скрытые желания

Путешественник определенно был не из тех людей, которые шли на поводу у своих желаний. В основном он прогибался, мягко продавливался под чужие просьбы, иной раз выполняя поручения, которые шли вразрез его интересам. Это было привычно - закатить глаза, затем - засучить рукава и броситься в омут с головой на перевес с мечом - защищать от слаймов, хиличурлов и других форм модифицированных жизней, порожденных Бездной. Своей цели Итэр все же придерживался: искать сестру он не перестал и переставать не собирался, и редкие встречи с ней и Дайнслейфом, который обеспечивал крохами полезной информации, лишь побуждали в нём желание двигаться дальше. Однако порой в его голове возникали... довольно отвлеченные мысли, заставлявшие стыдливо отводить взгляд и прятать пылавшие жаром щёки от заботливой Паймон. Вот как сейчас, когда Качина, эта маленькая, смелая не по годам девчушка, познакомила их со своими друзьями. Муалани была бойкой и дерзкой - Итэру сразу понравились её напор и энергичность вкупе с уверенностью, которую она вселяла в сомневающуюся Качину. Кинич... С ним начинались проблемы. Невысокий, совсем как он, Итэр, ростом, с сильным, ловким телом и спокойным, размеренным голосом - сам по себе юноша проблем не вызывал. Он казался приятным и сдержанным, хотя от него чувствовалась не меньшая сила, чем от Муалани. Сразу было видно, что в племени (а, может, и в самом Натлане) Кинич занимает не последнее по важности положение. Итэр таких уважал и невольно проникался симпатией (обычно именно они в случае чего защищали от неожиданных нападений взбесившейся крио-попрыгуньи с комплексом неполноценности и сёгунских копий, искрящих молниями). Проблема заключалась в другом. Облегающая безрукавка смотрелась на Киниче чересчур привлекательно. Провокационно. И дело было даже не в жилистых руках и упругих мышцах, которые отчётливо прорисовывались в момент, когда Кинич хвастался за меч или, более того, просто напрягал их во время базовых действий (взять вилку или ложку, поднять в приветственном жесте стакан, скрестить на груди руки, тихо хмыкнув...). Итэра манило ниже, туда, где объёмный слой куртки, небрежно повязанной на талии, и широкие шаровары прикрывали тазобедренные косточки и скрадывали очертания узких бёдер и... Кинич пробуждал в нём те самые желания, которые стоило давить в зародыше. Желания личные, низменные, телесные - их Итэр не любил, хотя и признавал как нечто само собой разумеющееся. Обычно с подобной проблемой он справлялся самостоятельно и в ночи, на утро разминая правое запястье с особым тщанием. Привлекательных людей он встречал много и часто, и некоторые из них действительно вызывали в нем отклик не только эмоциональный, но и физический. Однако никогда за все те годы, проведённые в Тейвате, ему не хотелось человека так сильно, как это было с Киничем. Говорить об этом Итэр, конечно, никому не стал. Перебесился несколько ночей, удовлетворяя себя на лоне натланской природы, потому как без поручений обойтись не получилось, налёг на физическую нагрузку, пытаясь вымотаться, помог Качине парой советов, показав несколько особо удачных и простых приёмов - ничего, казалось, не смогло в должной мере усмирить возбуждение, возникавшее внизу живота. Кинич постоянно маячил на периферии: приходил к Муалани поговорить о внутриклановых делах, трепал Качину по голове, подбадривая, забавно переругивался с Ахавом и пытался - ненавязчиво и осторожно, словно нащупывая - порасспрашивать Итэра о его приключениях. Итэр, конечно же, вёлся, хотя взгляд напрямую не выдерживал: что-то бубнил, иногда отнекивался, переводя тему, часто ссылался на дела и предлагал разобраться вместе, лишь бы вымотаться настолько, чтобы сил на беседу не осталось. Кинич хмыкал, соглашался, они (в основном Путешественник - Кинич знал местность как свои пять пальцев; впрочем, и на его долю приходилось неизведанное) исследовали территории, полные разноцветной и разноразмерной живности, и все шло хорошо, правда хорошо, пока они не собрались праздновать победу Качины перед тем, как она вместе с другими избранными не отправится сражаться с Бездной. За время, проведённое в Тэйвате, Итэр посетил бесчисленное количество праздников. Небольшие семейные, куда его приглашали близкие друзья, или огромные, захватывающие целый город пестротой украшений и громкими звуками живой музыки, - Итэру было, с чем сравнить. Их маленькая компания определённо подпадала под первую категорию. Муалани суетливо возилась с напитками и лёгкими закусками, Паймон вилась рядом, норовя стянуть со шпашки порезанные кубиком фрукты. Качина, как главная виновница торжества, сначала неловко сидела поодаль («Качина, ведь тебе нужно набираться сил, отдыхай!»), но, не выдержав утомительного бездействия, принялась помогать. Кинич, спрятанный от девушек высокими пушистыми кустами, разводил костёр – перекусив, они собирались запечь несколько картофелин и рыбу, которую Итэр выловил их озерца неподалёку. Близился вечер, но до заката было ещё далеко, так что солнце, неустанно клонящееся к горизонту, все ещё пекло кожу. Итэр смахнул каплю пота, неприятно стекающую по шее, и подошёл к Киничу ближе. Тот уже закончил основные приготовления – сформировал 'домик' из набранных толстых веток и поместил мелкий хворост для розжига внутрь, - так что сейчас занимался огнём. Рядом с ним было жарко, и Итэр, к своему стыду, не мог точно сказать, от чего именно – от разгорающегося костра или от его естественного жара тела. Киничу, казалось, жара тоже не пришлась по вкусу – безрукавка на спине пропиталась потом и прилипла к крепким мышцам, облегая больше, чем положено. Если присмотреться, Итэр мог увидеть сквозь плотную чёрную ткань бледную кожу – но это было не так, и он знал, что это лишь его дурная фантазия играет с ним злую шутку. Он тяжело вздохнул, зажмуриваясь – нашёл время, чтобы думать о всякой чепухе. Кинич, привлеченный звуком, посмотрел на него снизу вверх и улыбнулся. У него была красивая, несмелая улыбка, которая очень привлекательно смотрелась на его губах и лице. А ещё отчего-то он снял повязку, удерживающую его волосы, и теперь влажные пряди небрежно стекали по контуру лица, открывая лоб. Итэр сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как пересыхает во рту. - Сегодня особенно жарко, - сказал Кинич, прерывая молчание. – Тебе лучше подождать с девушками: чужеземцам тяжело привыкнуть к температурам Натлана. Костёр лишь усугубит положение. Вопреки предостережению, Итэр остался стоять там, где стоял последние несколько минут. Он покачал головой и вдруг заметил испарину, выступившую на лбу Кинича. Ему самому было некомфортно от жара огня. Он присел рядом на корточки и, покопавшись в походной сумке, протянул чистый отрез ткани, который хранил на всякий случай. - Возьми. Здесь и правда довольно… тепло. Кинич вновь улыбнулся и принял платок с немой благодарностью. Слегка запрокинув голову, он вытер лицо, позволяя себе уткнуться в прохладную ткань. Это заняло несколько ничтожных мгновений, но Итэру хватило, чтобы с жадным вниманием обласкать открытую шею, на которой явно проступал кадык, украшенный зеленой отметкой в виде небольшого ромбика. Его очень хотелось попробовать на вкус – как и всего Кинича, впрочем. Взгляд скользнул ниже, к груди, которую обтягивала эластичная ткань, затем ещё ниже, к талии – на ней обычно висела куртка. Сейчас её там не было – Итэр заметил её на одном из кустов позади костра. Несколько секунд ушло на то, чтобы понять: открытая полоска живота между задравшимся краем безрукавки и расслабленным ремнём шароваров ему не привиделись. Кинич был… бледным. По-аристократически бледным – такую мраморную кожу Итэр видел только в Ли Юэ у госпожи Нин Гуан и знатных особ, скрывающихся от лучей солнца под кружевными зонтами и слоями элегантной одежды. Наверное, из-за одежды Кинич и сохранял эту несвойственную Натлану бледность, потому что лицо и предплечья у него были смуглее, но все ещё не такими смуглыми, как у большинства натланцев. Контраст между кожей живота и кожей рук заставил внезапно, совершенно порочно подумать: неужели он такой же бледный и там, под тканью штанов? Такие же молочные у него бедра? И если да, насколько яркими будут оставленные на них касания губ и зубов? С каждой новой деталью, с каждой новой мыслью о Киниче Итэр становился все более жадным. Он не знал, что с этим делать. Кинич вернул ему отрез ткани (слегка влажный и пропитанный его естественным запахом; Итэр не собирался развивать мысль о том, каким образом этот факт мог пригодиться ему в дальнейшем) и, убедившись, что костёр разгорелся, откинулся на руки, бесстыдно выставляя ещё больше кожи живота на показ. Этот жест не выглядел провокационно, но Итэр не мог не воспринимать его по-другому. Уперевшись коленями в землю, он нагнулся ниже, неприлично близко для простого знакомого, приятеля и даже друга. Кинич вздрогнул, очевидно почувствовав эту близость – коснулось ли его горячее дыхание или он ощутил взгляд, которым Итэр прожигал его, было не важно. Итэр мельком взглянул на него из-под ресниц и увидел, как скулы Кинича наливаются тёплым румянцем, а грудь – та самая прекрасная грудь, на которую он пялился некоторое время назад – глубоко вздымается от ставшего тяжёлым дыхания. Значило ли это что-то? Было ли приглашением? Итэр не был уверен, поэтому смотрел, склонившись к Киничу, до тех пор, пока Кинич, неловко отводя взгляд, не выгнулся ему на встречу, откидываясь на локти. Губ коснулась ткань безрукавки – шершавая и почему-то абсолютно сухая, и Итэр чуть отклонился назад, чтобы сместить прикосновение к коже. Они оба вздрогнули: Кинич судорожно выдохнул, а Итэра тряхануло так, будто бы он получил электрический заряд от электропапоротника. Они молча уставились друг на друга. - Ты ведь хочешь меня? – в итоге сказал Кинич. Это не звучало, как вопрос, но в тоне не слышалось нужной для утверждения уверенности. – Я заметил, как ты смотрел. Итэр смутился: его нечасто ловили на том, что он пытался скрыть всеми силами. А свое желание он скрыть хотел, и ещё как. Вот только в этот раз, наверное, зря, раз старания пошли прахом ещё на первых этапах. В глазах Кинича читался ничем не прикрытый интерес – было легко обмануться и принять его за желание. Но рука в перчатке, осторожно лёгшая на его голову и притянувшая ближе к животу, заставила пересмотреть свои сомнения. Итэр приоткрыл рот, опаляя жарким выдохом кожу, которая тут же покрылась мурашками, и на пробу провёл языком. Касание было коротким, почти не осязаемым, но когда он отстранился, оно осталось влажной чертой над ремнём, отчётливо видное на солнце. Шаровары могли скрыть многое, но Итэр, практически лежащий на бёдрах Кинича грудью, почувствовал, как в неё упирается полувставший член. А это уже точно была не одна из его влажных фантазий. - Девочки будут нас искать, - пробормотал он, впрочем, оставляя дорожку невесомых поцелуев везде, где позволяло положение. Кинич на эту ласку только больше притерся к его груди, и убеждать себя в необходимости успокоиться стало только труднее. - Не будут. Муалани знает, что костёр отнимает у меня много времени. Не то чтобы Итэр плохо считывал намёки, особенно когда ему говорили в лоб. Он переместил одну ладонь на бедро Кинича, оттягивая его в сторону, чтобы удобнее разместиться между ног, и спросил куда-то в живот: - Тогда ты не будешь против, если я..? Кинич хмыкнул, податливо разводя ноги, и поощрительно погладил Итэра за ухом: - Всё, что пожелаешь. Итэр желал многого. Действительно много, и это касалось всего, чем он когда-либо интересовался. Он, уже не особо сдерживаясь, укусил Кинича, оставляя след чуть левее пупка, и Кинич задушено вскрикнул, тут же пряча этот крик в плечо. Итэру это очень понравилось, он поудобнее уселся на колени, погладил бедро и потянул ткань шароваров на себя. Ремень не мешал: то ли он существовал чисто для красоты, то ли достаточно ослаб, пока Итэр терзал нежную кожу живота, не отказываясь от удовольствия заглянуть за ткань безрукавки и жёсткое плетение ремня. Кинич приподнял таз, чтобы облегчить ему работу, и Итэр наконец увидел то, о чем мечтал с начала пребывания в Натлане. У Кинича был небольшой, аккуратный член. От поцелуев и прикосновений он уже успел затвердеть, и, как только Итэр избавился от ненужной одежды, тяжело прижался к подтянутому животу. Итэр какое-то время с позорным благоговением бесстыдно пялился, едва ли моргая: от пристального внимания (и, возможно, от того, как крепко сжались пальцы на действительно молочно-бледном бедре, наверняка оставляя синяки или впадинки-полумесяцы от ногтей) этот прекрасный член слегка дёрнулся, будто напрашиваясь на ласку, а Кинич сжался, зажмурился, выдыхая сквозь зубы. Внизу прошило отчетливым, вязким возбуждением: Итэр не мог отказать ни ему, ни его прекрасному члену во внимании. Он лизнул сочащуюся предэякулятом головку кончиком языка, то ли пробуя, то ли до конца не веря, что это происходит. На вкус он оказался таким же, как представлялось: мускусный запах пота смешивался с естественной горчащей смазкой. Кинич тихо заскулил и подался бедрами вперёд, желая большего. Итэр придержал его таз, не давая погрузиться глубже, и сам обхватил головку губами. Это было великолепно – чувствовать его член в своём рту, и Итэр гортанно простонал. Кинич от этого дёрнулся и вновь совершил попытку толкнуться дальше. Итэр, дезориентированный, позволил этому случиться. Кинич насадил его довольно глубоко, удерживая ладонь на макушке. Итэр уткнулся носом в короткие, тёмные волоски на лобке, и замер. Кинич не двигался тоже, и какое-то время они оба тяжело дышали, хотя Итэру было трудно абстрагироваться от осознания того, что его язык ощущал тяжесть крепкого, эрегированного члена, который упирался ему в заднюю стенку горла. Он никогда не делал глубокий минет – и в целом не имел привычки отсасывать кому попало, но это был Кинич. Как будто бы это все объясняло. Но оно действительно объясняло, поэтому, расслабив горло, Итэр пустил его глубже, задыхаясь от возбуждения. Кинич осторожно двинул тазом и получил поощрительно поглаживание по внутренней стороне бедра. На самом деле их положение было довольно неудобным для того, чтобы он трахнул его рот, поэтому Итэр принял решение заняться всем самостоятельно. Он заскользил по члену языком, чувствуя взбухшую вену, перехватил у основания, плотно сжав пальцы, чтобы помочь себе, и двинул головой, оставляя во рту только головку. Судя по стону, сорвавшегося с губ Кинича, он все делал правильно. Помогая себе рукой, он вновь принял в себя Кинича полностью, но не дал тому насладиться обволакивающим жаром, вместо этого вновь отстраняясь. Кончиком языка он прошёлся по уретре, вырывая очередной судорожный вдох, подразнил ещё немного, прежде чем позволить заполнить себя до хриплого выдоха. Кинич, несмотря на положение, толкался бёдрами с хаотично жадностью, особо не заботясь об удобстве, и Итэр просто расслабился, лаская его рукой там, где не мог заглотить. Это было… горячо и пошло. То, как он игрался языком, и то, как Кинич реагировал на каждое движение, то, какие хлюпающие звуки они издавали, уже особо не стесняясь того, что их могут услышать. Кинич то и дело доставал головкой до его расслабленного горла, удерживая ладонью и не давая ему отстраниться, и у Итэра, кажется, в какой-то момент потекли слёзы от удовольствия и удушающего ощущения заполненности. Кинич что-то бормотал – он особо не вслушивался, стараясь принять его полностью и при этом не забывать двигать рукой, уделяя внимание поджавшимся яйцам и чувствительной промежности. Только смог кивнуть, глядя покрасневшими слезившимися глазами, как чужие губы складываются во что-то похожее на 'я близко'. Он хотел этого, потому что и сам был на грани: ещё никогда он так позорно не пачкал нижнее бельё без единого прикосновения. Но Кинич, вбившись в него особо грубо, вдруг крупно задрожал, и от ощущения тёплой, вязкой спермы на языке Итэр позорно кончил сам с тихим, приглушенным членом стоном. Какое-то время они приходили в себя, не спеша одеваться. Итэр думал, что делать с испорченными шароварами, Кинич откинулся на траву и тяжело дышал, зажмурившись. Расслабленный после оргазма, он выглядел ещё притягательнее. Итэр не удержался и широким движением прошёлся языком от основания до головки, вылизывая остатки спермы. Кинич завозился под ним и пробормотал: - Мне нужен перерыв, я не смогу больше. Довольно сглотнув, Итэр растянулся рядом, вытягивая затекшие ноги: - Пока остановимся. - А ты собираешься сделать это снова? - Если ты не против, - повторил Итэр то, что сказал перед лучшим минетом в своей жизни. Взяв быка за рога, он не собирался отпускать его так просто. - Не думаю, - протянул Кинич с сомнением. – В конце концов, ты не единственный, кто этого хотел. Пока они кувыркались в траве, совершенно забыв о костре, солнце золотом коснулось макушек деревьев. Нужно было приводить себя в порядок, а лучше – переносить костёр в другое место, потому Итэр был не уверен, что сможет спокойно приготовить рыбу в месте, где только-только отсосал горячему парню, о котором грезил ночами. Но Кинич поднялся, натягивая шаровары и закрепляя их ремнём на поясе, и подошёл к прогорающим поленьям. До углей им было ещё далеко, чтобы со спокойной совестью начать готовку, зато нужно было подбросить, чтобы их стало достаточно для картошки и рыбы. Кинич говорил это монотонно, будто инструкцию, и выглядел при это таким спокойным, будто ничего не случилось, – Итэру это в нем нравилось. Он тоже встал, отряхивая колени, и сказал: - Пойду за рыбой. Девочки, должно быть, уже её замариновали. - Рано, - покачал головой Кинич и мотнул в сторону деревьев, - лучше со мной. Принесём ещё веток. Итэр кивнул, соглашаясь, и улыбнулся: мало ли, что могло произойти за время их небольшой прогулки за хворостом. А судя по ухмылке Кинича, произойти могло действительно многое. И не то чтобы Итэр не ждал этого с нетерпением. Возможно, некоторым желаниям он теперь не смел сопротивляться.