Romeo and Cinderella

      Вернувшись домой, Чуя скинул портфель и не теряя времени начал наводить порядок. Он надел розовый фартук с котятами, который обычно надевала его приёмная мать во время готовки, и приступил к работе.       Губы от того мимолётного поцелуя до сих пор горели. Чуя старался отвлечься и забыть об этом. Он будто до сих пор не мог понять, что произошло. И хотел забыть это… Надеялся, что завтра будет таким же, как и вчера.       Вымыв посуду до скрипучего блеска, он приступил к готовке. Скоро должны были вернуться приёмные родители. И, вероятнее всего, голодные…       — Надеюсь, им понравятся запечённые куриные голени с картошкой, — прошептал юноша, вытерев пот со лба, — Надо салат ещё сделать к ним, чтобы мясо лучше усвоилось! — Чуя подбежал к холодильнику, чтобы набрать оттуда овощей и зелени.       Вымыв их, он достал нож — очень хорошо заточенный, в котором отражался его испуганный, как у кролика перед смертью, взгляд.       Нож в его руках ритмично стучал по разделочной доске, шинкуя морковь соломкой. Казалось, руки сами нарезали овощи ровными кубиками, будто его сознание отделилось от тела и наблюдало за происходящим сверху. Потому что мысли Чуи были далеко — в том тёмном кабинете, где губы Дазая прижались к его рту с такой уверенностью, будто имели на это право.       «Черновики… Что он хотел мне показать?..»       Лезвие соскользнуло, едва не отрезав палец. Чуя вздрогнул. Капля крови выступила на подушечке, и он машинально поднёс её ко рту, слизывая тёплую жидкость.       «Он бы и на это посмотрел тем взглядом?..»       Мысль пронеслась неожиданно, заставив его внутренне сжаться. Дазай наблюдал бы за тем, как он облизывает кровь, с тем же расчётливым интересом, с каким смотрел, как он сосёт леденец.       — Блять!       Чуя резко отдернул руку. Нож грохнулся в раковину. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках.       «Я с ума сошёл? Это же просто поцелуй. Просто… учитель. Или ничего не было сегодня?.. Может, я выдумал всё?.. Просто черновики, он просто покажет черновики…»       Но он знал, что врёт сам себе.       За окном хлопнула дверь машины — вернулись родители.       Он вздрогнул — этот громкий звук вывел его из мыслей, подобно хлёсткой пощёчине. Но в горле всё ещё стоял ком, мешающий дышать, а ладони были липкими от пота, несмотря на прохладу кухни. Чуя торопливо вытер руки, поправил фартук и бросился доделывать салат.       — Чуя! — раздался из прихожей грубый голос отчима. — Ты хоть поел сегодня или опять головой в облаках витаешь?       — Готовлю ужин! — крикнул он в ответ нарочито бодро.       Но в голове звучал другой голос — бархатистый, с ленивыми нотками:       «Зайди завтра после уроков… Дам тебе кое-что почитать».       Чуя накрыл салат плёнкой и вдруг осознал, что боится. Не братьев. Не криков. А того, что завтра, когда он увидит Дазая, его пальцы сами потянутся к этим черновикам, как к запретному лекарству…

***

      На следующее утро Чуя проснулся, нет, вернее сказать, он встал с кровати словно зомби. За ночь он так и не смог заснуть, трогая свои губы и пытаясь прояснить, не было ли произошедшее какой-то галлюцинацией. Поэтому под утро кожа у его рта была розоватой, а немного шероховатые губы — искусанными. Он очень хотел верить, что не обронил свой первый в жизни поцелуй вот так…       Когда он всё же пришёл в школу, то устало пал на стул. Помимо ожидания проверки домашнего задания его волновал и шёпот за спиной:       — О, смотри, наша «принцесса» вернулась…       — Тише, ты же знаешь, что коготки у неё острые… Устроит ещё, как в прошлый раз…       — Ха-ха-ха… Ну, ты сам виноват. Нечего было ему предлагать домашку за себя делать… Может, и не пострадал бы твой рюкзак…       Чуя лишь сильнее сгорбился. Ему до ужаса не нравилось, что эти люди находились с ним в одном помещении. Зато хотя бы не подходили ближе. Знали, что он как бомба замедленного действия. Пускай все и считали его чокнутым ботаном… Но именно это и было Накахаре на руку — к такому как он не лезли только лишь благодаря этому.       — Будто он способен на что-то большее, чем в унитазе топить чужие рюкзаки…       — Тц, бесите, — прошептал юноша одними губами, сжимая кулаки.       Но когда на первом же уроке вместо учителя математики вошёл Дазай Осаму, Чуя замер. Сердце начало ужасно громко биться… Почему он здесь?       — Класс! Минуточку внимания! — брюнет хлопнул в ладоши с радостной улыбкой. — Сегодня в школе произошло отключение водоснабжения, можете быть свободны.       — Э-э-э? А чего нельзя было раньше сообщить? Я тут с утра пёрся в такую рань… Мог бы поспать, — раздались голоса с задних парт.       — Это не от меня зависело, — пожал плечами Осаму Дазай, глядя лишь на одного ученика, который медленно собирал вещи, будто пытаясь скрыться от его глаз.       Шум возмущения. Стук отодвигаемых стульев. Чуя машинально впился пальцами в лямку портфеля, чувствуя, как подмышки становятся влажными, а во рту пересыхает. Еще секунда — и он сможет исчезнуть в этом потоке тел, слиться с серой массой, стать невидимкой…       «Просто выйди. Просто иди. Не оглядывайся».       Но вдруг раздался тот голос — бархатистый, с притворной небрежностью:       — Чуя Накахара, а вас попрошу остаться. Вы же не забыли о… подготовке к олимпиаде?       Ледяная волна прокатилась от затылка до копчика. Его ноги предательски замерли, хотя всё существо вопило бежать.       — Н-нет, извините… — голос сорвался на писк. Пальцы сжали лямку так, что сухожилия выступили белыми полосами.       «Сердце. Боже, глупое сердце!»       Оно колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.       «Он слышит. Он точно слышит этот стук. Он знает. Он…»       Дазай прошел мимо, намеренно замедляя шаг. Запах его одеколона — дорогого, с нотками сандала — смешался с резким запахом пота, выступившего на спине Чуи. Дверь щелкнула замком.       «Запер. Запер. Запер. Нет выхода. Нет воздуха. Дыши. Дыши, чёрт возьми!»       Лёгкие отказывались наполняться полностью, оставляя в горле комок не проглоченного страха.       — М-м-м? Чего так дрожишь, будто я тебя съесть сейчас собираюсь?       Голос Дазая звучал игриво, но глаза… Глаза были как у хищника, выслеживающего добычу. Ключи в его руках звякнули. Металлический звук заставил Чую вздрогнуть всем телом.       «Олимпиада. Говори об олимпиаде. Спроси про тесты. Про… Про что угодно!»       Но язык прилип к нёбу, а зрачки сузились до булавочных головок, когда Дазай сделал шаг навстречу ему.       Тело среагировало раньше сознания. Рывок. Спотыкающийся бег. И холодный пластик указки в потных ладонях.       — Я… Я… — хрип вырвался из пересохшего горла. Руки тряслись так, что указка танцевала перед лицом, больше похожая на сломанную антенну, чем на оружие.       «Идиот. Ты же выглядишь как загнанный зверёк. Опусти эту дурацкую палку! Скажи что-нибудь! Что угодно!!!»       Но всё, что он мог — это стоять, чувствуя, как дрожь предательски бежит по всему телу, а сердце готово выпрыгнуть через горло.       — Чуя, — Дазай поднял руки в немом знаке, что сдаётся. — Я ничего тебе не сделаю, успокойся… — он медленно и аккуратно сел за парту на заднем ряду.       — В-вчера… Что это было?! Я же… — голос Чуи сорвался на плач. — Я в-восхищался вами, а вы… Вы…       Дазай прикусил нижнюю губу, отвернувшись. Казалось, он уже пожалел о том небольшом порыве страсти… А Чуя следил за каждым его движением, видя в них лишь опасность. Ноги внезапно подкосились, колени обожгла жгучая боль от удара о пол. Указка выпала из рук и закатилась под учительский стол… Последнее, что могло его защитить…       — Чуя! С тобой всё хорошо? — мужчина резко поднялся из-за стола, подбежав к нему. — Ну ты чего так? Будь аккуратнее… Всё хорошо…       Дазай осторожно попытался за подмышки приподнять обмякшего от страха юношу на ноги, но тот уже не мог стоять. Пришлось взять его на руки и сесть на кресло.       — У-уберите руки, — пытался шевельнуться юноша, но никак не мог, тело совсем перестало слушаться.       — Тише, тише… Успокойся, всё хорошо… Я не хочу тебе навредить… — гладил рыжую макушку Дазай, словно держал на коленях не своего ученика, а щенка, испугавшегося грозы. — Чуя, почему ты так испугался?.. Вчера ничего не было, мы просто мило общались… Я хотел тебе черновики сегодня показать… М?       — Я… Я сошёл с ума…       «Ничего не было? Значит, я всё выдумал?»       — Нет! Нет! Нет! — прижал дрожащего юношу за плечи к своей груди Дазай. — Ты не сумасшедший, Чуя! Поверь… Не говори так о себе…       Мерный стук сердцебиения учителя отзывался в голове юноши. Его нежные поглаживания по голове и тихий спокойный голос потихоньку начали успокаивать. Сколько времени так прошло, он не считал, но тело начало затекать.       — Ну… Мне уже лучше, с-спасибо, — юноша попытался отодвинуться от мужчины, но не смог, чуть не упав на пол и повиснув головой вниз, как шарнирная кукла. Крепкие мужские руки придержали его за талию.       — Посиди так со мной ещё немного, — вздохнул мужчина, прижимая Чую обратно к себе и вдыхая аромат его волос, сладкий с нотками апельсина и лимонной цедры. Его пальцы сильнее сжали столь хрупкие для юноши плечи, чуть ли не причиняя боль. — Ты же не хочешь упасть?       Чуя замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Аромат цитрусового шампуня, обычно такой незаметный, теперь казался предательски ярким — будто метка для хищника.       — Ч-черновики… — прошептал он, пытаясь отстраниться, но тело не слушалось, все еще слабое после панической атаки.       Дазай вздохнул, наконец ослабив хватку, и постучал пальцами по столу — ритмично как метроном.       — Ты прав, мы же договорились о черновиках, — его зрачки сузились. — Но сначала обещай, что не будешь больше… так реагировать.       «Обещай? Как будто у меня есть выбор», — промелькнуло в голове Чуи, но вслух он лишь выдавил:       — Я… в порядке. Давайте посмотрим.       Дазай постучал по столу ещё несколько секунд, но всё же вздохнул, не встретив сопротивления со стороны мальчишки. С небольшим ворчанием на уже старые для таких физических упражнений колени, он мягко опустил его на кресло, усаживая, словно дорогую для сердца куклу.       Чуя инстинктивно прижал колени к груди — последний жалкий рубеж обороны.       — Так, ладно, черновики… Где-то в сумке были, — прошептал шатен, в спину которого упёрся взгляд голубых глаз с явной тенью страха и злости за стёклами линз.       — Дазай-сан, а вы… давно занимаетесь писательством? — Чуя попытался разговором отвлечь учителя, снова мило улыбнувшись и прикрыв глаза подобно рыжему котёнку, когда он повернулся в его сторону.       — Да, давненько, — он придвинул стул поближе к Чуе, начав листать блокнот. — А что? Маленький сталкер не смог обо мне этого узнать в сети? — его губы усмехнулись в ядовитой улыбке.       — Я… просто случайно об этом услышал, когда проходил мимо учительской… Куникида-сан жаловался на вас: что опять на него скидываете отчёты, а сами… З-золушкой своей одержимы по ночам… — проговорил Чуя, отведя взгляд. — Ну, так и узнал потом, что вы её автор…       Чуя покраснел до корней волос. Вспомнил, как Куникида-сэнсей как-то кричал в учительской: «Опять вместо отчётов — твои больные фантазии о том ёбнутом Золушке, воняющем порохом!»       — Я… просто случайно услышал, правда… И мне очень понравилась та ваша работа… — зачем-то продолжал оправдываться Чуя, словно пытаясь задобрить учителя.       Наступила небольшая пауза. Дазай прикрыл лицо ладонью, явно сдерживая смех.       — Ну и Куникида… — Дазай растянул губы в улыбке, но глаза оставались холодными как лезвие ножа. — Надо же, сам того не зная, свёл нас. Поблагодарить его стоит…       Его пальцы постукивали по столу в странном ритме — то ли считая секунды, то ли отмечая удары сердца Чуи, которое бешено колотилось под тонкой школьной рубашкой.       Юноша сидел, застыв в неестественной позе. Каждая мышца его тела кричала об опасности, но мозг отчаянно искал безопасный вариант реакции. В итоге на лице застыла та самая «милая улыбка» — вымученная, натянутая, с дрожащими уголками губ.       «Он же не заметил?», — пронеслось в голове, когда палец Дазая грубо поднял его подбородок, заставляя встретиться взглядом.       — Я… так рад возможности поговорить с вами, Дазай-сан, — голос Чуи звучал фальшиво даже в его собственных ушах. Он чувствовал, как дрожь предательски бежит по спине, но с лица не сходила улыбка — защитная маска, выученная за годы жизни в этой семье.       Дазай наблюдал за ним с каким-то болезненным интересом. Его большой палец медленно провёл по скуле Чуи, задержавшись на мгновение у уголка дрожащих губ.       — Главное — не бойся меня, — прошептал он, и Чуя почувствовал, как по телу пробежали мурашки. — Я ведь правда хочу помочь тебе… Будешь хорошим мальчиком — и перестанешь видеть свою идиотскую семейку…       «Перестану?..»       Взгляд учителя скользнул вниз, заметив, как кадык юноши нервно дернулся при глотке. Дазай улыбнулся — теперь уже искренне, как ребёнок, нашедший новую игрушку.       Когда Дазай всё же с неохотой отпустил его и открыл блокнот с надписью «Наблюдения Осаму Дазая», перед глазами Чуи мелькнули сотни страниц — десятки аккуратных заметок, подчёркиваний, странных символов…       — Вот, — пальцы Дазая, всё ещё пахнущие табаком и чернилами, перелистнули страницы к последней записи. Заголовок «Ромео для Золушки» был выведен с особой тщательностью, будто священное писание. — Мне нужна консультация. Ты ведь так тонко чувствуешь, Чуя. Так ярко описываешь эмоции в своих сочинениях…       Его палец скользнул по строчкам, останавливаясь на пометке: «Глава 7. Первый поцелуй. Со вкусом леденца, кофе и сигарет».       Чуя резко вдохнул. В ушах застучало.       — Нравится? — голос Дазая прозвучал прямо у губ. Он наклонился так близко, что Чуя увидел золотистые вкрапления в его карих глазах и едва заметный шрам над бровью. — Это всего лишь черновик. Настоящее… — горячее дыхание обожгло кожу. — Будет куда увлекательнее.       «Беги. Сейчас же беги. Он сумасшедший. Он…»       — А… Да, прекрасный стиль… — голос Чуи звучал чужим, будто доносился из другого конца туннеля. — Вы… Вы же отпустите меня? Кошка… Моя кошка не ела весь день…       Он отодвинулся, вжимаясь в спинку кресла и мечтая провалиться сквозь неё. Его пальцы судорожно сжали подлокотники, оставляя на коже влажные отпечатки.       — Кошка подождёт, — глаза Дазая внезапно сверкнули азартом, но мгновение спустя его выражение стало почти медицински-серьёзным. Он наклонился ближе, изучая лицо Чуи:       — Ты точно в порядке? Дышишь ровно? Голова не кружится? Паническая атака прошла?       — Я… в порядке. Могу идти, — Чуя машинально потянулся к портфелю, но рука замерла в воздухе, когда Дазай покачал головой.       — Ещё кое-что, — учитель улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное. — Осталось совсем немного. Опишешь мне кое-какие… ощущения, и будешь свободен.       «Ложь. Это ложь. Он не отпустит», — пронеслось в голове Чуи, но надежда всё же заставила его наблюдать за тем, как Дазай роется в сумке.       Полиэтиленовый пакет зашуршал. Чуя неосознанно впился в него взглядом — может, там действительно задания для олимпиады? Конспекты? Что угодно, только не…       — Вот, смотри какая прелесть, — голос Дазая стал сладким, почти восторженным. Из пакета появилось нечто ослепительно-белое с синими акцентами. Матроска. Настоящая. С кружевами и бантом на груди. — Из оригинального релиза «Сейлор Мун». Примеришь — и сразу домой.       — Чё… — голос Чуи сорвался на хрип. Он судорожно поправил очки, будто надеясь, что это оптический обман. Перед глазами поплыли чёрные точки — от шока ли, от нехватки ли воздуха. — Вы… Это шутка?       Дазай лишь протянул костюм ближе, его пальцы нежно погладили кружевную отделку.       — Я никогда не шучу насчёт искусства, Чуя. Особенно когда нахожу… идеальную музу.       Чуя замер, пальцы судорожно сжимали подол матроски. В ушах стоял оглушительный шум — то ли кровь бешено пульсировала в висках, то ли собственное прерывистое дыхание заглушало все остальные звуки.       «Это ненормально. Это унизительно. Но если я откажусь… Что он тогда сделает?» — мысли метались, как пойманная в клетку птица. Он украдкой взглянул на Дазая — тот уже делал пометки в блокноте, время от времени бросая на него оценивающий взгляд. Кончик карандаша постукивал по бумаге в нетерпеливом ритме.       Дрожащими пальцами Чуя начал расстёгивать рубашку. Каждая отстёгнутая пуговица обнажала все больше бледной кожи, покрытой мурашками от холода и стыда. Он чувствовал, как взгляд учителя скользит по его рёбрам, ключицам, впалому животу — изучающе, словно рассматривая редкий экспонат.       — Брюки тоже, — вдруг раздался спокойный голос Дазая, даже не поднявшего глаз от блокнота. — Хочу видеть полный образ.       «Нет. Нет. Нет.» — внутри всё сжалось в ледяной ком. Но руки будто действовали сами по себе — пальцы расстегнули ремень и стянули брюки. Холодный воздух ударил по обнажённой коже, заставив его съёжиться.       Чуя резко натянул матроску, почти рванув тонкую ткань в отчаянной попытке поскорее скрыть наготу. Кружева щекотали бёдра, а короткая юбка едва прикрывала самое сокровенное. Он стоял, опустив голову, чувствуя, как жгучая волна стыда поднимается от живота к лицу.       — Идеально… — прошептал Дазай, и Чуя услышал, как карандаш заскрипел по бумаге с новой силой. — Повернись.       «Я не могу. Я не хочу. Но…» — тело повиновалось против воли. Чуя медленно развернулся, цепляясь взглядом за трещинку на полу, лишь бы не видеть того голодного блеска в глазах учителя. Его руки инстинктивно потянулись прикрыть живот, но Дазай тут же одернул:       — Не прячься. Ты прекрасен.       В блокноте тем временем появлялись новые строки: «Кожа перламутровая, почти прозрачная на сгибах… Дрожит как лист при малейшем прикосновении… Идеально для сцены первого преображения…»       Чуя стоял, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но сжимал зубы, чтобы не дать им пролиться.       «Хоть бы это поскорее закончилось…» — единственная мысль, которая теплилась в оцепеневшем сознании.       — Слушай, — задумчиво протянул мужчина, — А ты же помнишь её фразу, когда она перевоплощалась?       — Лунная призма, дай мне силу, блять…       Внезапный шорох — и прежде, чем Чуя успел среагировать, ладонь плотно прижалась к его губам, перекрывая любой звук. Горячие слёзы предательски полились из глаз, оставив солёные дорожки на пальцах Дазая.       — Тс-с, никаких плохих слов, — ледяное дыхание обожгло ухо, заставив Чую вздрогнуть всем телом.       Его протестующие звуки утонули в ладони, когда другая рука скользнула по талии юноши, исследуя изгибы через тонкую ткань матроски. Пальцы медленно поднялись вверх, остановившись на груди — прямо над бешено колотящимся сердцем.       — О-о, — Дазай прижал ладонь сильнее, словно пытаясь уловить каждый стук. — С таким пульсом тебе и до двери не дойти, — его губы растянулись в довольной ухмылке, когда Чуя беспомощно заморгал слезящимися глазами. — Может, подвезу? Для безопасности моего… подопечного.       Каждое слово звучало как издёвка, пока его пальцы продолжали свое медленное, методичное исследование — скользили по рёбрам, нащупывали ключицы, задерживались на тонкой шее. Чуя чувствовал, как его тело предательски реагирует на каждое прикосновение — мурашками, дрожью, учащенным дыханием.       — Ладно, хватит на сегодня, — неожиданно отпустил его Дазай, делая очередную пометку в блокноте. — Садись на парту. Нам нужно обсудить… впечатления.       Чуя машинально подчинился, стараясь сфокусироваться на лампочке в потолке, на пылинках в солнечном луче — на чём угодно, только не на происходящем. Он мысленно переносился в свою комнату, к книжной полке, к маленькой кровати… Но назойливый стук карандаша по блокноту возвращал его в реальность.       — Ну же, — вздохнул Дазай, постукивая карандашом по его колену. — Раздвинь пошире, не будь таким скованным, — прозвучал уставший голос, словно Чуя не с писателем сидел, а порно-режиссёром.       Чуя стиснул зубы, чувствуя, как жгучая волна стыда накрывает его с головой. Пальцы вцепились в край парты, когда он медленно, преодолевая каждый сантиметр, раздвинул ноги. Тонкая ткань юбки задралась, обнажая бледные бёдра. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль — он никогда не сможет стереть этот день из памяти.       — Наклонись назад… Чуть-чуть… Да, вот так, — голос Дазая звучал мягко, почти ласково, но в нем слышалась стальная нотка неоспоримого приказа. Его пальцы легли на подбородок Чуи, направляя движение. — Теперь голову к плечу… И ротик приоткрой. Совсем немного.       Чуя почувствовал, как его шея напряглась в неестественном положении. Губы сами собой разомкнулись — сухие, слегка дрожащие. Он ловил ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.       — Так?.. — его голос сорвался на хриплый шепот.       Дазай отступил на шаг, критически оглядывая свою «работу».       — Идеально, — наконец произнёс он, и в уголках его губ заплясали довольные морщинки. Он достал из кармана брюк телефон, чтобы сделать снимок. — Оставлю себе на память… о моей прекрасной Золушке…       «Да он же… Он же не собирается меня теперь этим шантажировать?»       — Что ж, давай о впечатлениях поговорим. Что ты ощущаешь?       Чуя моргнул. Веки казались невероятно тяжелыми.       — А… Что именно я должен чувствовать? — он попытался шутливым тоном скрыть дрожь в голосе, но это получилось жалко.       Дазай вздохнул, как учитель, разочарованный слабым ответом любимого ученика.       — Всё, что там, в твоей рыжей головушке, — он постучал карандашом по своему виску, затем указал на Чую. — Выкладывай. Ты же так красочно описываешь переживания в своих сочинениях.       Губы Чуи дрогнули. Где-то глубоко внутри клокотала ярость, но на поверхность прорывалось лишь:       — Стыд… Раздражение… Унижение?..       Последнее слово повисло вопросом — как будто он сам не был уверен, имеет ли право так называть то, что с ним происходит.       Дазай нахмурился, разочарованно цокнув языком.       — О-о-о, нет-нет-нет, — он покачал головой, приближаясь с блокнотом. — Это просто ярлыки. Я хочу детали. Как именно ощущается этот стыд? Где он живёт — в животе? В груди? Жжёт или, может, ледяными иглами покалывает? Ты же умеешь, Чуя. Ты так хорошо описываешь… Помнишь, в прошлом сочинении про осень? «Листья падали, как капли ржавого железа, на мою кожу», — он процитировал почти дословно, и от этого стало еще страшнее. — Вот так же подробно мне нужно сейчас.       Чуя сжал края парты. Он чувствовал, как под кожей жгучими волнами растекается стыд, сжимая горло и заставляя сердце бешено колотиться.       «Он хочет слов? Хорошо…» — мысль пронеслась с горькой иронией.       — Стыд… — начал он, голос дрожал, но постепенно набирал силу. — Он… как горячая смола. Сначала обжигает щёки, потом стекает вниз — в грудь, в живот… Сковывает, не даёт дышать. А когда ты дотрагиваешься до меня… — Чуя сделал паузу, глотая воздух. — …Кажется, будто на моей коже остаются грязные следы. Которые не смыть.       Дазай быстро записывал, время от времени кивая, будто слушал увлекательную лекцию. Его глаза блестели странным, почти болезненным интересом.       — Раздражение… — продолжил Чуя, чувствуя, как злость подкатывает к горлу. — Оно острое, колючее. Как битое стекло под кожей. Каждый твой взгляд, каждое слово — будто ножом по нервам. — он впервые за этот кошмарный день со всей злостью во взгляде посмотрел прямо в глаза Дазаю. — И да, это унижение. Когда ты смотришь на меня не как на человека… А как на… На вещь.       Последние слова повисли в воздухе. Дазай замер с карандашом в руке, его лицо на мгновение стало нечитаемым. Затем он медленно закрыл блокнот.       — Спасибо, — лишь тихо сказал он.       «Да иди ты нахуй со своим спасибо…»       Внезапно Дазай резко схватил его за запястье и опустился на колени, будто склоняясь перед чем-то священным. Чуя замер, дыхание перехватило — в этом жесте не было привычного доминирования. Напротив, казалось, будто власть сейчас перешла к нему, будто это он дергал за невидимые нити.       Дазай разглядывал его пораненный палец с какой-то странной смесью нежности и вины, будто перед ним была не царапина, а глубокий шрам. Медленно, почти ритуально, он отклеил пластырь, и его горячее дыхание обожгло кожу.       А потом — губы.       Сначала просто прикосновение, лёгкое и словно случайное. Потом — влажный след языка, скользящего вдоль ранки, будто стирая боль. И наконец — он взял палец в рот полностью, обволакивая его теплом и влагой. И Чуя почувствовал что-то странное. Это чувство почему-то щекотало его.       Его вторая ладонь тяжело легла на бедро Чуи, пальцы впились в слишком нежную для парня кожу. Дазай теперь выглядел как цепной пёс, случайно сорвавшийся с поводка — в его глазах читалось безумие, но движения оставались нарочито медленными. На табличке у такой собаки точно было бы написано: «Осторожно. Очень опасен».       Но самое страшное было то, что где-то в глубине, под слоями страха и отвращения, Чуя чувствовал тёплое, липкое чувство удовлетворения. Ему нравилась эта власть. Нравилось, что этот взрослый мужчина, его учитель, сейчас ползает у его ног.       — Чуя… — голос Дазая звучал хрипло, его губы почти касались кожи. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал… Два года. Два долгих года я смотрел на тебя, пытался быть просто учителем… — его пальцы судорожно сжали бедро мальчика. — Ты въелся мне под кожу, в кровь… Я готов был на всё, лишь бы увидеть твою улыбку.       Он прижался щекой к дрожащему бедру, и Чуя почувствовал, как по его ноге расползается влажное пятно — то ли пот, то ли слёзы.       — Пожалуйста… не думай, что я просто извращенец, — Дазай поднял глаза, и в них читалась какая-то детская мольба. — Вчера… Да, я переступил черту. Но ты не понимаешь, каково это — каждый день видеть того, кто стал для тебя всем, и притворяться, что ты просто его наставник…       Чуя замер. Эти слова падали ему в душу, как раскалённые угли — больно, но где-то глубоко внутри рождалось странное тепло. Его пальцы сами собой вцепились в волосы Дазая, не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы притянуть ближе.       Это было ненормально. Неправильно. Опасно.       — Теперь я могу быть свободен?.. — прозвучал усталый хриплый голос.       Дазай с неохотой поднялся и протянул Чуе его одежду, неожиданно деликатно отвернувшись, пока тот переодевался. Когда Чуя застегнул последнюю пуговицу рубашки, дрожащими пальцами поправляя очки, Дазай неожиданно наклонился и коснулся губами его щеки. Поцелуй был лёгким, почти невесомым.       — Ты был прекрасен, — прошептал он, мягко поглаживая плечо Чуи. — Пошли, подвезу тебя до дома.       В ладонь снова упал леденец.       В машине Чуя прижался к окну, стараясь занять как можно меньше места. Запах дорогого одеколона Дазая смешивался с ароматом кожи салона, вызывая тошноту. Он смотрел на мелькающие за стеклом огни, мысленно уже перебирая книги на своей полке — свою единственную защиту, своё убежище.       И сразу вспомнил и о двух вечно надоедающих братьях…       «Спасёте, значит…» — думал он, взглянув на профиль Дазая, освещённый неоновыми огнями.       «Да лучше уж хоть такая любовь, чем дом, полный ненависти…» — Чуя сжал в кармане очередной леденец.       А Дазай тем временем вёл машину, время от времени бросая на него задумчивые взгляды. Его пальцы постукивали по рулю в такт музыке — спокойно, уверенно.