Chapter VII: Incendium
11 августа 2025 г., 22:00
Короткое, сухое послание, переданное из рук какой-то незнакомой служанки почти мимолётно, как бы между делом, стремительно нарушило покой сложившегося уклада жизни сына Тени.
Хёнджин, проснувшись к обеду, расчесывал гребнем волосы у зеркала, периодически отвлекаясь на то, чтобы сделать глоток чая — ему особо понравился черный с цитрусовой кислинкой бергамота. Девушка же зашла с разрешения практически бесшумно, низко поклонилась, осторожно подняла поднос с опустошенной посудой и так же тихо, быстро скрылась за дверью. Словно мелькнувшая тень. На краешке столика после нее остался крошечный сверток, размером не больше мизинца.
«Сегодня. Северный замок.» Без подписи. Без печати. Без сомнений, кто отправил. Джин едва различимо хмыкнул, прежде чем длинными пальцами ловко подложил записку к фитилю свечи в высоком золотом напольном канделябре.
Он знал, разговор предстоял непростой. Скользкий, быть может, неприкрыто ядовитый, такой, что надолго еще засядет под кожей. Встречи с семьей не были приятными и прежде, но теперь… Теперь, когда его личные границы подстерлись — даже не вторжением, не касанием, а чужими мыслями — ему еще труднее было продолжать изображать безразличие. Играть на два фронта.
Кристофер всё чаще слышал его, даже сквозь барьеры, сквозь медитации. Даже сквозь выстроенную непроницаемую броню. И Хван не знал пока решения, как смог бы в дальнейшем утаивать от него все безрассудные слова, что так смело то и дело озвучивал вслух что старший брат, что младший.
Но от судьбы было не убежать, как бы тщетно он не пытался обмануть магию. И, выбрав столь тернистый путь, вступив в Слияние, Сэмюэль самостоятельно, осознанно обрек себя на трудности, пусть и на лучший, самый безопасный из допустимых вариантов будущего. Тяжелым он оттого быть не переставал.
В родовое поместье побочной ветви, их дяди по линии матери, Хёнджин вошел, не торопясь. Не здороваясь ни с кем и не кланяясь попусту. Шаги его гулко раздавались в тишине необъятных залов, пока он следовал, минуя слуг и молчаливо замерших обитателей, по направлению к сокрытому кабинету, прямиком по винтовой лестнице под самую вершину башни.
Длинный шлейф легкой мантии развевался от порывов ветра. Лицо скрывала металлическая маска — серебрянный хорек. Высеченные очертания морды этого животного в Доме не видели уже давно.
— Отведите свои глаза, — жестко бросил он раньше, чем его заметили братья. Прежде чем он переступил порог комнаты и жестом указал страже запереть за ним дверь с обратной стороны. — И не касайтесь меня.
Минхо и Чонин медленно переглянулись, словно он застал их врасплох своим появлением, но почти одновременно прищурились и нехотя выполнили, что было велено.
— И тебе доброй ночи, — громко усмехнулся самый младший и чуть повёл расправленными плечами. Амулет-лисица на его шее блеснул, подчиняясь воле владельца, и уже через миг скрыл пластиной ломаный изгиб губ.
Старший Тени, до последнего не отрывая бесстрашного взгляда от вошедшего, чуть склонил голову набок. Его медный силуэт сервала на броши на груди мягко выпустил черную дымку, поплыв маревом вверх, к лицу.
Маски защёлкнулись. Трое Хванов остались в кабинете — и ни один не хотел, чтобы его разум прочли.
— Ты справился, как мы наслышаны, — наконец прервал молчание Минхо, опустившись с привычной грацией в старинное кресло. — Вся Аркадия гудит о вашем торжественном выходе. Наследный и его Избранный. Прогулка по улицам. Трогательно.
Хёнджин не ответил. Он равнодушно оглянулся через плечо, изучая давно знакомое место, а затем плавно, с шелестом ткани, сел на дальний диван спиной к ним двоим. Закинул ногу на ногу, ладонью лениво скользнул по резному подлокотнику. Молчал несколько долгих минут.
— Ты для этого вызвал меня?
— Мы хотели обсудить дальнейшую стратегию, пока ты снова не решил внести свои правки, — отозвался Чонин, будто напоминая о своем присутствии. В голосе звучала насмешка, привычная, старая, как эхо не забытых обид.
— Я не следую чужим планам, — прошептал тихо средний Хван, чуть разжав напряженные пальцы. — И, к вашей удаче, не могу теперь влезть в ваши головы.
Он потянулся к низкому столику медленно, лениво. На поверхности стояла чаша с тлеющими травами, что ещё не успели заполонить своим дурманом затхлый воздух помещения. Сэмюэль накрыл её пустым стеклянным бокалом отчасти рефлекторно.
— Рассказывайте всё сами. А я решу, стратегия это или детские игры.
Вновь повисла тяжелая тишина, как затишье перед бурей. Маски на лицах братьев совершенно не двигались, но между ними уже нарастало ощутимое напряжение. Неизвестно было только, кто первый даст слабину. Или, наоборот, попытается затянуть Хёнджина обратно, глубже в семейную паутину.
— Следующий поход к разломам не за горами, — бросил негромко Минхо, перебирая кубок с вином между пальцами. Его голос был лёгким, беззаботным, будто речь шла о прогулке до рыночной площади, а не о визите к источнику магического безумия. — Вопрос лишь в том… отправится ли в этот раз наш славный наследный принц туда лично?
Ни Чонин, ни Хёнджин не отреагировали. Но последний поджал губы.
Конечно, отправится. Кристофер не из тех, кто останется в стороне. Он — Свет, что обжигает даже в Тени. Он пойдёт, даже если это станет его жертвой, даже если вся Аркадия восстанет против и будет умолять.
— Хочешь, чтобы я последовал за ним? — глухо, без обиняков спросил Джин.
Минхо не сразу ответил. Но под металлом едва, почти нежно улыбнулся. Ему нравилось, когда младшие, особенно Сэм, были покладистые и послушные без лишних препирательств.
— Хочу.
Пауза.
— Что насчёт моего видения? — ровным, как лезвие, голосом добавил Хёнджин. Не угрожающе. Но с тем подтекстом, от которого по затылку бежал холодок.
Чонин обернулся к Старшему, будто не расслышал.
— Какое ещё видение? — задал он вопрос и в нем просквозило нечто большее, чем простое удивление. Он не знал. Минхо, оказывается, не счел необходимым ему рассказывать. Даже вскользь не намекнул, что один из братьев видел собственную смерть в ближайшем будущем.
Хёнджин заметил, прочувствовал это, как долго, задумчиво старший молчал. Как Чонин смотрел на него теперь с вниманием, с ожиданием, почти с испугом. Балансировать между… долгом, честью и родной кровью всегда было трудно.
— Я дам тебе охрану, — отрезал Минхо, не моргнув. Словно бросил кость.
Хёнджин рассмеялся тихо, сухо. Натянуто. Так, что маска на его лице чуть дрогнула. Никакая стража не спасёт его от дыры в сердце. Он был искренне рад, что ничего не раскрыл прежде: ни места, ни образов, ни лиц, ни деталей. Видение, пусть и обрекающее на погибель, все еще было его тайным преимуществом.
Он поднялся неспешно, плавно, почти вальяжно. Словно ему стало настолько скучно, что терпеть дальше не было никакого смысла. Как будто всё сказанное не стоило даже потраченных минут.
— Я подумаю, — бросил Джин небрежно вместо прощания и направился к выходу, не оборачиваясь. Ни слова больше.
Дверь за ним уже почти закрылась, когда позади раздался приглушенный, театрально-пренебрежительный смешок Чонина.
— С ним стало еще сложнее, — пробормотал он раздраженно, закатив глаза.
И в ту же секунду громкий треск разрезал воздух. Минхо — вспыльчивый, как лесной пожар — сжав пальцы до побелевших костяшек, с силой швырнул свою маску об каменный пол. Сервал рассыпался на куски, как яичная скорлупа. Искры магии, обжигающие и бесконтрольные, разлетелись вокруг.
* * *
В дворцовой библиотеке было тепло, пламя в старом камине едва различимо потрескивало, лениво облизывая поленья. Томный запах копоти и высохшего дерева смешивался с ароматом воска. Тишину нарушал лишь мягкий шелест страниц, почти убаюкивающий, уютный. А стены, увешанные картинами, казались усталыми хранителями тайн и словно благословляли двоих, нашедших здесь временное укрытие. Кристофер сидел за столом, сосредоточенно нахмурившись, над увесистой книгой летописей. Его веки чуть дрожали от усталости, взгляд петлял по выцветшим строчкам чернил, но внимание уже давно ускользнуло. Он то и дело украдкой посматривал на замершую фигуру у жара огня. Хёнджин стоял, прислонившись плечом к широкой колонне. Тень от пламени танцевала на его безупречной коже, светом отблескивала на волосах. Он не сказал ни слова за последний час, но все еще выглядел спокойным, почти отрешенным. Будто смотрел не в камин, а куда-то гораздо глубже. — Это удивительно. То, что ты предложил, — вдруг произнёс негромко Чан. В его голосе прозвучало и восхищение, и лёгкое замешательство, и уголки губ слегка дернулись в подтверждение. — Я бы никогда не подумал об этом сам. Хёнджин обернулся медленно, с едва заметной ответной улыбкой. Он рассказал Кристоферу о магии внутри Джисона — той, что была скрыта, такая едва уловимая, дремлющая. О том, что, кажется, он догадывался, как можно пробудить её. Но для этого нужны были они оба — Избранные в равновесии. — Но это рискованно, — покачал головой Чан, тяжело откинувшись на спинку кресла и с шумом выдохнув. — Мы не знаем, как правильно… А в хрониках и в записях прошлых Пар ничего подобного нет. — Кто-то в его роду был магом, — озвучил Джин, неспешно подойдя к принцу. Легко, беззвучно. Он остановился рядом, опёршись бедром о край стола, и сложил руки на груди. Так близко… Слишком близко, чтобы можно было не чувствовать этого странного тепла, исходящего от другого человека. Но теперь расстояние не обжигало, и внутри не зудело напряжение в каждой клеточке тела. Близость успокаивала. Душа нежилась в покое. — Света… или Тени, — подал голос Чан. Он поднял осторожный взгляд и задержался на лице Джина. Словно хотел потянуться, прильнуть еще ближе, но не решался. — Или и тех, и других, — тихо усмехнулся Хёнджин, склонив голову набок. И, прежде чем успел себя остановить, легонько провёл пальцами по пряди волос у скулы Бана, неуверенно, почти неумело, будто хотел сдвинуть её в сторону. Осознав сделанное, он едва ли не до боли прикусил губу. Жест был почти неуловимым, но для него значил слишком много. Кристофер же улыбнулся. Мягко, нежно, с тем трепетом, что зажигался в нём только в присутствии его… половины. Он осторожно перехватил чужую ладонь и спешно положил себе на макушку, как если бы это было благословение. — Попробуй вспомнить, — прошептал он. — Что ты видел. И покажи мне… Хёнджин замер. Глотнул воздух, как перед прыжком в воду, и все же направил импульс магии, тонкий, как дым, скользящий по пальцам. Завитки пепла всклубились, вспорхнули, тотчас впитались под кожу и в белоснежные волосы. Наследник Света прикрыл глаза, внимая образам, что замельтешили под веками. Но вдруг, почти не раздумывая, наощупь перехватил кисть Хвана вновь и, словно вскользь, прижал пухлые губы к его тонкому запястью. Невесомо, словно касания и не было вовсе. — Это… невероятно, — выдохнул Бан почти не слышно. В открытых глазах его горела решимость. Он поднялся с кресла, добавив уже тверже. — Нам обязательно нужно будет попробовать. И, не объясняя ничего больше, направился к выходу, сдерживая себя из последних сил. Но в этом не было бегства — лишь необходимость. Он знал: если останется здесь, то забудет обо всём важном, кроме Лунного. А Хёнджин… молча продолжил стоять в тишине, растерянно глядя на пламя огня. Он запоздало ощутил, как теплом укрыло его щеки — не от пощечины, от неизведанного ранее смущения.* * *
Сначала был только голос. Женский. Тихий. Мягкий, как пушинка на ветру. Тонкий, как струна золотой сказочной арфы, как будто кто-то тронул ее, и она запела, зазвенела высоко, притягательно. «…relinque, relinque, relinque…» Голос не имел источника, не имел формы и всё же отзывался в каждом нерве. Не музыка, не речь. Напев, как материнская колыбельная, которую Чан никогда не слышал в детстве ни от великолепной королевы, ни от нянек, ни от придворных. И тем не менее это было нечто… родное. Первозданное. Почти божественное. Словно сама Луна спустилась к нему между мирами, между сном и явью. Между прошлым и будущим. «…non est tuus, non est tuus…» Кристофер вновь был окутан влажным туманом. Вновь чувствовал под ногами землю с шершавыми камушками, холодную, рыхлую. Вновь заметил присутствие за спиной и тотчас обернулся. Тень была… белой, плотной, незримой, словно сотканной из девственно чистого Света. Даже не проглядывался ее силуэт, не двигался, но очертания приметно вибрировали магией. А потом она вдруг отступила — не вся, не целиком, но достаточно, чтобы можно было увидеть сокрытое позади. Пение окружило принца, обошло сбоку по касательной и сфокусировалось за плечом, будто наблюдало теперь со стороны. Взгляд Чана столкнулся с чужим, стеклянным, безжизненным. Замершим. — Нет… — резко зажмурился Бан, с усилием вдавив ладони в свои глаза. Будто так мог развеять очередной кошмар. Будто так смог бы забыть увиденный лик Хёнджина. Приоткрытые алые губы, словно в попытке вдохнуть. Растрепанные волосы. Разорванные одежды, рубашка, окровавленной тканью прилипшая к полуобнаженной груди. Зияющая дыра, точечно выжженная, идеально круглая, ровная, именно там, где должно было биться сердце. Будто кто-то или что-то магией, безжалостной и неумолимой, попытался стереть печать Светлого с души Темного. Кристофер медленно, бессильно приоткрыл глаза. Все вокруг вдруг замедлилось, если время в этом пространстве существовало вообще. Воздух отяжелел. Он сделал лишь шаг ближе, тотчас подхватил обмякшее ледяное тело и вместе с ним опустился на колени. — Хёнджин… — он шептал, шептал и шептал, будто повторял молитву. Пытался судорожно удержать его в своих руках, под затылком, в спутанных волосах, и за талию, бережно, почти нежно. — Пожалуйста... пожалуйста. Останься. Останься со мной… Женщина — Лунная праматерь — незаметно склонилась ближе. Чан не видел ее лица, но знал точно, она смотрела за ними с пристальным интересом. И вот уже вновь раздался ее голос. Ее пение. Словно шелест. Но теперь слова были слышны чётко, разборчивы на понятном принцу языке. — Отпусти, отпусти… Не твой он, не твой… Слова впились под кожу, оставляя шрамы. Кристофер зажмурился вновь — от боли, от ужаса, от злости... И в этот самый миг… Ощутил касание. Слабое, судорожное. Рука Хёнджина зацепилась за его кафтан, широко испачкав кровью белую ткань. Он что-то хотел сказать, но губы не слушались. Хотел вдохнуть поглубже, но легкие не раскрывались. С уст сорвался только один хриплый, сдавленный выдох. А в следующее мгновение мир рухнул. Свет померк, песня оборвалась, образы стерлись, словно акварель под беспощадным ливнем. Кристофер хотел закричать — изо всех сил, надрывно, до изнеможения, — но не смог. Горло сдавило спазмом, словно невидимым жгутом. Он проснулся в жару, в поту, во вспышке. С разорванным дыханием и мокрой ночной рубашкой. Не думая, не одеваясь и не обуваясь, сорвался с кровати — прямиком по мраморному полу в бесконечные дворцовые коридоры. Бежал босиком, летел, как ураган, мимо шарахающихся в стороны слуг, мимо вытянувшихся по стойке часовых. Кто-то кричал в спину, кто-то пытался поспешить вслед, но он их не видел и не слышал. И его было уже не остановить. Дверь в чужие покои выбил буквально плечом. Та с грохотом отлетела в стену, а он ворвался, нарушая все правила приличия, установленный этикет и хранимую тишину раннего утра. А в комнате свет — тот самый, серебристо-молочный. И в нем — Хёнджин. Сидел, едва прикрытый одеялом, со спутанными волосами, бледными, обескровленными губами и нечитаемым выражением на лице. Он обернулся медленно, без удивления, без слов. Посмотрел прямо в глаза столь упрямо, непоколебимо, сколь не выдержала бы ни одна крепость. Кристофер увидел всё, даже то, что не должен был. Понял, что то было его, Джина, пророчество. Его страх. Его бремя. Его тайна. Бан с силой захлопнул дверь, заставив стены и стражу за ними вновь содрогнуться. Бросился в сторону кровати, преодолев последние шаги, как в лихорадке, и голос его сорвался где-то между рычанием и мольбой: — Не смей… Не смей так поступать. Не просто гнев — отчаяние, боль. Сердце громко колотилось не в ритм, грудь вздымалась, как на издыхании. Он упал рядом резко, жадно обхватил лицо Хёнджина ладонями и рывком подтянул к себе, заставив приподняться на коленях. — Не поступай так со мной, слышишь, — хрипло, ломко. Слова горели на языке. Кристофер больше не выдерживал одолевавших его чувств. Поцелуй первый. Не робкий, не пробный — настоящий. Голодный, глубокий. В нем всё: страх, ярость, нежность, страсть. Разбитое сердце. Любовь. Джин захлебывался чужими и своими эмоциями, не способный и не желающий отталкивать. Разрывать эту Связь. — Не скрывай от меня такое, — принц шептал в пространство между губ, в перерывах между влажными прикосновениями. — Прошу тебя ради всего святого. Пальцы зарылись в волосы Хвана властно, но бережно. Он держал его в объятиях, будто боялся снова потерять. Тот медленно, будто во сне, тянулся в ответ. Зеркалил чужие жесты, касался запястий, плеч, шеи. Повторял движения губ, кончика языка. Целовал так… Как будто это действительно был последний шанс для них. Как будто потом — ничего. Ни завтра. Ни бойни. Ни магии. А сейчас — лишь они вдвоем. Несовместимые, как огонь и вода, как Свет и Тень. Но связанные навеки. В тишине спальни, под лунным и солнечным светом, наполненным эхом разделенного сновидения, впервые прозвучала правда: — Я хочу, чтобы мы сделали это, — прошептал Джин. Не приказ, не мольба, не просьба. Теперь решение. Кристофер замер лишь на миг. Вгляделся в него, в эту тонкую, почти хрупкую фигуру, сидящую на смятых простынях, с трясущимися руками и приоткрытым ртом. И затем медленно, будто в предупреждение откинул в сторону мешающее покрывало. Оставил лишь секунду, чтобы отступить. Передумать. Его пальцы нашли чужую ключицу наощупь, плавно сползли ниже, по груди, оттягивая ткань одежды, касаясь горячей кожи, словно вычерчивая маршрут — знакомый и вместе с тем совершенно новый. Хёнджин не дышал. Следил за каждым жестом, каждым чужим вздохом. Смотрел из-под опущенных ресниц. Его тело дрожало от нетерпения, но он не торопил. Он принимал. Собственноручно сдавал свою свободу в чужую власть. И Чан подтолкнул его несильно, но ощутимо, прямо на постель, заставив угольно-черные волосы рассыпаться по белоснежным подушкам. Рубашка принца топленым молоком скользнула по мышцам, по коже и уже через миг оказалась на полу. Джин проследил за ней с таким выражением, будто перед ним был не человек — явление природы. Божественное. Рожденное небесами. И когда Кристофер поднялся, чтобы снять остальное, небрежным, но таким уверенным движением, что в этот миг даже тень преклонилась, шмыгнула за балдахин, Хёнджин смотрел, не отводя взгляда. И не мог поверить, что некогда мимолетное видение ныне становилось явью. Свою одежду он скинул ни без помощи чужих рук — в два счета, лишь раз приподняв бедра с матраса. Они бросились в объятия друг к другу вновь — жарко, тесно, кожа к коже. Плоть к плоти. Губы обжигали все больше. Зубы оставляли видимые следы. Пальцы жадно цепляли, сжимали до покраснений, до царапин. — Ещё, — неконтролируемо срывалось хрипом с уст Хёнджина. Он выгибался навстречу, его тело само просило близости. Просило ощущений — ярких, марких, что еще долго не сошли бы, расцветая подтеками, синяками. Чан вдавливал его в простыни своим весом так, будто хотел навсегда впечатать в них. Закрывал собой, будто пытался спрятать от целого мира. Целовал так, будто иначе умер бы сам. — Что ты со мной сделал, — рычал он сквозь стиснутые зубы. Но даже тогда умудрялся смотреть в глаза непозволительно мечтательно и влюбленно. — Я с ума схожу с тех пор, как ты появился… Каждый стон Хвана — удар в грудь. В пах. В сознание. Это уже не нежность, это больше не ярость. Это наказание и награда одновременно — за ожидание, за все страдания. Когда принц спустился вниз, замер между его ног, прикоснулся губами, дразня и лаская, Джин запрокинул голову, окончательно сорвавшись. Он не в силах был смотреть — чужие мысли кричали и без того громко, передавая все… до мельчайших деталей. Усиливая в сто крат. Он вдруг всхлипнул сдавленно, почти стыдливо. Он никогда прежде не позволял себе быть таким открытым, но сейчас оголен был до последней клетки. Никогда не позволял никому касаться себя — теперь подставлялся самолично. — Не отводи взгляд, — Бан шептал в перерывах на вдох, неустанно, раз за разом. И Хёнджин сдавался, слушался. Смотрел в упор, пока чужой язык касался его. Смотрел, пока тепло нарастало, накатывало внутри, как магма. Пока тело не начинало сводить судорогой. Пока не начинал тихо-тихо молить. Шептать чужое имя — впервые, но неподдельно трепетно. — Кристофер… Первый палец проник без предупреждения, спазмом заставив сжаться, втянуть и без того плоский живот. Хван рывком вытолкнул весь воздух из легких. Когда толкнулся еще второй, выгнулся всем телом, бессильно задрожав от смеси ощущений натяжения, жжения и простреливающего, слишком колкого удовольствия. С третьим вскрикнул — от страха, от боли, от желания. Зажмурился и до остервенения прикусил распухшую губу. Вязкая крупная белесая капля упала у пупка, как капля воды в кипящее масло. — Я здесь… — прошептал Бан на ухо, тотчас поднявшись обратно. Их тела прошлись друг по другу, мокрые, напряженные, жадные. Пальцы с характерным хлюпом — кажется, то было масло — выскользнули из сжимающейся глубины, попутно расслабляя мышцы. Кристофер не стал входить сразу, только осторожно придержал за бедро, под ягодицей, дал шанс на глубокий вдох. Поцеловал невесомо, мягко — в висок, в плечо, в сердце. — Я не отпущу, — выдохнул он вновь, едва различимо. Словно успокаивая. Словно обещая. И только тогда… толкнулся. Медленно. Плавно. Как будто Тень и Свет вдруг нашли точку соприкосновения. Так, как будто они должны были это сделать ещё в прошлой жизни. Хёнджин вздернул подбородок, распахнул губы, от боли не в силах издать ни звука. Весь вытянулся, как по струнке, впился ногтями в спину Чана, ногами обвил его бёдра. Даже попытался двинуться, открыться навстречу. Так отчаянно. — Не отпускай, — сорвалось с его губ уже шепотом мгновение спустя. Нетерпеливо, загнанно, зачарованно. Почти безумно. Кристофер лишь едва слышно хмыкнул. Шальная мысль отрывочно проскочила в сознании — не было ли все вокруг окутано дурманом чужой умелой магии контроля. Соблазна. Призрачного подавления… Первые движения, будто волны: сначала качающиеся, неспешные, нарастающие. Вскоре на смену им пришли хлесткие, точные, мощные, как удары. Каждый толчок на пределе. Каждая капля пота по коже — волной мурашек по позвоночнику. Каждый хват пальцев — дрожью по сведенным лопаткам. Постель заскрипела, стены задрожали. Магия пульсировала, кружила по комнате вокруг, как в танце двух стихий — светом по потолку, тенью по полу. Всполохами разлеталась в стороны, затмевая собой Солнце, прикрывая склонившийся к горизонту Лунный серп. Губы терялись в нескончаемых поцелуях. Печать на груди обоих горела, будто откликалась. Признавала. Звуки глухие, рваные, тонули в тканях белья и за выскочившей из крепления плотной шторой у изголовья кровати. Мир существовал отныне только для двоих, ограничиваясь пространством покоев. Это был не просто акт. Это был обряд. Не по воле Богов, по воле плоти и простых человеческих желаний. Слияние не магическое, а телесное. Грубое, настоящее, выстраданное. И финал — почти одновременный, накрывший с головой, разорвавшийся волшебным фейерверком — не был просто разрядкой. Был взрывом. Последним рухнувшим щитом, последним магическим барьером. Хёнджин задыхался, захлёбываясь эмоциями, будто потерял свою маску. Сожалел о каждом прожитом дне, о мучительных годах, проведенных вдали от белокурого принца. Кристофер прижимал его к себе, не говоря ни слова — в них больше не было никакой нужды. Молчал даже о том, как трепетно и верно он ждал появления кого-то столь чудесного в его жизни. И пока за окном уже во всю властвовал день, неумолимое приближение ночи лишь укрепляло ценность момента единения.
