Жасмин

Хайнкель просыпается от скрипа распахнутого окна, со сквозняком впустившего густые запахи весны. — Это нечестно, — отражается едва заметным эхом в сводах пустого зала лазарета знакомый голос. Белые занавески колышутся, окутывая Юмико полупрозрачной вуалью, точно саваном, тянутся с ветром за оконную раму, прочь от ленивой тоски, запаха лекарств и залежалого постельного белья к свету и детским воспоминаниям, звенящим веселыми криками во дворе. Но Хайнкель до них не достать, даже если бы она могла подняться с постели. Солнце к этому часу отвернуло от них свой взор, проливая золотые лучи где-то далеко снаружи, и безлюдная палата накрыта послеполуденной тенью. — Нас с самого начала готовили к тому, чтобы провести операцию на обеих. — Плюхнувшись в изножье её койки, Юмико, в черно-белом платье и с непокрытой головой, откидывается назад, упираясь руками по другую сторону от ног Хайнкель, и запрокидывает голову в потолок. — Мы были боевой единицей. Одним целым. Лучшими ученицами отца. Хайнкель хочет ответить, но грудь точно придавил камень, и она решает не вспоминать все задания последних месяцев, на которые отправлялась одна, оставляя Юмико с остальными искариотами. И епископ в телохранители брал лишь её одну. — Мы обе знаем, что из нас двоих я всегда была более надежным кадром, — кривит губы в усмешке Хайнкель, но почему-то получается лишь дергающийся оскал. Сама виновата, дура. Пила бы таблетки, и на тебя не пришлось бы смотреть косо даже братьям по оружию. Вслух Хайнкель этого тоже не говорит. Такие разговоры всегда заканчиваются слезами и истериками, кто бы из них двоих перед ней ни присутствовал — ни одна не хочет знать, кто останется в конце. Но, правда, с чего такая спешка? Они даже не закончили курс подготовительных инъекций. Юмико обиженно надувает губы и переводит слегка расфокусированный, подслеповатый взгляд в окно. С очередными порывом ветерка издали поднимается гул листвы, свежей и старой, обожженной солнцем. — Просто… — Напускная обида спадает с её лица. Не спрятанные за очками глаза кажутся непривычно открытыми и потерянными. — Помнишь, как в детстве, до того, как нас начали тренировать, я не могла угнаться за вами. Я думала, что стала с тех пор быстрее — она стала быстрее, никому за ней было не угнаться, ни ветру, ни пулям. Но вот я споткнулась и снова отстаю, а ты убежишь вперед, и все вы убежите, весь мир убежит, убежит сама земля из-под ног. Без меня. Под стенами больничного крыла их приюта распускается куст жасмина. Даже не в силах оторвать голову от подушки, Хайнкель может сказать это наверняка. В полном цвету его медовый запах становится удушающим, липкой пленкой оседая в легких, и находиться в помещении становится просто невозможно. Юмико любила иногда срывать мелкие белые цветки и сажать их в свои нечесаные кудри, чтобы посмотреть, сколько она сможет проходить, пока все не осыплются. — Всё будет наоборот. Она не может уложить в голове, почему нарушить совершенство Его творения, стать почти что чудовищем, плодом смешения науки, магии и щепотки благодати означает жить, а остаться человеком — умереть? Это она замрет во времени в вечном служении — без неё. — Радуйся лучше, что из нас двоих ты в кои-то веки будешь самой нормальной. Вместо ласки в её голосе — шепелявящее рычание. Эти разговоры сворачиваются у Хайнкель неприятным узлом в животе. То ли слишком напоминают о смерти — то ли понемногу заканчивают свое действие обезболивающие. Хайнкель кивает в сторону: — У меня есть кое-что для тебя. Так и не вернула. Юмико подходит к прикроватной тумбочке, куда указала Хайнкель, и, выдвинув ящик, взглядом изучает его содержимое. Рука парит над вещами, ни к чему не притрагиваясь. Волосы падают с плеча, занавешивая лицо. В черном бурном потоке её кудрей белые, невзрачные цветки жасмина становились похожи на звезды. Ей идет их запах, такой же приторный до головокружения, невинный, как она, и полный сбивающей с ног силы, едкий и въедливый, как другая она, её зеркальное отражение. Хайнкель рвется коснуться её, дернуть за волосы и повалить её на себя, чтобы услышать сдавленный визг, ругань, смущенный смех, и не понимает, почему не получается дотянуться. То ли не хватает сил, то ли потому, что одна рука привязана к кушетке, а вместо другой — молчание. Бледные пальцы с содранными ногтями замирают над ящичком, отчего Хайнкель на мгновение кажется, что на них не хватает нескольких фаланг, и Юмико победно достает футляр с очками. — Ты их сохранила! Юмиэ нет нужды за ними прятаться, она видит и без них, и в пылу схватки очки обычно становятся первой ее жертвой. Устав из раза в раз собирать их по осколку, чинить и в конце концов покупать новые, Юмико стала вверять их имеющей карманы напарнице, если знала, что уйдет надолго. Что если однажды она заснет, не зная, что больше никогда не проснется? Раскрыв дужки, она заправляет их за уши, крупно моргает и расплывается в улыбке, наконец обращая на Хайнкель всю ясность своего взора. Под этим прямым, лучистым взглядом Хайнкель вдруг чувствует себя жалкой побитой собакой, будто он в любой момент найдет в ней что-то, что она тщательно пытается скрыть от неё и от самой себя. — И чего смотришь? Так нравится вид? — ворчит она, отворачиваясь. И почему же так болит лицо, словно его зашили в вечной улыбке? В ответ звучит смех. Юмико упирает руки по обе стороны от её головы, откинув волосы за спину, но часть всё равно соскальзывает и падает на подушку. Они пахнут потом и дымом — запах, слишком резкий и чуждый для стерильности лазарета и пестроты набухающей весны. Неумолимо тень над ней склоняется, забирая весь воздух вокруг, и клюёт смазанно в скулу, не скрытую бинтами. — Кто поцелует тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую. Хайнкель фыркает на такое кощунство из её уст и упрямо отворачивается в другую сторону в пустой попытке спрятаться от её настырного взгляда. Губы касаются другой её скулы, и Хайнкель зажмуривается от обиды, что часть поцелуя отняли проклятые бинты. Двумя пальцами Юмико поворачивают её лицо на себя, смотрит из-за стекол огромных очков с тяжестью Юмиэ в глазах. — Спи. Тебе понадобятся эти силы. — Ты будешь здесь, когда я проснусь? — голос на последнем слоге предательски срывается на тонкую, испуганную ноту. — Если ты не оставишь меня позади. Её губы — веяние весны, прохлада и обещание дома, невесомо вдыхающие вечность в её изуродованный рот. Когда Хайнкель просыпается в следующий раз, над головой гудят лампы реанимационной, а снаружи, в десятках метров на поверхности отгорает осень. Её тело кипит и перестраивается, а вонзенные в горло хирургические ножницы, выхваченные у врача, не приносят ничего, кроме неудобства и легкого зуда. Когда она заносит руку, чтобы провернуть то же с оцепеневшим ассистентом, её скручивают, и в шею вонзается острый металл, гораздо более тонкий, чем любое оружие. Следующая за ним темнота спасительно пуста. Едва может стоять на ногах — на ноге и том костыле, что они называют протезом, — Хайнкель выбивает из них свои личные вещи. Содержимое контейнера опрокидывается на пол. Крест, четки, навсегда замолчавший пейджер, карманный молитвенник, сережки-гвоздики, разлетевшиеся по разным углам палаты, полупустая пачка сигарет и зажигалка. Должно быть ещё. Среди всего этого барахла не хватает только одного, единственного, что принадлежит не ей. Она шарит руками по полу, перебирая всё, что попадается под них, и отшвыривает в сторону, не поднимая. Они могли потеряться — на руинах Лондона это было не так сложно, в конце концов. Но почему, почему именно они? Тяжело дыша, Хайнкель роняет голову, впиваясь пальцами в швы на щеках, и свешивается всё ниже, пока не касается лбом пола. Как она могла? Она обещала — и забрала единственное, последнее, что могло от неё остаться. И теперь она безнадежно отстает, пока не станет лишь тенью, оттиском в памяти. Лихорадочно бегающий, ослепленный взгляд падает на молитвенник, открывавшийся столь редко, что страницы слиплись между собой. Но при падении он раскрылся на заломанном развороте, и Хайнкель хочется вонзить ножницы себе в сердце еще сотню раз. Разросшийся куст под окнами их приюта давно срубили, но между полупрозрачных страниц молитвенника лежит россыпь белых цветков жасмина.