Neck and neck

Запах горячей резины, масла и стресса висел в воздухе боксов Ред Булл плотным одеялом. Ферстаппен, сняв шлем, тер виски. Только что закончилась вторая свободная практика в Монреале, и тревога, как назойливая оса, жужжала у него под черепом. Все из-за него. Шарль Леклер. Проклятый Монегаск. Их «недолюбливание» было легендой паддока. Не просто здоровая конкуренция, а грызня, доходящая до опасной черты. Вспомнилась Испания их колеса сцепились в шикане, вышвырнув обоих в гравий под вой сирен. Вспомнилась Бразилия перепалка по радио, перешедшая в ледяное молчание на пресс-конференции, где их взгляды могли бы прожечь сталь. Шарль с его безупречной улыбкой для камер и стальными глазами на трассе. Макс ненавидел эту двойственность. Боковым зрением он уловил движение у входа в боксы Феррари. Шарль. Он зашел не просто так, а туда в зону смены покрышек, святая святых механиков, место, где секунды решают судьбы. Он что-то сказал главному механику, тот засмеялся. Шарль обернулся, его взгляд скользнул по Максу недолгий, оценивающий, с легкой, едва уловимой усмешкой в уголках губ. Как будто знал, что наблюдают. Как будто специально. Весь оставшийся день Макс провел как на иголках. Каждая мысль о настройках болида, о данных телеметрии натыкалась на этот образ: Шарль в красном комбинезоне, этот взгляд, эту усмешку. Что он задумал? Почему именно сейчас? На брифинге с инженером Джанпьеро Макс был резок, почти груб, перебивал, требовал невозможного. Его обычно железная концентрация дала трещину. Вечер в отеле был серым. Макс лежал на кровати, в номере горел только приглушенный ночник, отбрасывающий длинные, ползучие тени по стенам. Звуки города –далекий гул, сирена – казались приглушенными, как из-под воды. Он пытался выкинуть Леклера из головы, но тот сидел там, как заноза. Дзынь-дзынь. Звонок в дверь резкий, наглый. Макс замер. Он знал. Сердце бешено заколотилось не от страха, от ярости и чего-то еще, темного и липкого. Он встал, босиком подошел к двери, распахнул ее. Шарль. Весь вид кричал о беспорядке. Рубашка навыпуск, волосы в беспорядке, глаза мутные, но горели странным, нездоровым блеском. От него разило дорогим виски. — Ферстаппен, – выдохнул он, голос хриплый, слова сползали одно на другое. — Победил... опять. Ты всегда везде первый? Даже в этом? — Макс хотел захлопнуть дверь, выругаться, но Шарль уже ввалился внутрь, пошатываясь. Он толкнул Макса в грудь, заставив того сделать шаг назад. — Знаешь, что мне снится? – Шарль приблизился так близко, что Макс почувствовал запах алкоголя и его дорогого одеколона, смешавшийся в дурманящую смесь. — Снится, как ты ломаешься. Как этот твой железный контроль... рассыпается в пыль. И я стою и смотрю. — Макс схватил его за предплечье: — Леклер, ты конченый, выметайся! — Но Шарль не сопротивлялся. Наоборот, его свободная рука скользнула вниз, по груди Макса, животу, к поясу спортивных штанов. В его мутных глазах было что-то гипнотическое, опасное и невероятно сексуальное. — Хочу почувствовать... – прошептал он, голос вдруг став низким, интимным, хотя слова были отравлены алкоголем и злобой. – Что у тебя внутри. Что делает тебя машиной. Хочу сломать это. — Прежде чем Макс успел отреагировать, Шарль опустился на колени. Движения были неуклюжими от опьянения, но решительными. Он стянул штаны и боксеры Макса одним резким движением. Макс ахнул, не от боли, а от шока и внезапного, дикого возбуждения, которое ударило в пах, вопреки всему, вопреки ненависти, вопреки разуму. Шарль не целовал, не ласкал. Он взял. Грубо, почти болезненно, глубоко в глотку, как будто хотел не доставить удовольствие, а доказать что-то. Доказать, что может. Доказать, что у Макса есть слабое место. Его руки вцепились в бедра Макса, ногти впились в кожу. Он дышал тяжело, носом, звуки были влажными, животными. Глаза, поднятые вверх, смотрели на Макса вызов, ненависть, и какая-то извращенная жажда. Макс откинул голову, упершись затылком в стену. Он хотел оттолкнуть, вышвырнуть наглеца, но его тело предало его. Волны жара накатывали одна за другой, смешивая ярость с невероятным, запретным наслаждением. Это было осквернение. Унижение. И самое мощное возбуждение в его жизни. Он кончил резко, сдавленно выругавшись, в то горло, которое пыталось его поглотить. Шарль не отстранился, приняв все, потом отпрянул, сглотнув, с выражением странного, пьяного торжества и отвращения на лице. Он поднялся, вытер рот тыльной стороной руки, не глядя на Макса. — Теперь ты знаешь, – хрипло бросил он, шатаясь к двери. — Ты не железный, Ферстаппен. — И вышел, хлопнув дверью. Следующая неделя перед канадской гонкой стала адом. Образ Шарля на коленях, его глаза, полные ненависти и победы, его горячее, агрессивное рту это не уходило. Оно вставало перед глазами на трассе во время квалификации, Шарль взял поул, Макс – второе, звучало в тишине ночи. Макс метался, был резок с командой, груб с инженерами. Его знаменитая концентрация дала глубочайшую трещину. Он пытался заглушить это яростью, агрессивной ездой на тренировках, но тень была сильнее. Гонка. Канада. Последний круг. Макс лидировал, оторвавшись после безупречной, казалось бы, гонки. Шарль второй. Подиум был предрешен. На финальном круге, когда машины замедлились для заезда на финишную прямую и триумфального проезда перед трибунами, Шарль подрулил вплотную. Мир сузился до точки. Кровь ударила в виски с такой силой, что заглушила рев мотора. Все звуки радио инженера, крики трибун, свист ветра отключились. В ушах стоял оглушительный звон, а перед глазами плясал только образ Шарля на коленях, его торжествующий взгляд. Макс действовал на автомате, машина ехала сама. Ярость, чистая, белая, слепая ярость, затопила его. Он не видел трассы, не видел флагов. Он видел его. На финишной прямой Макс, вместо того чтобы сохранить позицию, резко дернул руль в сторону Шарля. Красный Феррари вильнул, избегая столкновения, но потерял долю секунды. Этого хватило. Макс пересек черту первым. Но триумфа не было. Была только пустота и всепоглощающая ярость на самого себя и на него. На подиуме Макс стоял как истукан, едва поднимая тяжелый трофей. Шарль, получив кубок за второе место, улыбался камерам, его лицо было образцом спортивного джентльменства. Когда они сошлись для рукопожатия перед камерами, Шарль крепко сжал его руку, его улыбка не дрогнула, но глаза сказали все: «Ты сорвался. Ты мой.» Стоя возле бокса когда уже все расходились Шарль оказался возле Макса, сзади него, рассматривая его с головы до ног. Камеры были везде, до сих пор, не давая им покоя. Наклонившись к уху Макса тот проговоривает: — Твой вкус до сих пор у меня на губах, Макс. — Макс ничего не ответив просто ушёл, он понимал что Шарль над ним издевается и будет продолжать это делать, но что между ними? Минет тот же самый, это сделано из-за пьяни? После Канады. Макс проиграл следующую гонку в Великобритании с оглушительным треском. Он стартовал плохо, потом врезался в борт на высокоскоростном повороте Copse, пытаясь отыграть позиции с дикой, нерасчетливой агрессией. Его радио молчало он просто выключил его на втором круге. Голоса инженеров, предупреждения команды все тонуло в том же звоне и в навязчивых картинах прошлой ночи. Он ехал как одержимый, не видя соперников, видя только Шарля. Авария была неизбежна. Он выбрался сам, но болид был уничтожен. ДНФ. Ноль очков. Снова агрессия, снова неконтролируемый Ферстаппен и снова это все попадает на камеры. Пресс-конференция после британского Гран-При. Макс, мрачный, с перевязанной рукой, легкое растяжение при ударе, отвечал сквозь зубы. Шарль сиял он выиграл. Когда очередь вопросов дошла до Шарля, его спросили о конкуренции с Максом, о его ошибке сегодня. Шарль улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. Он обвел взглядом зал журналистов, потом медленно, намеренно перевел взгляд на Макса. В его глазах не было злорадства. Была ледяная пустота. И абсолютная уверенность. — Конкуренция – это часть спорта, – начал он мягко, его французский акцент звучал мелодично. — Все совершают ошибки. Макс очень быстрый гонщик. Иногда… —Он сделал паузу, держа Макса под прицелом своего взгляда. — Иногда самая большая скорость нужна не на трассе, а чтобы убежать от самого себя. Жаль, что сегодня Макс не смог найти эту скорость. Надеюсь, он восстановится. — Он не сказал ничего явного. Ни одного намека на Монреаль. Но каждое слово, этот взгляд, эта пауза, все это было публичной поркой. Он продемонстрировал не просто победу на трассе. Он продемонстрировал, что сломал Макса Ферстаппена. Не на трассе. В его же гостиничном номере. Одним пьяным вечером и парой шепнутых слов. Макс сидел, сжимая кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Ярость кипела в нем, но теперь она была беспомощной. Он не мог наброситься здесь. Он не мог ничего доказать. Шарль выиграл их игру. И самым страшным оружием было не его мастерство в болиде, а его ледяное, абсолютное молчание о том, что произошло на самом деле. Макс был пойман в ловушку собственной слабости, а Шарль просто улыбался. И в этой улыбке было больше унижения, чем в любой грубости. Победитель не нуждался в словах. Его молчание кричало громче любого обвинения.

***

Неделя между гонками превратилась для Макса в кошмар наяву. Ярость сменилась глухим, всепоглощающим стыдом и опустошением. Команда ходила на цыпочках, радио молчало без его запросов. Образ Шарля его торжествующий взгляд, его шепот, его пьяная дерзость в номере – преследовал Макса как наваждение. Он тренировался механически, ел без вкуса, спал урывками. Приехав в Монако, город Шарля, Макс чувствовал себя в ловушке. Каждый угол, каждая витрина напоминала о сопернике. Квалификация прошла в тумане, лишь пятое место. Шарль, конечно, взял поул под восторженные крики трибун. Вечер перед гонкой Макс провел в своем люксе отеля с видом на порт. Он не выключил свет, но сидел в кресле, уставившись в темноту за окном, где огни яхт отражались в черной воде. В ушах снова стоял звон, смешанный с тем проклятым шепотом: "Твой вкус до сих пор у меня на губах..." Тук-тук. Тихий, но настойчивый стук в дверь. Макс вздрогнул. Сердце бешено забилось. *Опять?* Ярость вспыхнула мгновенно. Он вскочил, готовый вышвырнуть наглеца вон, разбить ему это самодовольное лицо. Он рванул дверь настежь. Шарль. Но не пьяный, не вызывающий. Он стоял бледный, в простой темной футболке и джинсах, без привычной улыбки. Его глаза, обычно такие уверенные, смотрели на Макса с тревогой и усталостью. В руках он сжимал бутылку дорогой минеральной воды, как щит. — Макс – начал он, голос был тихим, лишенным привычной звонкости. — Можно? — Макс хотел крикнуть «Нет!», хлопнуть дверью. Но что-то в этом взгляде, в этой неожиданной уязвимости остановило его. Он молча отступил, пропуская Шарля внутрь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Тишина повисла густая, неловкая. Шарль поставил бутылку на стол, не решаясь сесть. Он обвел взглядом комнату, избегая прямого взгляда Макса. — Я не пришел издеваться, – наконец проговорил он, глядя куда-то в сторону балкона. — И не пришел просить прощения. То, что было, это было ужасно. С обеих сторон. — Макс скрестил руки на груди, оперся о стену. — Зачем тогда? Чтобы убедиться, что я окончательно сломлен? Ты преуспел. — Шарль резко обернулся, в его глазах мелькнула боль. — Нет! То есть... да, я хотел тебя сломать. Тогда. В Канаде. В номере. Это была... месть? За каждое твое высокомерие, за каждую обидную победу, за то, что ты казался "неуязвимым!"— Его голос сорвался. — Но то, что произошло потом. Твой срыв. Это не победа, Макс. — Он сделал шаг ближе. Макс напрягся, но не отошел. — Я не могу выкинуть это из головы, – прошептал Шарль, его взгляд наконец встретился с Максом. В нем не было насмешки, только смятение и что-то еще, что-то жгучее и опасное. — Твоя ярость. Твое... — Он запнулся. — Твое ответное желание, сквозь всю эту злость. Я *чувствовал* его. И это сводит меня с ума больше, чем любая ненависть. — Макс не дышал. Слова Шарля били прямо в цель, вскрывая ту самую запретную, постыдную правду, которую он сам себе боялся признать. Да, было желание. Дикое, извращенное, смешанное с ненавистью. И оно пугало его своей силой. — Что ты хочешь, Леклер? – спросил Макс, его голос был хриплым. Шарль подошел вплотную. Теперь их разделяли сантиметры. Макс чувствовал тепло его тела, слышал его неровное дыхание. — Я не знаю, – честно ответил Шарль. Его взгляд упал на губы Макса, потом медленно поднялся вновь к глазам. В них горел огонь, но уже не разрушительный. Голодный. Ищущий. — Но я знаю, что не могу просто уйти. Не сейчас. Не после всего. — Он протянул руку. Не для рукопожатия. Его пальцы медленно, почти нерешительно коснулись боковой стороны шеи Макса, чуть ниже линии челюсти. Прикосновение было шокирующе нежным, контрастируя со всей их прошлой жестокостью. Макс вздрогнул, но не отшатнулся. Электрический разряд пробежал по коже. — Я ненавидел тебя за твою силу, – прошептал Шарль, его пальцы скользнули выше, в волосы на затылке Макса, слегка сжимая. — А теперь я ненавижу себя за то, что сломал ее. И за то, что хочу — Он не договорил. Вместо слов он наклонился. Не к губам. Его губы коснулись чувствительной кожи шеи Макса, чуть ниже уха. Легко, как перышко. Потом еще один поцелуй, чуть ниже, уже ощутимый, теплый. Затем третий – с легким прикосновением языка, вызывая мурашки. Макс замер, его дыхание перехватило. Это было не нападение, не унижение. — Шарль – вырвалось у Макса, больше стон, чем имя. Ответом стал еще один поцелуй в шею, глубже, сильнее. Шарль втянул воздух, как будто вдыхая его запах. Его другая рука обвила талию Макса, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры между ними. Тела соприкоснулись напряженные, дрожащие от натянутой струны эмоций. —Перестань думать, – прошептал Шарль ему в шею, его губы двигались по коже, оставляя горячие следы. — Хотя бы на сейчас. Просто почувствуй. — И Макс почувствовал. Не только прикосновения губ к своей шее, не только тепло тела Шарля. Он почувствовал, как внутри что-то огромное и сжатое в комок – злость, стыд, страх начало медленно, мучительно разжиматься. Его руки, сжатые в кулаки, разжались сами собой. Одна медленно поднялась, дрожа, и легла Шарлю на спину, ощущая мышечный рельеф под тонкой тканью футболки. Другая коснулась его затылка, пальцы вцепились в темные мягкие волосы не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. Приблизить. Шарль издал тихий звук, похожий на стон облегчения, и углубил поцелуи. Его губы и язык исследовали шею Макса с новой смелостью, переходя к ключице, потом снова вверх, к чувствительному месту за ухом. Каждое прикосновение было обещанием. Признанием. Перемирием. Макс запрокинул голову, отдаваясь этому странному, невероятному ощущению падения без страха. Звон в ушах сменился тихим гулом собственной крови. Мир сузился до тепла губ на коже, до запаха Шарля и до ритма их синхронного дыхания. Они не пошли дальше той ночи. Не было ярости, не было отчаяния, не было попытки что-то доказать или сломать. Были только поцелуи. Бесконечные, нежные, исцеляющие поцелуи в шею, в плечо, в уголки губ. Разговоры шепотом не о гонках, не о боли, а о чем-то незначительном и важном одновременно. О том, как пахнет море ночью в Монако. О глупом фильме, который Шарль смотрел вчера. Об усталости, которая накопилась за годы борьбы. Они стояли, обнявшись, на балконе, глядя на огни порта, и тишина между ними больше не была враждебной. Она была полной, глубокой, как море внизу. Гонка. Монако. Старт был нервным. Макс, стартовавший пятым, видел красный болид Шарля на поуле. Но странное спокойствие, поселившееся в нем после той ночи, не покидало его. Ярость утихла, сменившись невероятной, хрустальной ясностью. Он слышал радио команды, чувствовал машину каждой клеткой, видел трассу как на ладони. Он не лез в отчаянные атаки, а ехал расчетливо, умно, используя каждую возможность. Один обгон. Потом второй. Он поднялся на третье место. Шарль лидировал безупречно. Но на последних кругах, когда Макс был уже вторым и дышал ему в спину, Шарль не сделал ни одной резкой защиты. Он ехал чисто, профессионально, давая Максу пространство, но не подарок. Они пересекли финишную черту так: Шарль - первый, Макс - второй. На подиуме Монако, под ливнем конфетти и рев трибун, Шарль ликовал, как и положено победителю дома. Макс стоял рядом, поднимая кубок, и впервые за долгие месяцы на его лице была не маска ярости или опустошения, а настоящая, спокойная улыбка. Он добился этого сам. Чисто. Ясно. Когда пришло время рукопожатия перед камерами, Шарль крепко сжал руку Макса. Их взгляды встретились. Никаких скрытых угроз, никакого ледяного торжества. В глазах Шарля было тепло, уважение и что-то еще что-то глубоко личное. Он наклонился чуть ближе, как будто для традиционного поцелуя в щеку, но вместо этого его губы легонько, на долю секунды, коснулись угла челюсти Макса, скрытого от камер, чуть ниже уха того самого чувствительного места. — До вечера, – еле слышно прошептал он, и только Макс почувствовал тепло его дыхания на коже и скрытую ласку в этих словах. Макс ответил сжатием руки и едва заметным кивком. В его глазах не было больше тревоги. Была уверенность. Уверенность в себе, в машине, и в этом новом, хрупком, но таком желанном перемирии, скрепленном не яростью, а нежностью поцелуев в ночи Монако. Дорога впереди была еще длинной, полной поворотов и борьбы. Но они знали, что могут найти друг в друге не только соперника, но и якорь в бурном море их собственных демонов. И это было началом чего-то большего, чем победа на трассе.