Амарант и шиповник

Он заботливый. Добрый. Умеет рассмешить в нужный момент — так правильно и хорошо, что грусть правда забывается. Кажется, любой день может стать чуточку лучше, если он будет рядом. Влюблённость расцветает в груди трепетными ростками, наливается нежными бутонами, тяжелеющими с каждым днём, вот-вот готовыми распуститься. Он невероятно умный. Внимательный. Увлечённый. Может говорить часами, и слушать его никогда не надоедает. Но и тишина с ним обычно уютная; иногда во время долгих вечеров, он прерывает её, чтобы поделиться каким-нибудь забавным фактом, пересказать последнюю прочитанную статью или даже зачитать особенно интересную строчку вслух. Он прирождённый учитель, умеет изложить самое сложное так, что оно становится до прозрачности ясным. Когда ты говоришь, что ему стоило бы преподавать, цвет неожиданно сходит с его лица. Оказалось, когда-то он занимался именно этим. Не рассказывает, почему больше не. Спросить не поворачивается язык. Ты невольно начинаешь подмечать некоторые вещи. Они прорастают, словно сорные травы — сами по себе, незаметно, и нет-нет, да задевают что-то внутри шипастыми стеблями, оставляют цепкие колючки. Когда собирается шумная компания, летит перезвон бокалов и кто-то рассказывает шутку, бывает, он смеётся, сладко и заливисто, но затем поворачивает чуть голову, будто что-то ищет — по лицу пробегает тень. Горькая, далёкая вуаль. Красивое, кстати, лицо. Впрочем, как и он сам, изнутри и снаружи, с ног до головы: широкая челюсть с густой щетиной — придаёт суровый вид — совершенно очаровательная щербинка между зубов, из-за которой, стоит ему улыбнуться, образ неизменно смягчается. Он словно сошёл с картины: медовая кожа, что впору писать только тончайшими пигментами, густые тёмные волосы со штрихами проседи, чёрточки морщин на лице — от пережитых лет, от обронённых слёз, от сотен улыбок. Улыбается он часто — легко, непринуждённо, словно ему ничего не стоит дарить улыбку каждому, кто хотел бы получить хоть лучик тепла. Улыбки редко касаются зеленоватой латуни его глаз. Иногда после долгого рабочего дня, он напоминает давно потухшую звезду, чья некогда разгорячённая поверхность застыла охладевшей коркой — так же, как порой застывает на его губах дежурная улыбка. За эти месяцы удалось пережить много — и бесконечно мало. Нежные свидания и милые вечера; смешные случаи и забота во время лихорадки; ленивые дни в постели и яркие поездки в знакомые и незнакомые местечки. Он старается быть рядом, правда старается: всегда готов выслушать, всегда готов поддержать. И неизменно присутствует будто лишь наполовину. Словно он здесь, но под мутной, тончайшей плёнкой. Временами он хмурится, тени на лице сгущаются, и до чего сильно тянет разгладить эту морщинку на лбу, оставить поцелуй меж бровей, тихо спросить, в чём дело. Он неизменно отвечает: работа, вспомнил что-то. Никогда не говорит, уклоняется мягко. Ты привычным жестом проводишь подушечкой пальца по его брови, по шраму на ней — и эта ласка не приносит должного облегчения ни тебе, ни ему. В некоторые дни «плёнка» вокруг него становится тоньше, прозрачнее — в его глазах появляется особенный блеск, объятия становятся особенно жаркими, близкими, словно что-то оттаяло внутри и чувства свежими ручьями сливаются в потоки, оставляют за собой сотни распускающихся цветов. В другие — ты наблюдаешь за ним, словно из-за слоистого пыльного стекла: он оборачивается на твои шаги и на его лице мелькает эмоция, мучительно близкая к разочарованию — словно он ждал кого-то другого. Бывает, его взгляд смотрит сквозь, да так, что хочется повернуться, чтобы наконец увидеть, что же, чёрт возьми, он так желает высмотреть. Тяжелее всего… в постели. Во всех смыслах. Порой с утра, когда сон ещё не до конца расслабил свои цепкие лапы, в его выражении на мгновение сквозит неузнавание, оседающее холодком в солнечном сплетении. Порой после близости, когда просто невозможно быть ещё теснее физически, в потемневших колодцах его глаз плещутся воды не то скорби, не то вины, из-за чего кажется, что он одновременно и рядом, и далеко, словно ты смотришь на него сквозь километры. Или годы. Однажды разговор заходит про старые фотографии. Он отшучивается и рассказывает, как потерял фотоальбомы во время переезда. Ложь хрустит свежим инеем: на чердаке точно лежит коробка. Слой пыли на ней всегда тоньше, чем у остального хлама вокруг. Он просит не трогать её. Сорняки врастают корнями особенно хватко, душат кроткие побеги в тот момент, когда в ящике стола обнаруживаются два обручальных кольца. Металл холодный и тяжёлый, будто их вес отягощён невидимым грузом. Джейс наконец рассказывает. На фотографиях он молодой: так непривычно гладко выбрит, волосы ещё не тронула седина, а лицо ещё не расчертили следы прожитой печали. На многих снимках он не один — семья, коллеги, друзья, — но особенно выделяются те, на которых Джейс с ним. С ним Джейс похож на другого человека — другую версию себя. В глазах плещется чистая, ничем не разбавленная радость. Кожа словно светится изнутри, тронутая разводами румянца. Он выглядит по-настоящему счастливым. У мужчины рядом с ним на лице полупрозрачная, хрупкая радость. Золото взгляда вторит схожим блеском, но в них уже закралась тень неминуемой боли — физической и душевной. От судьбы и не увенчавшихся успехом стараний. От непрожитых лет вместе. Бутоны где-то под рёбрами так и не распускаются. Джейс плачет, и с горькой солью невысказанное вырывается наружу. Понимание опускается на плечи мягким, но холодным пледом. Ты просто не тот человек. У него в сердце просто нет больше места, потому что в его жизни был он. До сих пор есть. Джейс не возражает, когда ты собираешь вещи. Объятия долгие, крепкие; над ухом шелестит «прости меня», но за такую любовь нельзя извиниться. Во дворе его дома всё так же пышно цветyт амарант и шиповник.