Chapter II. Contagio
1 августа 2025 г., 23:38
Главный дворец встретил их непривычной, почти тревожной поздней суетой. Слуги завершали последние приготовления в новых покоях Хвана, и пламя свечей в их руках дрожало, то и дело отбрасывая на стены двойные, уродливо вытянутые тени.
Хёнджин даже не оглянулся по сторонам, когда молчаливо проследовал в указанное ему западное крыло. Он шёл ровно, уверенно, плавно, будто был у себя дома. Будто знал наизусть каждый коридор, каждую дверь. Хотя стены эти были белоснежны, высоки, неуютны, и пахли не дымом и сандалом, а цветами и мёдом — противно сладкими, липкими запахами, от которых внутри что-то съеживалось.
Кристофер, сцепив руки за спиной, неприметно шагал чуть позади, позволяя ему идти первым. Они не обмолвились ни единым словом после свершившегося в Храме. Не допустили ни одного лишнего жеста по отношению друг к другу. Разрешили себе только отрывочные взгляды, но не за тем, чтобы проконтролировать, сколько чтобы… понять.
В центральном зале второго этажа их уже ожидал дворцовый распорядитель. Позади него стояли прислужники, распахнувшие массивные створки дверей в противоположные павильоны.
— Все готово к Вашему переезду, господин Хван, — проговорил старший придворный, почтительно низко склонившись. Хёнджин заприметил его краем глаза, но не ответил и лишь медленно, лениво развернулся к Кристоферу. Тот поднял голову уверенно, сдержанно, как его учили.
— Я согласился пробыть здесь некоторое время, но… — чародей прищурился. Его глаза сверкнули чем-то неуловимым, то ли дерзкой насмешкой, то ли опасливым недоверием. В такие моменты он особенно походил на своего старшего брата. — Надеюсь, ты озаботишься вопросом отдельного поместья для нас.
— Несомненно, — Чан ответил негромко, почти приглушенно. Тряхнул плечами, расправляя, будто хотел сбросить с них что-то невидимое, и проговорил уже тверже. — До того момента нам важно… синхронизировать ритмы. Чтобы это не было пыткой. Чтобы как можно раньше появился прок от обмена Силой.
Хёнджин скользнул по нему взглядом из-под прикрытых ресниц. Тягуче медленно. Внимательно. От идеально уложенных волос до края одежды, что был надрезан в подобии лепестков лилий — символа чистоты рода. До тугого королевского ремня с золотой оторочкой, наполированной стали меча в ножнах, каменно-крепкой стойки. Ни одной случайной детали. И при всем этом — почти пугающая мягкость в голосе.
— Милосердно, — Сэм отзеркалил его позу, изящно схватившись одной рукой за запястье второй. Это было древним жестом самоуспокоения, унаследованным от обучавших его старейшин. Сделал один шаг обратно, ближе к мужчине. — Для кого? Для тебя?
— Если мы оба будем ложиться к третьему часу ночи, а вставать к полудню, — продолжил Кристофер, не поддаваясь на колкость, — это создаст равные условия. Ни один не пожертвует больше другого. Это важно для баланса.
Повисла пауза. Долгая. Почти поглощающая.
Хван замер на месте, на новом неприметном вдохе. Лицо его не выразило ничего, но… потом он слегка кивнул. Не потому что согласился, просто решил позволить.
— Если так не терпится увидеть мои сны, — проговорил он с придыханием, и лишь на миг его губы дрогнули не то в улыбке, не то в предостережении. — Будь готов услышать стенания усопших. Прочувствовать всю боль. Их и мою.
Чан не ответил. Только кадык его дернулся на звучном, мелком глотке.
Хёнджин едва склонил голову — не в поклоне, нет, — в жесте, которым прощаются с равным. И, не оглядываясь, скрылся за дверью.
Пламя свечей качнулось. Слуги бесшумно закрыли деревянные створки, и коридор вдруг разом накрыло темнотой. Словно по щелчку пальцев чародея.
* * *
Долгие часы сон не шел. Дразнил. Заставлял ворочаться в накрахмаленной постели, всматриваться сквозь полупрозрачный балдахин в пугающие тени, скользящие по покоям. Звенел напряженно где-то на подкорке взволнованного ожиданием сознания. Кристофер предполагал увидеть обещанные ему кошмары, боль, крики. Храбрился услышать чужие голоса, что вспышкой взорвались бы внутри черепа. Уже вообразил себе множество тёмных образов, гнетущих воспоминаний и дрожащих существ, не имеющих лиц. Он готовился к этому морально, физически, всеми остатками силы воли. Но реальность неожиданно обманула его. Поначалу было только… тепло. Глухое, медленное, вязкое, почти нежное. Как жар от камина в слишком тесной комнате. Как прикосновение ладоней сквозь тонкую ткань одежды. Бан не спал в привычном понимании слова. Он погружался в мягкую темноту, в ленивую дрёму, в лихорадочный полубред, где тело стремительно становилось все легче, но плоть будто бы судорожно пульсировала изнутри по нарастающей. И там — в этой зыбкой, призрачной пустоте — его встретили. Не словами. Не провидением. Не тяжелым испытующим взглядом. Даже не образом. Телом. Пальцы неуловимо тонкие, колюче прохладные, скользящие по коже, будто капли дождя по стеклянной поверхности. Они прошлись по его обнаженному плечу, коснулись шеи, будто следовали по невидимой паутине вен. Кристофер откинул голову назад, даже там, во сне. Почувствовал, как воздух затвердел от напряжения. Как невидимое тело прижалось к нему, не прося разрешения. Как чужая рука с силой сомкнулась на его горле. Как дыхание коснулось уха, влажное, обжигающе горячее. Он не знал, чей это был голос, но в этой тишине, мягкой и приятной, раздался хриплый шёпот, словно из глубины его собственного разума: — …больше не проснешься. Дрожь пронеслась вниз по позвоночнику. Бедра напряглись под фантомной тяжестью. Пальцы сжались в простыне — Чан даже почувствовал её фактуру, будто наяву. Он не видел лица, не слышал имени, но каждая клеточка тела узнала. Приняла. Подчинилась. Ответила. Между ними не было больше слов, но было движение. Медленное. Плавное. Пугающе сладкое. Как будто их магия сплелась в едином беззвучном, почти интимном танце. Касания становились все смелее. Дыхание реальнее. Чан ощущал каждую волну, каждую точку, по которой проходился этот мираж. И с каждым прикосновением казалось, что он разгорается изнутри. Из недр живота. Из какой-то новой, неизведанной чакры, которую прежде никогда не тревожили. Кристофер подскочил на кровати, сорвался с постели, словно она его только что обожгла. Грудь тяжело вздымалась, рот был приоткрыт — не от крика, от сдавленного стона, застрявшего где-то в глотке. Он дрожал. Влажные длинные волосы его прилипли ко лбу, а тонкая рубашка второй кожей легла по спине. Он замер, прислушиваясь, но в комнате не было ни звука. Ни присутствия. Ни шлейфа чужих ароматических масел. Только пульс — разгорячённый, неровный, быстрый — еще стучал в ушах. И ощущение чьих-то пальцев… до сих пор… на его шее. На солнечном сплетении. Ниже. Чан в два шага бросился к столу. Обхватил кубок, наполнил водой — руки дрожали, а края сосудов звенели — и выпил всё залпом, будто пытался смыть изнутри то, что с ним сделали. Провёл рукой по виску. Прижал ладонь к груди, потом к янтарному амулету на шее. Ему было холодно, было жарко. Его трясло. Бан обернулся к окну. Снаружи давно царствовал нежный день, пастельный, как тона в книгах иллюминаций. А он стоял здесь, в глухой тени своих покоев. Горел. Пылал. Ещё никогда, даже на поле боя перед лицом врага, он не чувствовал себя настолько уязвимым. Впервые за долгие годы он не знал, как сдержать свои чувства, чтобы выйти к позднему завтраку и… снова увидеть его. Того, кого взял себе в Пару. Того, чьи фантомные пальцы еще минуту назад скользили по его телу во сне. В слиянии. Кристофер понял — это было только начало. Сны будут повторяться. И следующую ночь он уже не сможет ждать с таким же хладнокровием.* * *
Все выглядело так, будто следовало установленному протоколу: высокие своды поддерживали тонкие мраморные арки, изрезанные филигранной резьбой; через них проникал медовый блеск полуденного солнца. Свежий воздух скользил вокруг, наполняя пространство запахом цветущих магнолий из сада внизу. На столах — фарфор цвета топлёного молока, чаши с экзотическими фруктами, бутоньерки из жасмина и сирени. Всё до последней ложечки было тщательно отобрано, чтобы показать гармонию двух Домов. Даже скатерти были особенные, сшитые из белого атласа с черным кантом. Все символы — образец дипломатии, как и должно быть после официального Ритуала. Но в воздухе не было гармонии. Только напряженное предчувствие бури. Кристофер долго сидел один. Прямо, почти неподвижно, в туго застёгнутом до последней пуговки утреннем кафтане, со строго убранными в классический низкий узел волосами. Безупречный, как статуя. Хёнджин появился с опозданием — вальяжно, будто забрел по ошибке, — но все же неспешно занял место напротив. Всё в его облике казалось опасно непринуждённым: рубашка из тончайшего шёлка, украшенная чернённым золотом в виде ползущих лиан; распущенные волосы, мягко спадающие по плечам, гладким стеклом отражающие солнце; губы, чуть тронутые алым, будто забыл стереть след ото сна. Или же преднамеренно его оставил. Слуги молчали, будто пытались скрыть свое присутствие. Всё, что было слышно, лишь глухой звон столовых приборов. — А ты, оказывается, — прошептал Хёнджин вдруг без приветствий и принятых стандартных фраз, — слишком чувствителен для правителя. Слова впились точно под кожу. Словно острая игла прямиком под ноготь. Кристофер вскинул бровь, но не ответил. Только медленно, без желания поднес вилку к губам, сухо проглотив небольшой кусок пищи, стараясь так сохранить ускользающую невозмутимость. Глаза его были чуть покрасневшими, но не от усталости, от напряжения. От недосказанности. И он отвел их, не глядя впредь на юношу. Хёнджин, проследив за ним, тихо усмехнулся, но не рассмеялся. Изгиб его губ был не озорной, почти всезнающий. — Если не научишься держать эмоции под контролем, тебя погублю не я. А твой собственный страх перед тем, что ты чувствуешь. — Я не ожидал… этого, — Кристофер, перейдя на шепот, впервые позволил себе признать личное. — Не о такой связи говорилось в легендах. Не о такой близости. — Мне тоже неведом путь, по которому течет твоя магия, — равнодушно пожал плечом Джин, откинувшись лопатками на спинку кресла. Уперся в подлокотник локтем и изящными пальцами прикрыл собственные уста, умолкнув будто на полуслове. Будто не хотел договаривать мысль. Будто пытался удержать внутри то, что говорить в целом не стоило. — Моя? — Бан не узнал собственного голоса, когда ушей коснулся его несдержанный смешок на рваном выдохе. Не заметил, как быстро нарушил собственное правило, вновь пристальным взглядом в упор уставившись на Хвана. — Сон — бессознательное отражение души. В зависимости от эмоций, он может быть хаотичен и спутан. А может явно показать то, что скрывает рассудок, — размеренно, спокойно проговорил Хёнджин, на краткий миг прикрыв глаза. Будто так мог уйти от контакта. Будто все еще, словно наяву, видел обрывочные картины того, что оставил за гранью. Повисло отныне неловкое, смущающее молчание. Тишина укрыла с головой обоих. Они даже не заметили слуг, что опасливо, осторожно подошли сменить практически нетронутые, остывшие блюда. Хван поднялся из-за стола первым без дозволения, без напускной вежливости. Медленно, без единого шороха, одним лишь плавным движением подхватил бокал с вином. Провел пальцами свободной руки по краю чаши — не сильно, скорее неосознанно, — и она зазвенела пронзительно, почти зловеще. Он сделал несколько шагов в сторону, подошёл к перилам, посмотрел на сады внизу: там пели птицы, там всё ещё царила идиллия. И вдруг… резко повернулся обратно, к наблюдавшему за ним Кристоферу. — Я проводник. Не праведник, — произнес он тихо. — И я уже сделал тебе предупреждение. Разберись с тем, что творится в твоей голове, прежде чем пускать меня в нее. Иначе вместо моей Силы ты получишь мой яд. Чан тоже поднялся. Его мрачная тень отразилась в золочёной посуде. Лицо осталось непроницаемым, спокойным — практически, почти привычно. Только кулаки сжались до белизны, и нахмурились брови. — Мы не обязаны завтракать вместе, — оборвал он твердо, даже не собираясь как-то отвечать на угрозу. Даже не придав значения тому, как неприятно, болезненно что-то царапнуло по коже возле сердца. — Конечно, не обязаны, — прошептал с легкой улыбкой Хёнджин, прежде чем сделал несколько тягучих, больших глотков крепленого напитка. Прежде чем молча покинул зал, уже более не кланяясь.* * *
Звон стали отражался, резонировал от каменных стен, будто ангары арсенала решили принять на себя весь удар эмоций принца. Кристофер был один. Почти. В мокрой, прилипшей к телу нижней рубашке, с испариной, неприятно стекающей по спине, он двигался, как в настоящем бою. Ни лишнего шага в сторону, ни демонстративного замаха — всё до предела выверено и точно, но вместе с тем на пике необузданной энергии. Меч гудел в воздухе, сшибая куски дерева, срывая щепки с несчастных тренировочных манекенов, расставленных по периметру казармы. Глухой удар. Второй. Третий. Металл будто оживал в его руках. В короткую паузу между атаками он хрипло, рвано выдохнул так, что эхо качнулось и отлетело вверх под высокий потолок. Воздух сорвался с губ, как пар из треснувшего сосуда. Грудь ходила ходуном, как у загнанного зверя. В жилах бурлило что-то — не злость, не отчаяние, не возбуждение… всё сразу и вместе. Всё, что Хёнджин утром оставил ему непрошенным даром. — Ого, животворящее Слияние уже принесло тебе столько сил? — раздалось за спиной с хрипотцой добродушного смеха. Чанбин стоял у входа уже некоторое время, прислонившись к колонне и сложив руки в замок на груди. Внешне расслабленный, в мягкой форме, с закатанными рукавами. С задором в голосе и легкой улыбкой. Но глаза… глаза его мгновенно потеряли отблеск веселья, когда увидели выражение лица принца. — Чан… — начал он, но осекся. Кристофер сделал последний удар, сокрушающий, с разворотом бедра, точно в центр. Манекен с грохотом рассыпался на части прямо на землю. Разлетелся, будто его били не механически клинком, а уничтожили волной чистой магии. Меч вонзился в ножны с резким металлическим щелчком. Принц не повернулся. Только посмотрел на Со через плечо — не властно, не злобно, не гневно. Так, как мог лишь человек, потерявший в одночасье свой щит и доспехи. Пусто. Открыто. Ранимо. Он сразу ушёл, молча, почти невесомо. Будто ветер только что пронёсся по залу. Стер собой призрачный миг королевской слабости, словно его и не было вовсе. Чанбин замер на месте, растерянно глядя ему вслед, как если бы не узнал. Цокнул языком. Почесал затылок. Долго не двигался, но все же медленно подошел к площадке и со вздохом присел, чтобы собрать обломки. Пробормотал тихо себе под нос, зная, что его уже никто не услышит: — За двадцать лет дружбы подобного не видел. А сыну Тени хватило одной ночи.* * *
В дворцовой библиотеке воздух был ощутимо тяжелее. Пахло пергаментом и старой древесиной. Отдаленно, почти до боли, даже напоминало дом — только стены из белого оникса с небольшими окошками выбивались из антуража укрытого полумраком зала для чтения. Между бесконечными стеллажами под сводами изогнутого потолка, откуда спускались цепи с потухшими фонарями, тянулась галерея. В ней свет и вовсе терялся. Даже шорох одежды звучал как обвинение. Там Хёнджин впервые за долгие сутки позволил себе глубокий, медленный вдох. А потом ощутил чужое присутствие, знакомое, привычное. Почти бесцеремонное. — Ты не имеешь прав быть здесь, — едва слышно прошептал Хван, замерев у камина. Огонь отражался в его зрачках, и каждый язычок пламени будто плясал на краю боли, готовой вырваться наружу. Он не обернулся, когда через распахнутые двери гордо вошёл старший брат, жестом указав стражникам остаться за пределами помещения. — Правда? В твоем Доме мне не рады? — голос разрезал тишину, как лезвие. Акцент на одном конкретном слове вызвал у Джина тусклую усмешку, сухую, будто это был не смех, а выдох разочарования. — Не думаю, что это место станет моим, — спокойно сказал он. — Я не смогу быть с ним. Не хочу. Минхо резко остановился. Выпрямился, сцепил руки за спиной. Брови его надломились до четкой складки на лбу. — Что за глупости? — Словно открытая книга, — всё так же тихо, равнодушно продолжал Джин. Неспешно повернул голову, слегка склонил набок, бросив один короткий, холодный взгляд на брата. — Лицо Кристофера. Мне не нужно слышать мысли, чтобы понять его. Он вернул внимание к огню, наблюдая, как искры, потрескивая, нехотя всплывают вверх, будто души умерших. Старший Тени, к удивлению, молчал, хотя терпение его ускользало сквозь пальцы, словно песок. — Боги решили сыграть с нами злую шутку, ведь… — Хёнджин разом замолк. Чувственные губы дрогнули, но слова так и не прозвучали. «Ведь принц влюблен» осталось лишь в мыслях. Минхо одним шагом подошёл почти вплотную. Резким, грубым движением сжал плечо младшего и дернул, развёрнул его к себе. — Говори, — потребовал он. Глаза его были тёмные, как ночь, смотрящие прямо, в душу. — Что ты хотел сказать? Хёнджин крупно вздрогнул от непривычного прикосновения. От того, как много чужих эмоций прорвалось, вонзилось в него: растущая тревога, жадный интерес, необузданный гнев и под всем этим… страх. За себя, за семью. За Дом. Даже за брата. Сэм втянул носом тяжелый, плотный воздух, будто хотел что-то сказать, но не успел. Все вдруг изменилось. Будто сломалась заслонка внутри него, и предчувствие захлестнуло, сорвав последний замок. Ему не нужно было намеренно входить в Транс. Будущее, как и всегда, пришло само. …дворец в огне. Ткань скатерти цветов света и тени, порванная на части. Разрушенные статуи древних богов с пустыми глазницами. Остановившиеся часовые механизмы в форме крыльев. …лица слуг в дыму, словно после взрыва. Пепел на потрескавшихся губах. …кровь на мраморе. Ручейком стекающая по стенам в лужу на полу. …пронзительный крик. Мужской, знакомый. Бывший прежде мягким тембром. …разорванный символ на груди. …и пустота. Огромная, всепоглощающая. Там, где когда-то билось сердце. Хёнджин дернулся всем телом, резко отпрянул, но хватка Минхо оставалась цепкой. — Что ты увидел? — голос брата стал ниже, опаснее. Он тряхнул его, словно безвольную куклу. — Говори. — Свою смерть, — Джин выдохнул правду одними губами. Голос был пуст, холоден. Ни намёка на эмоцию, как будто он уже это принял. Будто всегда знал, каким будет его конец. Рука Минхо отпустила его инстинктивно, как от ожога, от вспышки магии. Он неосознанно отступил на шаг, хмурясь, не в силах сразу подобрать нужные слова. — Мы не допустим этого, — процедил он наконец. Почти шипя сквозь зубы. Хёнджин не ответил. Только опустил стеклянный взгляд, медленно, как будто боялся взаправду увидеть кровавые разводы под ногами. Скользнул неуверенно под полы лёгкой накидки ладонью и прижал её к груди. Там, под ребрами, всё ещё покалывало. Там всё ещё болело — не от заклинания, а от одной лишь мысли. Собственного желания. Потребности… разорвать их связь. Погасить то, что уже невозможно было не чувствовать.
