Ванфэй

До катастрофы Чу Ванфэй работал простым учителем математики в средней школе. Его младший брат-близнец Чу Ваньнин отличался чуть более спокойным характером и уже давно хватал звёзды в профессуре их университета после блестящей защиты диссертации, тогда как с детства слишком уж своенравный и более замкнутый старший брат довольствовался местом куда проще и великими амбициями в жизни не отличался. Впрочем, он никогда не завидовал чужому положению — ему было все равно. Слегка завидовал в душе разве что тому, как брат умел завоевывать уважение и любовь студентов, несмотря на строгий нрав, тогда как он сам завоевывал у школьников в лучшем случае страх и неприязнь. Ванфэй не ненавидел детей или свою работу, как не был и плохим преподавателем, но никогда не умел по-человечески выражать  эмоции, и взгляд карих глаз феникса чаще всего казался окружающим холодным и отстраненным, совсем не способствуя его благоприятному общению с людьми. Природная замкнутость в детстве привела к комплексам в юности, комплексы привели к травле среди одноклассников — и далее по списку. Даже имя от папаши ему досталось совершенно идиотское, будто у императорской наложницы —  не то что брату. Неудивительно, что к тридцати годам у Чу Ванфэя не было ни друзей, ни семьи, только гигантский комплекс неполноценности да горы тетрадей с домашними работами, чтобы было чем занять себя вечерами, которые он неизменно проводил один. Появление Мо Вэйюя разорвало его привычную жизнь, как ураган. Он и понятия не имел, кто этот человек, пока в один день тот просто не заявился к воротам школы со своей невозможно наглой песьей ухмылкой на губах. Как выяснилось позже, это был один из студентов Ваньнина, вдобавок тоже один из двух близнецов — только по фамилии Мо. Кажется, сначала они оба положили глаз на собственного преподавателя, и только после обнаружили, что у того есть брат, когда Чу Ванфэй "проездом" оказался в университете, чтобы встретиться с Чу Ваньнином. После этого Мо Вэйюй и заявился к нему в школу, очевидно решив, что удовольствуется и малым. Ладно, если оставить самокритику и говорить начистоту, Ванфэй прекрасно знал, что никогда не был заменой. Они влюбились друг в друга, кажется, с первого взгляда: он — в эти наглые темно-фиолетовые глаза и бесстыжую ухмылку, а Мо Вэйюй — вероятно, в его холодный и неприступный вид, тот самый, который всегда отпугивал окружающих, но в нем мгновенно возбуждал азарт завоевателя. По крайней мере, за все последующие годы тот никогда больше не удастаивал Чу Ваньнина и лишним взглядом, а Чу Ванфэй в свою очередь никогда не находил привлекательным Мо Жаня, хоть тот и выглядел совершенно так же, как его младший брат-близнец. В день их первой встречи возле школы Чу Ванфэй, конечно же, его отшил. Как и в последующие примерно восемьдесят тысяч раз, когда Мо Вэйюй заявлялся к воротам, пробирался в класс или караулил его возле дома, который, конечно, тоже сразу вычислил. Тогда Чу Ванфэй еще не знал, кто это, а поделиться с братом фактом появления у себя поклонника-сталкера у него не возникло и мысли, поэтому он только искренне недоумевал, какого черта этот парень на десять лет моложе хочет от него, а главное — какого черта он в конце концов прицепился к обычному невзрачному учителю, у которого даже друзей-то никогда не было, не то что любовников. Упрямый, как баран, Мо Вэйюй тогда букально взял его штурмом, своей бесстыжей ухмылкой пробившись через холод карих глаз, как чертов ледокол через Антарктику. ...Ладно, на самом деле все достаточно быстро и легко закончилось тем, что однажды он просто завалился в кабинет математики, закрыл за собой дверь на ключ, а потом насильно посадил пытавшегося сопротивляться Чу Ванфэя на учительский стол и заткнул таким жарким поцелуем, о каком все восьмиклассники этой школы, вместе взятые, не могли даже и помечтать в самый пик пубертата. Чу Ванфэй, честно говоря, тоже. И в конце концов... он просто сдался. В тот год, когда Землю настиг Апокалипсис, они были вместе уже восемь чертовых лет: тысячу раз расходились, а потом сходились снова, бесконечно ругались до драк и швыряния вещей друг в друга и куда бы там ни было еще, а потом столько же раз мирились, со всем пылом, так, что от громких срывающихся стонов и вздохов дрожали стены любого здания, где бы они двое в этот момент ни оказывались. Если, конечно, не в кабинете математики в школе или в офисе Мо Вэйюя после вылета последнего из университета — в этом случае Чу Ванфэй был готов скорее умереть, чем позволить себе издать хоть один лишний звук. Но, так или иначе, за эти годы они, кажется, перетрахались буквально на всех возможных поверхностях и во всех возможных местах — и Чу Ванфэй солгал бы сам себе, сказав, что эти отношения не были лучшим, что случалось в его жизни за все тридцать два года ее существования. Признавать их таковыми он тоже, впрочем, не собирался, и хотя долгие годы понемногу сгладили некоторые углы между ними и заставили в конце концов принять, что отпустить друг друга полностью они оба уже не смогут, его строптивый и упрямый нрав отказывался подчиняться этому факту до последнего. И только конец света, настигший планету в один совершенно ничем не примечательный день и оставивший от нее тлеющее от пожаров пепелище и сплошные бетонные руины, все же сломил упрямство этого человека. В тот день, когда Чу Ванфэй увидел Мо Вэйюя в первый раз после всего ужаса, что тогда пережил — тогда он впервые познал чувство, когда при виде кого-то просто живым слезы сами собой наполняют глаза и безостановочно бегут по щекам. Только в тот день он впервые сказал кому-то «я люблю тебя». С тех пор Ванфэй больше не возвращался в школу. Да и некуда было уже возвращаться, той школы ведь давно уже не существовало. После того, как Мо Вэйюй стал руководителем лаборатории по исследованию случившегося на планете, Чу Ванфэй стал его помощником и секретарем. Оба их брата, к слову сказать, тоже были здесь, к тому же за пару лет до катастрофы они тоже начали встречаться. Мир за окном изменился навсегда. В нем больше не было зеленых деревьев, ярких крашеных и строгих стеклянных фасадов домов, кофеен с магазинами и оживленных веселых улиц — теперь вокруг были лишь пыль, сваленные грудами бетонные плиты и искореженные остовы тех самых когда-то очень красивых домов, да еще пробивающиеся тут и там островки новой травы, непривычно ярко зеленой на фоне серого. Время от времени этот пейзаж навевал на него тоску. Каким бы нелюдимым ни был всегда Чу Ванфэй, но даже он за свою жизнь успел привыкнуть к оживленному шуму большого города и его удобствам, так что время от времени не отказался бы пройтись по тем улицам снова, посидеть в тихом ресторанчике, где они время от времени бывали с Вэйюем раньше (тихим он, правда, был потому, что бывать в таких роскошных местах мало кто мог себе позволить, и только Мо Вэйюй любил совершенно по-павлиньи кичиться перед любовником своим состоянием), а еще, к примеру, купить себе пару новых вещей, найти которые в нынешних реалиях стало достаточно сложно. Но вместо этого им всем оставалось довольствоваться прохладными и пустыми коридорами лаборатории, где еще можно было найти хоть какие-то удобства для жизни, и весьма ограниченным обществом друг друга. А еще небольшим помещением из пары комнат, которое они с Вэйюем ныне гордо именовали своей общей "квартирой". И хотя время от времени это все навевало тоску, в другие моменты Ванфэй думал о том, что, кажется, никогда еще он настолько не чувствовал себя «дома». Пережитая человечеством и им самим катастрофа заставила его наконец немного отпустить себя, а еще... наверное, пересмотреть свои ценности? Это ведь нормально, когда пережил конец света, верно?  Кажется, он даже научился улыбаться. Редко, правда, и едва заметно глазу, но в этом была заслуга и Мо Вэйюя тоже, каким бы бесстыжим наглецом он ни оставался даже по прошествии лет. За время, проведенное рядом с ним, Чу Ванфэй ощутил, что ему вдобавок стало куда проще принимать себя таким, какой он есть. Какой бы отталкивающей ни была его внешность, а характер — откровенно дрянным, только лишь этот человек всегда хотел и принимал его именно таким. Даже спустя восемь лет горячее желание в его глазах буквально обжигало, а страсть не ослабела ни на мгновение, и это просто лишало беспомощного перед таким напором Чу Ванфея хотя бы единой жалкой причины продолжать ненавидеть себя. Кажется, за эти годы он и сам поневоле стал куда более наглым и почти настолько же бесстыдным, перестав постоянно прятать эти желания настолько глубоко в себя как совершенно недопустимые. С кем поведешься, да? Как жаль, что ему самому было ну ни капли не стыдно за это — за свои срывающиеся стоны, которые из кабинета Мо Вэйюя слышали и могли без труда идентифицировать все, кто на свое несчастье мог бы проходить мимо; за те моменты, когда он сам был готов сесть верхом на чужие колени, в одежде или без, или бесстыдно подставлял собственную задницу под охотно стремящуюся к ней широкую ладонь. Но самым страшным во всем этом был тот факт, что если бы однажды Мо Вэйюй все-таки решил исполнить свои угрозы и сделал ему предложение руки, сердца и собственного члена — Чу Ванфэй согласился бы, даже не раздумывая. О своем желании быть рядом с этим человеком он больше не собирался жалеть ни секунды —  ни в этой жизни, ни в любой другой.