглушительно трубит, перекрывая ахинею переплёта чудовищного визга чёрта и моего рёва болезненной агонии.       Это конце. Для нас вдвоём и мира сего.       После наш останется... лишь пепел.       Пять.