Трены

1. — Кошмары? — Кошмары. — Ну и… чего ты хочешь от меня? Интегра сказала это без злобы. Она знала, что злой и невыспавшийся Алукард может натворить бед. И, если признаться самой себе, немного волновалась — она всегда волновалась, даже когда умом понимала, что ничего с ним не способно случиться. Должно быть, это всё её сердце. Её глупое сердце. Всё в своей жизни она старалась заковать в железо, но где-то внутри, под этим доспехом, сердце всё же упрямо оставалось мягким. Его плоть, его физическая оболочка несокрушима, но не его разум. Разум уязвим к тому, к чему невосприимчиво тело. И у него он истерзан настолько, насколько это возможно. Когда они вдвоем — когда поблизости нет ни врагов, ни Уолтера, — он может составлять довольно приятную, хотя порой бесстыдную и бессовестную компанию. Стены и запертые двери не были ему преградой, и она никогда по-настоящему не приказывала ему держаться подальше от её комнаты (лишь угрожала, обещая всадить серебряные пули в весьма определенную часть его анатомии, на что он только смеялся). И вот он был здесь, из угла наблюдая за ней, сидящей на кровати. — Что, уложить тебя в постель и подоткнуть одеялко? Этого ты хочешь? Или, может, почитать тебе сказку на ночь? — фыркнула Интегра. — Только не говори, что это очередная твоя уловка, чтобы похвастаться, что ты побывал в моей постели, и довести Уолтера до сердечного приступа. Ну давай же, будешь отрицать? Он ухмыльнулся. — Мне не нужны никакие уловки, чтобы оказаться в твоей постели. — Пошёл вон. — Госпожа. — Приблизившись, Алукард опустился перед ней на колени. — Смилуйся, Госпожа моя. — Смиловаться? — Смилуйся над своим бедным, несчастным зверем. — Он склонил голову, посмотрев на неё исподлобья. Глаза его были дьявольски красными и странно усталыми. — Над тем, кто ночь за ночью неустанно сохраняет твои руки в чистоте, пятная свои снова и снова. Интегра демонстративно оглядела свои руки. — Немного поздновато для этого, не находишь? — По сравнению с моими твои руки всегда будут чисты, — сказал он. — Пусть каждый останется при своем мнении, — пробормотала она. — Давишь на жалость, да ещё и задабриваешь лестью в придачу? В каком же ты, должно быть, отчаянии. — Отчаяние и порождает чудовищ, Интегра, — улыбнулся Алукард, но улыбка его показалась тягостной. Недолго думая, потому что она с самого начала собиралась это сделать, Интегра взяла его лицо в свои руки и приблизила к себе. Уловив её замысел, он с тихим стоном прижался щекой к её колену, опустив на неё холодный и тяжелый вес. Интегра запустила руку в его локоны, и они обвились вокруг её пальцев, жаждая её прикосновений. — А теперь вместо сказки на ночь чудесно подошла бы капелька крови. Она с упреком дернула его за волосы. — Как будто одна простая капля может утолить твою жажду. — Тогда капли. Во множественном числе. А что, ты предлагаешь? — Алукард приоткрыл рот, и его заостренные зубы блеснули в слабом свете. Интегра схватила его за челюсть свободной рукой и закрыла ему рот. — Следи за словами, мой слуга. Я не предлагаю. Я дарую. Так даруй мне отпущение, моя дорогая Госпожа. Рука, зажимавшая ему рот, скользнула по коже, смуглыми пальцами очерчивая тонкие бледные губы, таящие за собой смерть. В этот раз они не открылись, но искривились в агонии: одна половина его инстинктов желала укусить руку кормящего, а другая — целовать её, лакать, касаться, как не мог коснуться других частей её пьянящей плоти. Когда пальцы отстранились, он едва не застонал, но затем наступил великолепный, безмолвный момент, когда её палец проскользнул между рядами её тупых, человеческих зубами, и она укусила. — Не понимаю, почему ты до сих пор так одержим моей кровью, когда она вся отравлена никотином, — небрежно произнесла Интегра, глядя, как расширяются его зрачки при виде большой красной капли, дрожащей на кончике пальца. — Не стоит мне так тебе потворствовать, так что только один раз, Алукард, в качестве исключения. Она склонилась над ним, и её волосы переплелись с его волосами — смешение света и тьмы, связь, которую, будь его воля, он не разрывал бы никогда. — Всего раз. Она окрасила его бледные губы в красный цвет, окрасила в тот же цвет его мечты. В цвет, что мучил его и что он пролил сам и позволил пролиться. Но её красный был не гнилостными отходами, разящими сожалениями и крахом — от него исходил терпкий, земляной запах, к которому он всегда возвращался, ибо в этом был его дом, как земля его последнего пристанища. И всегда он будет к нему тянуться, ибо там он похоронил свои крылья. Для нас достаточно и исключения, моя графиня.

xx

xx

2. А затем тишина была нарушена. Кошмары явились не во сне, но наяву. Он исчез, а она в его пустом логове осталась смотреть на его пустой гроб. Она чуть не пнула его, но остановилась. Вместо этого она прокляла его имя — все три — и, поднимаясь по лестнице, не знала, как жить с этой сосущей дырой в груди. Она и сама была пуста. «Это мои похороны, — подумала она. — Я вырвала своё сердце и устроила по нему прощание в открытом гробу». Ничего более этой малости она не могла сделать. Поскольку даже после всего (или, скорее, особенно после всего) её сердце оставалось непоколебимо мягким, ей лучше будет расстаться с ним совсем. И потому она отреклась от него — той его части, с которой никогда не была до конца честной. Стук её удаляющихся шагов отдавался от мрачных стен, и звук этот был её погребальным плачем.

xx

xx

3. Граф наконец возвратился — к святой земле, где некогда упокоил свои крылья, и графиня милостиво даровала ему свою кровь. Тридцать лет изменили её, и он был очарован как впервые. Его завораживало, как тонкие морщинки на её лице идеально ложатся на её редкие улыбки. Он жаждал проследить пальцами эти линии, хотел услышать истории, таящиеся за ними. Увы, время сделало их знакомцами, и они заново узнавали друг друга.  Временами ему — не без смятения — казалось, что он стал чужаком. После первоначальных теплых приветствий графиня вскоре стала держаться с ним с вежливой отстранённостью. Он предвидел это. Конечно, три десятилетия — немалый срок, треть человеческой жизни. У кого угодно затаится обида. Он был готов к холодному приёму. Однако прошла неделя, и он уже начал желать, чтобы она положила конец его мучениям и наказала его. Он не мог не замечать, как она ведет себя с его бывшей подопечной. — Серас, я правильно понимаю, что ты опять забыла про чай? Девушка смущенно почесала в затылке. — Горьковат немного, да? — Просто интересно, сколько ты его заваривала? — Э-э… двадцать минут? — Серас. — В этот раз я правда старалась не забыть, клянусь! — Она нахально улыбнулась. — Но вы ведь всё равно его выпьете. — Вот как? Кое-кто звучит очень самоуверенно. — Конечно! Вы меня любите. — Ах ты маленькая негодница, — воскликнула графиня. Но улыбка, тронувшая её губы, была теплой. Она обмакнула не скрытые перчатками пальцы в чай и стряхнула его на дракулину, которая со смехом вполсилы увернулась. — Ущипнуть бы за такое тебя за щеки! — Нет, сжальтесь! Что угодно, только не это, госпожа! Он сидел за тем же столом в столовой с ними обеими. И так легко, слишком легко они делали вид, будто его здесь нет. Нет, не делали вид. Они просто привыкли к этому. Привыкли жить лишь вдвоем. Привыкли быть без него.

xx

xx

4. — Какой-то он мрачный в последнее время, — сказала Серас. Близился шестой час, солнце ещё не зашло. Серас, вечная ранняя пташка, была уже у Интегры в кабинете и массировала ей плечи. Она предложила свои услуги после того, как её слух уловил неприятный хруст, когда женщина потянулась. Серас мысленно поцокала языком. Мышцы были просто окаменевшими. Для, по идее, здоровой женщины за пятьдесят о своем здоровье её начальница заботилась не слишком хорошо. «В конце концов, беречь её — это моя работа», — подумала Серас. Она размяла узел в мышце, и Интегра вздохнула. — А когда он бывает не мрачным? — Да, но… — протянула Серас, — можно было бы подумать, что, избавившись от всех этих душ внутри себя, он немного смягчится. Интегра закатила глаза. — Будь он на такое способен, он бы обратился в прах уже много веков назад. — А вы, — продолжила Серас, — вы злитесь. Интегра развернулась в кресле. — Злюсь? — Со мной можете говорить начистоту, — сказала Серас, не обращая внимания на выражение лица Интегры. — Вы были счастливы, что он вернулся. Никакого больше ожидания, никаких гаданий. Но вы не представляете, как быть без этого. Я знаю, — её голос стал тише, — вы ходили к его гробу. Пип рассказывал… — Бернадотте, — прорычала Интегра. Стены молчали. Они не дураки. — …Он рассказывал, что вы подолгу оставались там, внизу. И… не знаю… — Серас раздраженно выдохнула. — Ну выбейте вы ему зубы, что ли, если вам от этого станет легче! — Я уже выпустила ему в лицо целую обойму, чего ты ещё хочешь? — Прекратить эти ваши танцы вокруг да около, — выпалила Серас. — Боже, вы хоть представляете, как мне надоело наблюдать за вами двумя? Вы как будто до сих пор никак не подступитесь друг к другу, пока остальные уже перешли к танго. — Поживешь с моё, и вот уже твой вампир становится учителем танцев, — съязвила Интегра, резко развернувшись к столу и схватив стопку документов. — Вижу, Бернадотте ужасно на тебя влияет. — Мне не нужен Пип, чтобы сказать, что всё, что вам нужно, это разрядить сексуальное напряжение между вами… — Довольно, несносная ты девчонка. — Интегра хлопнула по её руке позади себя. — Ещё одно слово в том же духе, и можешь отправляться на выход. — Стойте, я ещё не закончила, — всполошилась Серас. — Дайте-ка я доберусь до той мышцы у лопатки. Интегра оставила при себе упрёк и уставилась на кипу документов перед собой. Серас понятия не имела, о чём говорит. И вовсе она не злится. Она просто… привыкает. И «разрядить сексуальное напряжение»? Как у неё только наглости хватило сказать такое вслух! Интегра погрузилась в отчет, чтобы отвлечься. Когда она переворачивала страницу, мизинец скользнул по краю листа. Она тут же ощутила знакомое жжение, пронзившее кожу, а нос Серас — запах крови. Интегра подняла палец перед собой и нахмурилась. Сегодня был явно не её день. — Госпожа, ну будьте вы аккуратнее! — поморщилась Серас. Ей могли сносить голову и отрубать руки, но порезы бумагой всё равно заставляли её ёжиться. — Вот, — Интегра протянула кровоточащую ранку ей через плечо. — Позаботься, пока я не запачкала кровью документы. — О-о, спасибо! — Серас перехватила её за руку и поднесла ко рту. — Вы не против, если я… — Надеюсь, я вам не помешал? Посреди кабинета материализовался Алукард. Серас застыла. Она даже не почувствовала его появления. Его новая сила сделала её барьер вокруг поместья бессмысленным. — Х-хозяин. — Серас резко и неловко закрыла рот и оттолкнула руку Интегры. — Вы уже встали? Он не обратил на неё внимания. Его пристальный взгляд впивался в Интегру, которая продолжала читать. — Госпожа, — сказал он. — Серас права. Ты сегодня рано. — Интегра перелистнула страницу. — Что-то хотел? Он рассмеялся. — Разве мне нужен повод, чтобы побыть в твоем присутствии? — А разве нет? — возразила она. — Это новость. Алукард слегка ощерил зубы. — Интегра… — Тебе есть, о чем доложить? Какая-то жалоба? Хочешь отправиться на задание? Жаль, но сейчас всё довольно спокойно. Тебе нужно моё разрешение, чтобы пойти на прогулку? Не то чтобы я считаю, что оно тебе нужно — ты прекрасно обходился и без него. Серас застряла под перекрестным огнем, ничего так не желая, как сбежать из кабинета, но это представляло сложность из-за Алукарда, заслонявшего дверь, как убийственная баррикада. Может, выпрыгнуть в окно? — Или ты учуял это, — Интегра вскинула руку с кровоточащим пальцем, — и захотел поучаствовать. Его второй смешок прозвучал резче. — А ты предлагаешь? Её губы сами сложились в улыбку при воспоминании. Но она не собиралась доставлять ему удовольствие, разыгрывая старый флирт. — Нет, — сказала она и сама слизнула кровь с пальца. Глаза Алукарда вспыхнули. — Ладно, — выпалила Серас. — Я пойду, э-э, оставлю вас двоих, чтобы вы, эм, разрешили свои разногласия, и, э-э… Она оказалась полностью проигнорирована. — Только не разнесите кабинет, — спешно заключила она и вылетела из комнаты. Серас успела пройти три комнаты, прежде чем остановилась и сползла по стене, закрывая красное лицо. Боже-е-е. Не разнесите кабинет? Что я только сморозила? — Девчушка моей мечты, — сказал Пип.

xx

xx

5. В то же мгновение, как за Серас закрылась дверь, Алукард сдвинулся с места — он должен был, иначе как бы он оказался у её стола, рядом с ней, запрокинул её голову на себя и поцеловал? Он брал, врываясь языком в её приоткрывшийся рот, выискивая каплю крови, в которой она ему отказала. Интегра не отстранилась. Напротив, она ответила на его поцелуй так же грубо, обхватив его за шею и впившись ногтями в кожу. Когда он на мгновение отстранился, давая ей вдохнуть, она встала, едва не опрокинув стул, и толкнула его к окнам позади них.  Лицо Алукарда исказилось едва сдерживаемым желанием. — Да, вот так, бери же! Мы слишком долго этого ждали. Она не ударила его, но сжала в кулаке его галстук так сильно, что нормальный человек задохнулся бы. — Как смеешь ты вкладывать свои слова мне в уста. С чего ты взял, что я этого хочу?   Он настойчиво подался вперед и склонился к её уху. Его волосы защекотали её шею, скользя по коже, словно морские волны. — Если я и буду повинен в том, что вложил что-то в твои уста, то это будут не слова. Интегра рассмеялась. — Как ты стал самонадеян. — Память тебя подводит, графиня. Я всегда был таким. Она отпустила его и отступила на шаг, покачав головой. — Тридцать лет и не такое сотрут из памяти. Он стоял, прислонившись спиной к окну, за которым в алой агонии отгорало солнце. Оно должно было греть своими раздражающе теплыми лучами, вот только он чувствовал лишь холод. — Неужели эти годы сделали нас чужими? — Нам нечем себя определить. Кто мы, в самом деле? — Интегра посмотрела на него с усталостью во взгляде. — Есть у тебя на это ответ? Его глаза соперничали с заревом заката. — Нечем? По мне, так нет ничего проще. Я твой, и в твоей воле называть меня, как пожелаешь. — Какие возвышенные слова, — усмехнулась Интегра. Алукард поднял руки перед собой, проводя по воздуху, повторяя изгибы её лица. — Когда-то я, пожалуй, верил, что ты моя и я могу сделать из тебя всё, что пожелаю. Моя юная госпожа. Какой податливой ты казалась. Уже одним лишь потенциалом ты была совершенством. Этот потенциал я стремился взрастить. — Его пальцы сжались в кулаки. — Но я должен был догадаться, что всё оказалось наоборот, что это меня создавала ты и твоя воля. Я обманывал себя, уверенный, что, требуя от тебя приказов, я подстрекал, направлял тебя, когда на деле ничто из того, что я делал, не имело никакого смысла без твоего слова. — Он заговорил пусто, без выражения. — Бесцельность кровопролития без оправдания — вот что создало меня, вот что я ненавижу, за чем не могу не гнаться и что в итоге губит меня. — И это открылось тебе за время твоего несуществования? — Моим кошмаром было однажды стать тебе ненужным. — Он обнажил свое сердце во всей его безобразной красе. — В этом отношении мы с Ангелом Смерти одинаковы. Интегра ничего не сказала. — Раз за разом я терпел неудачу за неудачей. Я не удался как властитель, как муж, как человек и даже как чудовище. — Алукард горько усмехнулся. — И всё же благодаря тебе я впервые мог побеждать, потому что я принадлежал тебе, Интегра, я был оружием в твоей          руке и твоим псом на цепи. — Пока ты не потерпел неудачу и в этом, — проговорила Интегра. Он подался к ней и обхватил её за плечи, только чтобы тут же опуститься на пол. Ногти впились в манжеты её блузки. — Накажи меня, если хочешь, начини серебром. Только не гони. Не дай мне затеряться во времени и пространстве. Она провела кончиками пальцев по его щеке. — Разве всё это время ты не убивал души внутри себя? — Да, и я убил их всех. И в конце, когда наконец смолкли все голоса, осталась лишь пустота. — Я думала, ты будешь приветствовать эту пустоту. — Но куда мне было податься? — Он прильнул к её прикосновению. — Тишина не была спасением. Мне всё ещё требовалось место для физического воплощения. Пристанище, где меня ждут и куда я всегда буду возвращаться. — Он скользнул рукой по её ладони. — Твой последний приказ и был моей истиной, Интегра. Тридцать лет— но я его исполнил.  Интегра обхватила его лицо обеими руками. — И вот ты здесь. — И вот я здесь, — эхом повторил Алукард, сжимая её ладони. Он потянул её на себя, и она осторожно осела в его объятия, впервые за долгое время не чувствуя того напряжения, что, казалось, поселилось в её теле уже насовсем. Её пальцы запутались в его извивающихся волосах.  — Алукард, — пробормотала Интегра. — Мне больше нет надобности ни в оружии, ни в цепном псе. Кто же ты мне теперь? — Я твой граф, как ты меня и называешь. — И кем же тогда буду я? — Моей графиней, как я называю тебя, — прошептал он. — Но если только ты примешь меня. — Дай-ка подумать. — Интегра изобразила глубокие размышления, проводя пальцами по его волосам. Постепенно спустившись к лацканам его плаща, она потянула их в разные стороны. — И что мне это даст — быть твоей графиней? Алукард позволил ей стянуть с себя плащ. — Я подарю тебе весь мир. — Мне не нужен мир, я устала от него. — Она медленно развязала его галстук. Обнажив горло, провела пальцем по тонкой коже до верхней пуговицы рубашки и расстегнула её. — Что ещё? — Меня, — произнес он хриплым голосом, содрогаясь от каждого её действия, которое она совершала, избавляя его от одежды. — Больше мне нечего тебе предложить. Мои подданные, мои воины, их кони — все канули в небытие. Есть только я. Мой гроб — холодный ящик с грязью. И единственное, что я могу назвать своим, — это ты. Она поцеловала то место, где покоилось его небьющееся сердце. — Говоришь, твой гроб холоден? — Да. — И слишком тих, я полагаю? — Да. — Тогда, быть может, ты примешь приглашение в мою постель? — Интегра ухмыльнулась. — Мой граф. Он — они должны были сдвинуться с места, иначе как бы она оказалась в своей постели, а он нависал над ней? Не то чтобы она возражала. Подцепляя пуговицы её блузки, Алукард расстегивал их в той же манере, что и она его, и выглядел весьма довольным собой, ублюдок. — О, графиня моя. — Она поцеловал её грудь, и по телу её пробежала дрожь. — Ты даровала мне и жизнь, и милость.

xx

xx

6. — Кошмары? Он улыбнулся у её сердца. — Больше нет.