Ты дома

      Дэниел.       Макговерн едва открывает глаза, пытается понять, где он и который час.       Дэниел.       Он садится на край скрипучей кровати, прикрывая нижнюю часть тела одеялом. Ступни касаются ледяного пола, отчего по телу бежит табун мурашек, заставляя вздрогнуть от неожиданности. В комнате стоит полумрак, пахнет пылью, тянет из приоткрытого окна сыростью. Глухо до слуха Дэниела доходит звук ливня, барабанящего по козырьку подъезда и крыше дома. Туго вспоминается, что сегодня суббота, кажется июль или август — календаря поблизости нет, все стены обшарпаны до состояния ямок и трещин, в которых периодически можно увидеть деловито пробегающих тараканов. Макговерн скользит взглядом по помещению, находя часы на одинокой тумбочке, стоящей рядом с кроватью, — семь тридцать вечера — и неспеша поднимается, кутаясь в одеяло.       Тело словно не его. Слишком ватное, слишком лёгкое, едва ощутимое. Прилипшие ко лбу белёсые волосы почти закрывают обзор, отчего Дэниел собирает собой все углы и косяки, пока не доходит до ванной. Тусклый жёлтый свет мигающей лампочки мгновенно освещает крохотную комнатушку с раковиной, отколотой в одном месте, унитазом времён Великой Революции и ванной, скромно вросшей в стену. Блевотно белая плитка ситуацию не спасает, замаранная чем-то отдалённо напоминающим кровь, мочу и дерьмо; Макговерн крутит синий вентиль, слыша натужный, скрипучий звук плохо идущей воды. Трубы воют, задавая привычный ритм для унылого настроения на остаток дня.       Едва вода поступает, Дэниел зачерпывает горсть одной рукой и плескает себе в лицо, другой придерживая края одеяла. Ледяная жидкость даёт толику бодрости, пробуждая от оставшейся сонной пелены. Поднимая глаза к грязному зеркалу, Макговерн клонит голову набок, осторожно проводя пальцами по своему лбу, по месту, где неровной линией под волосами пролегает шрам. Журчание воды становится глуше, окружение плывёт и кажется, что ещё немного, ещё чуть-чуть — обморок почти настигнет его.       — Дэниел, — звучит голос позади, глухой, едва слышный из-за писка в ушах.       Макговерн дёргает плечом нервно, молчаливо желает, чтобы к нему никто не прикасался. Молчаливо хочет, чтобы обладатель голоса ушёл, оставив его в покое. Хочет размозжить себе голову о раковину до кровавой каши, чтобы…       Прохладные ладони ложатся на плечи, слабо сжимая разгорячённую после сна кожу. Дэниел вздрагивает, не слышит почти журчание воды за писком в ушах и гулом сердца, набирающего обороты с каждой минутой.       — Дэниел. Глянь на меня.       Макговерн вновь поднимает взгляд на отражение в зеркале. Видит знакомую фигуру, что смотрит на него спокойно, поддерживающе, а хватка на плечах мягкая, нежная. И глаза такие добрые, жёлтые — солнце всего мира точно ушло в них, вместо со своими пятнами и яркостью. В груди что-то ёкает неприятно, словно колет под рёбрами, под самым сердцем. Которое хочется вырвать и размазать по и без того грязным стенам.       — Я… Прости, — Дэниел отводит взгляд вниз на кран, закрывает вентиль и ещё больше сжимается.       — Ничего. Пойдём, я ужин приготовил, — мужчина слабо улыбается, аккуратно разворачивает Макговерна к себе и берёт за руку, ведя за собой из ванной.       Узкий коридор с жёлтыми обоями, содранными в некоторых местах, выглядит как пример до исторического уныния. Давящего, смрадного из-за лёгкого запаха не то плесени, не то, опять же, амбре из ванной. Не менее тусклая лампочка трещит, звук пробивается в мозг сквозь толщу метафорической ваты, забитой до отказа в черпеную коробку. Там не места светлому, но есть раздолье для тьмы, пожирающей всё вокруг.       И в последнее время Макговерн ей поддаётся.       На маленькой кухне пахнет жареной картошкой и зеленью, прогорклым маслом, немного горячим чаем. И ещё меньше шоколадом, выданном на руки за сегодня и скопленным каким-то образом в укромном месте. Дэниел смотрит на накрытый стол на двоих, где старая скатерть застирана и порвана в некоторых местах, прожжена бычками от сигарет компании «Левиафан», пачка которых лежит у серой стены.       Множество глаз. Дазайн. Крики. Кровь. Трупы. Гора трупов. Смерти людей на его руках. МАТЬ следит за каждым из них.       — Дэниел, — мужчина аккуратно трясёт Макговерна за плечо, смотрит с беспокойством.       — Я в порядке, не волнуйся. Давай поедим, — осторожно кивая, Дэниел садится за стол, кутаясь в одеяло поплотнее. Ему не хочется есть, желудок при виде еды сводит странной судорогой, что скручивает внутренности в тугой узел. Тем не менее, Макговерн берёт вилку в руку, насаживает пару долек картошки на зубчики и кладёт себе в рот, давя взявшуюся из ниоткуда тошноту.       — Ты спал весь день? — голос мужчины звучит вкрадчиво, сам он садиться напротив и берёт кружку с отколотым краем в руки, неспеша отпивая чай. Напиток горчит на языке, слишком крепкая заварка вышла.       Дэниел едва поднимает на него взгляд, сталкиваясь с тёплым, лучистым чувством спокойствия в жёлтых глазах.       — Да, — слышится очень тихое согласие.       — Если хочешь, сегодня я могу остаться с тобой на ночь.       Забота. Дэниел поначалу боялся её принимать от собеседника, но со временем привык, смирился. Уложив её в голове как должное, он старается в ответ делать тоже самое, но нередко выходит так, что не получается. Это злит. Это раздражает. И нет конца этим чувствам, обгладывающим остатки нервов словно бродячие собаки. Тряхнув головой, Макговерн едва улыбается, шёпотом отвечая:       — Тебе не трудно со мной?       — Нет, Дэниел, нисколько. Помни, я готов тебе помочь в любое время, насколько это возможно с учётом моих сил, — мужчина смеётся в ответ. Так тепло. Так приятно слышать эти хрипловатые нотки веселья, поддержки. Солнечно.       Макговерн опускает глаза в свою тарелку, уже более охотно поедая картошку и запивая чаем. Ему никто раньше не помогал так, как это делает собеседник. Это не пустые слова, это действия — точные, придерживающиеся сказанного, почти никогда не отклоняющиеся от дороги. Они стоят того, чтобы довериться, открыть дверь в свою душу, размётанную на тысячу осколков среди песка и шума океана.       О нет, нет-нет. Я так хочу увидеть его секрет вновь. Почему я не могу увидеть его? Почему?       — А скажи… когда ты меня подобрал, не думал, что из этого получится?       Мужчина вопросительно смотрит на Макговерна, отставив пустую тарелку и кружку в сторону. Подтянув к себе пачку сигарет и зажигалку, он закуривает, делая глубокую затяжку. От запаха табака голову немного кружит, но Дэниел лишь глядит в ответ, ссутулившись на своём месте как провинившийся ребёнок.       — Когда я тебя подобрал, я совсем не думал. В моей голове было лишь желание помочь. Компания, конечно, не одобряет такие действия, но мне, согласись, удалось тебя скрыть от посторонних глаз и ушей. Только после того, как я тебя отмыл, обогрел, накормил и спать уложил, я задумался — что мне с тобой делать? — мужчина выпускает клубок дыма в сторону от Дэниела, едва щурит глаза от едкого аромата. — И ничего лучше не придумал, как оставить тебя у себя. Ты выглядел тогда так, словно боишься вернуться в место, где раньше ты был нарасхват. Словно котёнок, которого хотят утопить, но он цепляется за жизнь.       Рэйчел? Рэйчел! Что вы делаете!? Рэйчел!       — Я действительно до сих пор боюсь, что меня найдут. Вернут в подземные этажи Института, где будут измываться над моим сознанием снова и снова, — Дэниел сжимает пальцы на крае одеяла, хмурясь чему-то своему. — Боюсь, что Лиза выйдет на свободу, если я умру.       — Дэниел. Я не могу утверждать того, что ты не умрёшь или тебя не найдут. Наше положение, безусловно, шаткое: каждый шаг, каждый вздох, каждое слово — всё нужно контролировать. Но так, чтобы никто не заметил, что мы это делаем с особым усилием. Но если что, я всегда на твоей стороне, ты всегда можешь на меня положиться, чтобы ни случилось.       Макговерн тяжко вздыхает, поднимая глаза к потрескавшемуся потолку кухни, и совсем немного улыбается уголками губ. Криво, нервно, но искренне, будто хочет верить, что лучшие временами однажды настанут и праздник будет и на их улице. Мужчина напротив тихо любуется Дэниелом, делая затяжки сигаретой. Видеть в таком состоянии соседа по квартире — отдельная радость, в особенности из-за того, что такие моменты повторяются редко, реже, чем можно себе представить.       — Спасибо за всё. Ты… Ты хороший человек.       Мужчина чуть усмехнулся, отводя взгляд в сторону газовой плиты. Он не хороший, он просто делает так, чтобы Дэниел не чувствовал себя ненужным. Одиноким. Потерянным. Сломленным. Макговерну не идёт этот раздрай от слова совсем.       — Я просто стараюсь быть тем, на кого ты можешь опереться. Быть твоей опорой для это бесценно. И мы с тобой справимся со всем в силу своих возможностей, так что не переживай, — туша бычок сигареты о старую железную крышку, мужчина встаёт из-за стола и собирает грязную посуду, кладя её в раковину.       — Знаешь… С тобой я чувствую себя… Свободно. Наверное так можно назвать это ощущение в груди, словно что-то печёт, но не обжигает больным огнём.       Мужчина молчит, повернувшись к Макговерну лицом, и думает, что же он такого делает, вызывая ту самую свободу. Они по сути запреты в этих четырёх стенах без возможности выбираться куда-то вместе, ибо это чревато определёнными последствиями, в особенности из-за внешности Дэниела. В голове мужчины мелькает мысль, быстрая и чёткая, цепляясь за край сознания.       — Пойдём в ванную, у меня есть идея.       Послушно встав со своего места, Дэниел бредёт за собеседником следом, всё ещё кутаясь в одеяло. В нём тепло, есть ощущение некой безопасности — лёгкой и мягкой. Ему хочется верить, что спрятавшись в ткань, пусть и неприятно пахнущую чем-то застарелым, он сможет как в детстве перестать бояться монстров. Но монстры реальны в его голове, они рвут на части, сжирают всё изнутри.       — Присаживайся, будем тебя красить, — мужчина слабо улыбается, кивая на видавшую виды табуретку.       — Думаешь, что-то из этого выйдет? — задаёт Макговерн вопрос осторожно, садясь на предложенное место. Приспуская ткань одеяла, он цепляется взглядом за жёлтые глаза, что смотрят успокаивающе нежно.       — Не попробуем, не узнаем.       Разводя коричневую краску в какой-то старой миске и не менее старой щёткой, мужчина едва поглядывает на Макговерна, что смирно сидит, опустив голову и плечи. Белёсые волосы совсем скрывают его лицо, отчего не видно того, как дрожат губы и морщится нос от каких-то внутренних тревог.       — Дэниел, — на голос Макговерн вопросительно мычит, — нам нужно будет переехать в другое место. Я уже всё нашёл, осталось только собрать вещи и немного тебя изменить.       — Эта квартира тоже будет в подвале?       — Да, будет. Но она побольше, чем наша нынешняя, почище и вода там в трубах не застревает. Соседи все тихие старички, молодых никого нет, — надев перчатки, мужчина макает кисточку в краску и берёт прядь чужих волос, тщательно её промазывая. — Продуктовый магазин неподалёку, ты даже сможешь сам выходить за продуктами. Документы мы тебе сделаем, все нужные талоны оформим.       Макговерн молча слушает, прикрыв глаза от усталости. Несмотря на то, что он проснулся относительно недавно, сон вновь его нагнал, пытаясь утянуть в сонное царство. А умелые руки собеседника, копошащиеся в волосах, не менее баюкают своим теплом. Дэниел даже не замечает того, как летит время и мужчина заканчивает наносить краску. Только слышит, как он снимает перчатки и выкидывает их в мусорку, моет все атрибуты для покраски и лазает по шкафчикам в поисках чего-то.       Когда приходит время смывать краску, Дэниел всё также молчит и ничего не говорит, молчит и собеседник. Всё проходит в тишине, уютной для них обоих, нарушаемой лишь их дыханием, чирканьем ножниц и едва слышными просьбами так или этак повернуть голову. Такая атмосфера совсем расслабляет Макговерна, ему даже не хочется вставать с места, когда вся процедура заканчивается.       — Теперь ты выглядишь как взъерошенный котёнок, — мужчина слегка улыбается, видя то, как Дэниел с удовольствием водит по своим максимально коротким волосам коричневого цвета. Те немного торчат ёжиком в разные стороны, а сам Макговерн выглядит как простой работяга, не считая характерного шрама на лбу. — Мы закроем его лентой, не волнуйся.       — Спасибо. Мне очень нравится то, что ты сделал.       Они улыбаются друг другу. И в этот же вечер ложатся на узкую кровать вместе, цепляясь друг за друга так, чтобы не упасть.       Нет никого, кто мог бы помочь с проблемами душевными. Нет никого, кто спасёт от внутренней тьмы. Никого нет.       — Спи, Дэниел. Я побуду рядом.