💔🥀😔

С трудом Оророн разлепляет колючие от недостатка сна веки. Ухо кусает настойчивая дребезжащая мелодия из планшета прямо под подушкой. Вообще, она довольно тихая и не то чтобы сильно мешает, но, если он проспит, бабуля устроит нагоняй. А это обычно даже неприятнее, чем идти к первому уроку. Поэтому он встает. Вернее, как, «встает»… делает то, что делает любой адекватный человек сразу после пробуждения: открывает ВКшечку и переходит во вкладку с сообщениями. Минималистичная бело-синяя копирка «Фейсбука» грузится со скрипом. На пару секунд приложение просто замирает, оставляя нервно грызть и без того покусанные заусенцы. Тонкая голубая кайма проходит по бокам здоровенного экрана, — настолько тяжелого, что Оророну трудно удержать его одной ладонью — оставляя метаться в догадках о том, кто же адресат этого единственного «+1» на боковой панели. Это должна быть она… она вчера так рано уснула. Устала, бедная… Но ничего, с утра она всегда пишет. Может, даже пост отписать успела? На самом интересном остановились, ну же! Однако вскоре оказывается, что ведро с болтами пыжилось впустую. Загруженные диалоги заставляют Оророна поморщиться: уведомление пришло из беседы класса, а единственная, чьи ответы интересуют его последнее время, осталась молчаливой. Он тихо вздыхает и зарывается губами под триповый плед, усыпанный фрактальными подобиями вместо адекватных узоров. Подраспустившийся край лезет ему в рот, забиваясь в ложбинку между передними зубами. Его последнее сообщение все так же висит прочитанным, но без ответа. Наверное, она еще спит… Оророн не отказывает себе в удовольствии пролистать диалог повыше и перечитать переписку.

Кира Шмидт, 3:56

это очень тежело *делает глоток из бутылки виски*

Оророн, 3:57 Почему? * осторожно берет ее руку *

Кира Шмидт, 3:57

*ее руки оказываються холоднее самого льда… наверно единственное что в этом мире холоднее их это ее душа* потомучто… я должна заставить тебя уйти

Оророн, 3:57 Почему ?

Кира Шмидт, 3:58

я не могу куро… я не могу подвергнуть тебя такой опасности

Оророн, 3:58 А я не могу позволить тебе нести это на себе одной !

Кира Шмидт, 3:58

нет… ты не можеш понять

Оророн, 3:59 * заглядывает в ее глаза и проводет рукой по щеке * я хочу попытатся

Кира Шмидт, 3:59

хорошо… понимаеш… я вижу самых настоящих призроков… каждый день они высасывают из меня душу

Оророн, 3:40 Призраков ? Они делают тебе плохо ?

Кира Шмидт, 3:41

да… один прямо сейчас стоит за мной… *она начинает плакать* он говорит мне, что я должна убить тебя

Оророн, 3:41 Но ты же не сделаешь это правда? После всего что мы пережили

Кира Шмидт, 3:43

не сделаю… *протягивает ему свою катану* потомучто это зделаеш ты

Оророн, 3:43 * Расширились глаза, с трудом может вдохнуть * Как я могу?

Кира Шмидт, 3:44

это необходимо куро… иначе он заберет мое тело себе *пехает в руки меч* ты обязан это зделать

Оророн, 3:44 Ями… * присев на корточки , ладонь проходит по лезвию клинка * Мы можем найти другой выход!

Кира Шмидт, 3:45

нет… я уже все решила *уверено кивает* если ты и правда любиш… спаси меня от самой себя

Оророн, 3:45 Хорошо… * принимает катану из ее рук и направляет на девушку *

Кира Шмидт, 3:46

*закрыла глаза* давай

Оророн, 3:46 * Замахивается и… одним ударом всапрывает ее живот *

Кира Шмидт, 3:49

ты так легко… на это согласился

Оророн, 3:49 * Присев на одно колено , гладит волосы девушки * Прости меня

Кира Шмидт, 3:51

омой этот клинок слезами… в память о мне

Оророн, 3:51 / Блин мне даже не по себе стало / Ями же не умерла да? Оророн, 4:12 А ты уже спишь наверно Оясуми ^^ Оророн слегка прикусывает губу, перекатывая на языке смоченные слюной клочки ниток. Странно… Кира была последний раз в сети в четыре сорок. Может, просто телефон оставила включенным? Похоже на нее. Он поджимает под себя колени. Минуты на часах продолжают неумолимо тикать. Семь сорок пять, семь сорок шесть… Они в одном поясе. Кира должна уже скоро появиться в сети, чтобы написать ему перед школой. Так он и лежит, свернувшись в позу креветки, еще минут десять. Он не может объяснить, почему ему так важно поздороваться с ней с утра, просто… просто очень нужно. Как будто бы день не сможет начаться, если они не- — Ты чего все еще валяешься?! — Приказной тон бабули заставляет его вздрогнуть. Оророн не успевает оправдаться или хотя бы начать вставать самостоятельно, потому что бабушка сама подскакивает к нему с несвойственной ее возрасту прыткостью и хватает за плечи, заставляя сесть. — Да что ж это такое, а?! Опоздаешь опять, туды тебя в качель! А если опять меня директор вызовет?! А бабушка?! А кто о бабушке будет думать, а?! — с этими словами она хватает его за ухо и тянет за собой в ванную, где намыливает собственные руки и принимается тереть ими лицо внука. — Бабуля Ситлали уже немолодая, бабуле тяжело ходить до школы! А ты, негодник, как будто только и хочешь, что меня до белого каления довести! Лодырничаешь! Не стыдно тебе, окаянный, не стыдно?! — Да ба, да блин! — фырчит Оророн, отплевываясь от пены. — Я бы щас уже сам встал! — Надо не «щас», а «щас же»! Совсем от рук отбился! Я в свое время через заснеженный лес в школу ходила каждое утро, и ничего, успевала! А тебе рукой подать, все равно умудряешься опаздывать! Где это видано?! — Ба, да я просто занежился немного… Я успею! Наконец ее мягкие руки с выпуклыми венами отлипают от его лица. Правда, следующий их жест ничуть не менее угрожающий: теперь они покоятся на боках, выгнутые, как ручки у крынки. — Опять, что ли, допоздна в своем компухтере ковырялся?! — Ба, да я- — Ой допрыгаешься, ой допрыгаешься! — старушка всплескивает ладонями. — Чай отберу у тебя твои гаджеты, чтоб дурью не маялся! — Ба… — Не бакай! Геркулес замочил ты вчера?! Або опять будешь на булки гроши клянчить?! Оророн молчит. Не замачивал он никакой геркулес… и даже не помнил, что надо, если честно. Как вернулся — сразу за посты засел, а потом и ночь наступила. Внимая его безмолвию, бабуля принимается брюзжать пуще прежнего, приправляя свою речь вздохами через слово и закатами глаз. — Бессовестный, ох, бессовестный! Пригрела на свою голову… Ее тирада становится все тише по мере отдаления. Шаркая клетчатыми тапочками, она уходит на кухню, откуда тут же начинает доноситься громыхание посуды. Оророн шмыгает носом. Надо было не ждать сообщения, а пойти самостоятельно умыться хотя бы… Он терпеть не может, когда это делает бабушка. Потому что она использует хозяйственное мыло, после которого потом в носу надолго остается пресно-водянистый запах вареных костей. Однако, вопреки всем ее причитаниям, зайдя в комнату, первым делом Оророн хватается за планшет. Кира должна была уже проснуться! Судорожно он разблокирует экран, вновь заходит во втентач… Да! Кира в сети! Правда, не поздоровалась… Может, только зашла? Оророн, 8:08 Охайо ^^ Выспалась ? Вопрос, само собой, риторический. У них двоих в жизни высыпается только сахар… Оророн продолжает нервно оглядываться на переписку, пока натягивает брюки и застегивает рубашку. Его сердце коротко подпрыгивает, когда он замечает, что синяя точка напротив его сообщения исчезла. Вот-вот у ее авы должно появиться заветное «печатает…». — Опять не погладил! — бабуля вновь вырастает в дверях во все той же демонстративно раздосадованной позе. — Ну как так можно?! Здоровенный лоб вырос, а погладить рубашку себе не можешь! — Ба, я щас поглажу… — Да неча уже «щас»… — ворчит она, передразнивая. — Не успеешь ничего уже. Иди хоть покушай, непутевый, ох… Пойду прилягу. Упахал совсем старую, не бережешь, ой не бережешь… Не прекращая бухтеть, она скрывается за дверью своей спальни. Оророну ничего не остается, кроме как вздохнуть и послушно просеменить на кухню к тарелке еще дымящейся молочной лапшички. Кошерно… Оророн, если честно, не знает, что значит это слово. Его просто обычно говорит Кира, когда идет речь о чем-то крутом. А бабушкина лапша — это опупеть как круто. Вот ради чего бы каждое утро опаздывал, так это ради нее, блин… К сожалению, как следует насладиться хрючевом у него нет времени. Приходится почти вливать в себя завтрак, обжигая при этом гортань и язык. Сладко-соленая жидкость устремляется по пищеводу, наполняя отчаянно урчащий живот… Красота! Сейчас еще Кира ответит, и день пойдет как по… Вновь разблокировав планшет, Оророн сталкивается с кричащим радиомолчанием. У него уходит пара секунд на то, чтобы осознать, что старая лопата не глючит. Ему и правда не ответили. Ему… не ответили? Оророн, 8:15 Что ела на завтрак ? Нахмурившись, он набирает уже новое сообщение. Может, Кира просто отвлеклась? Такое бывает. Не с ней, конечно, но вдруг… И снова: «прочитано». И снова нет ответа. Оророн напрягается. Почему?.. — Тебе выходить пора! — доносится из глубины квартиры скрип бабушкиных связок. Он глубоко втягивает воздух носом и запрокидывает голову, жмурясь. Он должен дождаться сообщения. Но и рисковать еще одной истерикой бабули он не может. Поэтому он поднимается и скрепя сердце проходит в прихожую. Там напяливает кроссовки, которые стали ему малы еще в прошлом году, накидывает на плечи портфель… А сам не может прекратить кидать обеспокоенные взгляды на планшет. Как только он переступит порог дома, дорожка в чудесный мир интернета зарастет для него… До окончания учебного дня, имеется в виду. Свои пять гигов он уже потратил, а в школке вайфай ловит крайне скудно — максимум у кабинета английского можно поймать. Поэтому он продолжает молча умолять сраный ВК изрыгнуть ему хоть какой-то ответ, пока еще не поздно… — Сходи еще бабуле за книжкой после школы! Спроси у них, э, этого… Как его… Гарри Повара! — Гарри Поттера, — тихо поправляет Оророн, с остервенением втыкая наушники в гадский планшет. Шнурки завязаны, пиджак одет, — или надет, Оророн все никак запомнить не может — до начала уроков осталось всего семь минут. Поморщившись, будто от сильной боли, он берет девайс под мышку и, едва ли не крестясь, выходит из дома. Самая настоящая паника охватывает его при взгляде на то, как исчезают полосочки у вайфая: первая, вторая, третья… Будто кто-то по-скотски ест сахарный язычок, отгрызая с верхушки слой за слоем. И вот на первом этаже Оророн остается полностью один, приговоренный к вечности беспроглядной, пустой, кровососущей тишины…

…

Разумеется, на урок он все-таки опоздал. Причем не на пару минут, а на целые десять — пропустил и перекличку, и сбор домашки… А все потому что ноги отказывались как следует идти. Пока ковылял до школки, он просто потерянно смотрел куда-то в землю, упиваясь горечью небезызвестных строк: «Скоро рассвет, выхода нет…» «Ключ поверни — и полетели» вписывает Оророн на поля тетради, как только разъяренная математичка заканчивает полоскать ему мозги и позволяет сесть на свое место. Сдавленное шипение с другого конца класса привлекает его внимание. Знакомые лазурные глаза по очереди подмигивают, будто симулируя припадок. Ифа… Вечно такой заводной. Оророн даже диву дается, как у друга всегда выходит оставаться таким беззаботным, когда… Когда… Когда вот это все вокруг! Он одаривает одноклассника пластиково-неподатливой улыбкой. Жизнерадостность Ифы была бы ой как кстати сейчас… Жаль, что на матеше им сидеть вместе не разрешают: училка — конченая стерва. Как только увидела, что Ифа Оророну в тетрадку пишет — сразу рассадила… Ну а что Оророн может сделать?! Он банально не успевает за ее темпом! Пока вместе сидели, еще хоть как-то нормально конспектировал, а по отдельности… Эх, жизнь жестянка… Он утыкается носом в тетрадь. Изо всех сил пытается вслушиваться в тему урока, но она только ездит по ушам не хуже звука хедшота из КСки в раз на раз — ровно такие же тильтящие и наполняющие осознанием, что все дальнейшие усилия тщетны. Поэтому Оророн, тихонько вздохнув, кладет голову на свою руку и принимается закрашивать клеточки в тетради «шашечками». Почему Кира не ответила?.. Она же всегда отвечает. И всегда первая пишет, мемы кидает… Она ведь и в сети была! Может, с ней что-то случилось? Она как-то говорила, что родители строгие… Сам того не осознавая, Оророн начинает калякать уже на всю страницу. Причем не просто узоры — лицо миловидной анимешной девчули. Как раз такой, какая стоит у Киры на аве. Из какого она там аниме?.. Во… Волакойд? Что-то такое. Интересно, у нее тоже голубые волосы, как у той тяночки? Она говорила, что красила недавно… Правда, фотку так и не скинула. Оророн ее уламывал-уламывал на сигну, а она максимум пикчи рук скидывает с сигами… Но пальчики у нее красивые. Точеные. Оророн даже сохранил эти фотографии. Оглянувшись и убедившись, что училка повернута к доске, он лезет в планшет. У него для пикч Киры отдельный альбом есть. Вот, например, эта фотка, на железодорожных путях. Грязные «Вансы», расписанные поплывшими маркерами, пепел на коленях, громадная надпись «Retrica» в правом нижнем углу. Кира говорила, что в тот день ночевала на улице, потому что родители домой не пустили. Бедняжка. А вот еще одна, с глазом. Оророн, признаться, когда ее впервые увидел, перепугался — подруга залила подводку прямо на яблоко, и она создала эффект полужидких гнилых вен. Она тогда пошутила, что теперь как Канеки… Ах, но до чего же красивые у нее глаза! Такой яркий, пронзительный цвет яблочного сока. Эти глаза почти сияют изнутри. А вот эта фотка… Витый чокер вокруг длинной шеи, пирсинг в языке, закрытое челкой лицо… Раньше на аве у нее стояла. Раньше — это еще до того, как Оророн с ней познакомился. А познакомились они… довольно неловко, если честно. Посмотрел, короче, Оророн второй сезон «Гуля». Проникся, короче. Пошел, короче, искать ролки по нему, да и набрел на полурол конфу. Она была частью какой-то здоровенной сетевухи, название было какое-то дебильное — буква и цифра. Вроде бы там надо было какие-то задания выполнять для актива… Оророн уже не помнит, пусть это было совсем недавно — настолько не впечатлил его этот проект. Ну и… Зашел. Создал ОСа. Начал ролить. Хотя там такая вакханалия была в конфе, что от ролплея одно название… Не суть. В какой-то момент к нему присоединилась она. Играла за парня с кагуне в виде скорпионьего хвоста, что-то все шутила про сороконожку, про то, что откусит ему губы, и про то, что убила бы его ради нового куинке. Когда же Оророн ничего не понял, она назвала его «дцпшником». Тут-то они и посрались, пусть он сразу и не допер, в чем вообще заключалась суть холивара. В него просто кидались оскорблениями, как мартышки в зоопарке дерьмом, ну и он кидался в ответ. Как говорится, человек с аниме на аве — все равно что бункер с желтым треугольником на двери. Не лезь, дебил, она тебя сожрет… Ну и сожрала. Забанили их за этот сыр-бор. Сразу после Кира пришла к нему в личку полоскать мозги. «кисакуку! ти с какова горада?» И пошло дальше. Тогда-то Оророну и объяснили, что весь этот жабогадюкинг случился по причине того, что его «тупой позерской пелотке» надо было вдолбить, что адаптация — не тру, а его мнение по поводу аниме не учитывается, потому что он муняш и говноед. Оророн и ответить ничего не мог: аргументы кончились, от манеры речи собеседницы потекла кровь из глаз, а половину сленга он вообще не выкупил. Так что просто «ППП» — понял, простил, похоронил. А на следующее утро… «приффки чедел смарел гинтамю ?7» И пошло-поехало. Трудно сказать, в какой именно момент троллинг с ее стороны перешел на более дружеское общение, но рано или поздно что-то все-таки кликнуло. Они обсуждали фандомы, ролевые, потом начали говорить про личную жизнь и отношения с родоками… Дальше они каким-то образом сами не заметили, как начали проводить ночи за экранами, общаясь. Оророн, признаться, на эти диалоги по-настоящему подсел: через время брошенные вскользь оскорбления начали читаться как дружеские подколы, кровь из глаз от грамматических ошибок сменилась самой настоящей носокровью от няшных смайликов и мягких знаков в конце слов. А когда она впервые скинула фотографию, Оророн так вообще чуть было с кровати не скатился в приступе аритмии и восторженного писка. Что странно, большинство фоток Кира удаляла через пару дней после того, как скидывала… Не зря, видимо, сохранил ее старую аву — стоило обратить на нее внимание, как и она пропала из общего доступа. Но Оророн не видел в этих странностях ничего плохого — наоборот, тянулся к ним, как к тайне, которую нужно разгадать. Кира стала харизматичным, привлекательным, неоднозначным ящиком Пандоры, которому он готов был посвятить все доступное ему время. Ах, если бы!.. — Оророн! У нас тут что, урок ИЗО? Тск… Сраная математичка сверлит его жгучим взглядом с другого конца кабинета. Оророн спешит перевернуть страницу тетради, чтобы не давать любопытным глазам одноклассницы с передней парты удовольствия изучать его прелесть. — Нет, извините. — Что я последним сказала? Что-то, что-то, у тебя ПМС небось, потому и бесишься, что-то, что-то… — Э… Переменные, э… рациональное уравнение… — Да у него даже дата не записана! — хихикает одноклассница. В любимицы к ней набиваешься? Тоже стервой вырастешь. Тьфу… — Так, понятно, — учительница показательно громко вздыхает и жестом приглашает его к своему столу. — До конца урока будешь, значит, у доски стоять. Правду говорят: у кого на голове беспорядок, у того и в голове беспорядок… Лучше б ты так усердно домашку делал, как патлы отращиваешь! Оророн только тихо вздыхает, пока перешагивает через чужие портфели и получает периодические тычки локтями. Вот и кончилась лафа и расколбас… Он пару раз оборачивается на часы. Слава богу, до конца урока осталось всего пятнадцать минут… Пятнадцать минут сплошного угнетения его прав и свобод, да, но- — Да иди быстрее, чего ты рассусоливаешь?! Весь день тебя ждать, что ли, должна?! Так, тишина в классе!

…

После урока Оророн уже чувствовал себя выжатым лимоном. Он бы, наверное, уселся у стены в коридоре, уткнулся носом в колени и не вставал до звонка, если бы к нему не подскочил вечнозеленый, вечноцветущий, вечно в расцвете сил и вечно улыбающийся Ифа. — Че ты, братуха? — он хлопает Оророна по плечу и трясет влево-вправо, приободряя. — Да не парься ты из-за этой старой маразматички! Сегодня тебя, завтра кого-нибудь еще прижучит, мы громче посмеемся! Чего нос повесил? — Да пофигу мне на нее. Не первый раз, — угрюмо хмыкает тот. — Так держать! — Ифа снова хлопает по плечу одноклассника, да с такой силой, будто фаталити исполнить пытается. — Только что-то ты все равно какой-то тухлый. Чет случилось у тебя? — Знаешь что? Да, случилось. Пойдем, я покажу тебе. Так они и оказываются у кабинета английского, где Оророн несколько раз шлепает по экрану планшета, поторапливая. До звонка осталась буквально пара минут, но чертова машина сначала очень глухо включается, а потом погано ловит сигнал. — Щас, подожди… — прямо в обуви он встает на одну из скрипучих скамеек, на которых не один раз отсиживал задницу, и вскидывает девайс к потолку обеими руками. Ифа наблюдает за этим с плохо скрываемыми смешками. — Че ты, метеорит Челябинский пытаешься выловить? — А че ты ржешь?! Лучше бы свой инет расшарил! — У меня функции такой нет, — Ифа простодушно пожимает плечами. Справедливое замечание — он еще летом свой новый телефон разбил, с тех пор с кнопочным кирпичиком гоняет. Интернета у него нет, зато качество — на века, как его отец сказал. И игры у него там, типа, ретро. — Капздец… — рычаще выдыхает Оророн спустя минуту отчаянного размахивания своей снегоуборочной лопатой над головой. Завтрак они уже проманали, теперь вопрос лишь в том, придется ли бежать на литру галопом. — Да че там должно быть-то? — Тск… — он спрыгивает, при этом довольно небрежно оперевшись на плечо одноклассника, и тычет ему в лицо сохраненной перепиской. — Ну вот посмотри! Ифа молчит. Хлопает глазами так, словно впервые видит кириллицу. Потом вскидывает брови, будто на него нашло озарение, и одними губами произносит: — …это кто хоть? Оророн закатывает глаза. Все-то ему надо рассказать… Хотя, по справедливости, тут контекст будет не лишним… Просто, блин, он не то чтобы хотел кому-то говорить о Кире. Пока что. А так получится, что он сейчас шуму наведет, а потом домой вернется, и окажется, что Кира просто не могла ответить, и зазря он растрезвонил о ней на всю Ивановскую. — Это… ну… Подруга моя, — полушепчет он, уводя глаза. — Ничо-оси! — За лазурной синевой глаз одноклассника тут же самым настоящим вихрем вспыхивает любопытство. Ну началось… — Подру-уга? — Подруга. — А она тебе уже скидывала нюдсы? — Ифа вновь принимается его трясти, будто планирует выбить не то душу, не то крупную сумму денег. — Да мы не встречаемся, дебил! — прикрикивает Оророн, пытающийся вяло отбиться от его тактильного участия в своей личной жизни. — И вообще, я не об этом тебя спрашиваю! У нас времени осталось — хрен да нихрена! — Ладно, ладно… А в чем вопрос-то? — Ну вот… — он тычет другу последними сообщениями в нос. — Вот че это значит, а? — Что-то там про аниме. — Да я не про это, дурень! Почему она меня игнорит все утро?! — А я почем знаю, — Ифа многозначительно причмокивает губами, словно только что ответил чем-то дельным. — Может, занята была. — В том и дело! Она всегда отвечает, даже когда занята! А тут читает и молчит! — Ну-ка, дай сюда, — Ифа вырывает из его рук планшет и еще раз читает диалог. — Слуш, а эмбэ она, это… Обидку кинула, типа? — За что? — опешивает Оророн. Если честно, ему эта мысль в голову и не приходила. — Да фиг их разберет, этих тянок. — И чего мне делать, если реально обиделась?.. — потускнев, спрашивает он. Ощущение сейчас такое, будто из него какой-то дементор сосет волю к жизни. Тяжелеет в груди, не гнутся ноги… — Хз, — с прежней уверенностью отвечает друг, почесав репу. — Может, это самое, задонатить ей в «Аватарию» или во что там девахи гамают… В «Трагедию Белок», вроде, еще. — Она ни в то, ни в другое не играет, — обреченно вздыхает Оророн, шаркнув об линолеум кроссовком. Да и не то чтобы у него есть деньги, чтобы кому-то куда-то донатить. — Да? А во что? — В «Вормикс» мы рубимся… — Пха! — смех Ифы прокатывается по всему коридору не тише взрыва гранаты. — Тянка? В «Вормиксе»? — Ну да. А что тут такого? — Пф-ф! Ни разу не видел, чтоб они в него катали! Познакомишь? Хотя нет, не надо, мне кажется, ты себе пацана склеил- — Да не пацан она! — перебивает его Оророн, хмурясь. Он не может объяснить, почему, но его эта шутка нешуточно так кольнула. — С чего ты взял? Ты хоть раз с ней в «Скайпе» сидел? — Она мне фотки скидывала! — взрывается Оророн. Последнее его слово теряется за пронзительным визгом звонка, но он не спешит двигаться. Вместо этого вновь разблокирует планшет и всовывает его в руки друга. — Вот! Видишь?! — Так это пацанские руки! — заливается Ифа, пролистывая фотографии туда-обратно. — Ты как пол по рукам определяешь, дебил?! — Так же, как и ты! Я тебе говорю, позови ее в «Скайп», сразу все поймешь! — Ой, все… — фырчит Оророн. — Пха-ха! Да ладно тебе, может- — Это еще что такое?! Ну-ка быстро по своим кабинетам! — оклик заставляет обоих вздрогнуть. Седая завуч палит с другого конца коридора, скрестив руки на груди. «Ой» — только и успевает пискнуть Оророн, когда Ифа хватает его под локоть и бегом тянет за собой на литру, при этом все еще звонко гогоча.

…

Домой Оророн вернулся почти бегом. Наверное, действительно бы побежал, если б на физре не филонил, а так уже спустя пару дворов выдохся. Сентябрьский закат уже начал гореть на горизонте, родные панельки спального района окрасились в обнадеживающие, дышащие теплом золотистые тона. Обычно этот пейзаж поднимает ему настроение, но не сегодня. Сегодня лишь одна вещь может спасти его от беспробудной депрессии, и она прямо сейчас находится на расстоянии одного лестничного пролета и кнопки включения компа. Он бы вообще у дома зашел, если бы вонючая лопата не разрядилась еще в библиотеке, тск… — Ба, Гарри Поттера тебе на тумбочке оставил! — кричит Оророн так громко, как позволяют его связки, пока путается в шнурках на кроссах и рукавах пиджака. — Принеси мне его сюда! Однако этой просьбе суждено остаться неисполненной — Оророн уже скрылся за дверью своей комнаты. Давай, давай, ну давай же! Он готов буквально наброситься с кулаками на свой древний, пыхтящий кудахтер. Тот попукивает, на его экране ленивенько загорается кислотный квадрат четырех разных цветов. Потом, наконец, раздается мелодичный звук уведомления. Оророн нервно стучит носком по полу, все еще одетый в школьную форму и даже не удосужившийся сесть на стул. — Чуть что — сразу в свой пипостер опять! — причитает бабуля в дверях. — Хоть бы переоделся! Цветы сегодня пересаживать будем, ты в рубахе собрался в земле копошиться?! — Щас, ба, подожди… — он прикусывает губу, наклоняясь и поспешно открывая вкладку браузера. — Ой, что с тобой делать… Иди поешь, я тебе погрею… Оророн не удосуживается ответить. Даже «спасибо» не говорит. Его взгляд зафиксирован на интерфейсе сайта и блеклом кружочке посередине, сигнализирующем о попытке загрузить страницу. Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… И… Ничего. Пустота. Кричащая, душераздирающая, почти физически отдающаяся в каждом биении разочарованно замедляющегося пульса. Зеленая точка, влезшая в правый нижний угол аватарки, как будто бы издевается над его глазами. Почему?.. Оророн, 17:38 Привет Буквально через секунду: прочитано. Молчание. Оророн, 17:38 Как дела ? Прочитано. Оророн, 17:39 Все хорошо ? — Иди кушать! — зовет бабушка с кухни. Оророн не отзывается. Вместо этого он вновь набирает сообщение — настолько оглушительно громко, что засранные пылью и кожным салом клавиши скрипят и шатаются, готовые выпрыгнуть из гнезд. Оророн, 17:39 Ты обиделась ? — Остынет все сейчас! Если честно, Оророн почти готов заплакать. Снова и снова он отправляет сообщения с такой скоростью, с какой только умеет печатать. Уже даже не смотрит, что именно пишет — сначала просто имя, потом серия замусоренных опечатками извинений… Самая настоящая паника вскипает в его груди каждый раз, когда точки напротив сообщений исчезают, оставляя их переписку полотном из односторонней мольбы. — Я для кого готовила?! — бабушка возвращается. В этот раз ее тон уже не воспитательный, а по-настоящему приказной. Оророн оборачивается к ней так резко, что собственные волосы хлещут по лицу. Ни секунды покоя! Вот что ей сейчас надо?! Почему нужно все делать сиюминутно, почему у него нет банально и мгновения на то, чтобы заняться тем, что по-настоящему важно?! — Ох… — она замирает, очевидно застигнутая врасплох его раскрасневшимся в приступе бессильной злобы и отчаяния лицом, — …что у тебя случилось? — Ничего, — сплевывает Оророн ядовито, принимаясь расстегивать верхние пуговицы рубашки показательно рваными движениями. — Сейчас я переоденусь, как ты и просила, потом приду. Или что, может, надо одновременно это делать, чтоб ты меня не задалбывала?! Бабушка молчит. Морщины на уголках ее глаз слегка вздрагивают, словно она забыла как моргать. А потом, беззвучно вздохнув, она разворачивается и уходит в свою комнату. Дверь за ней тихо закрывается, оставляя его в полнейшем одиночестве что в виртуальном мире, что в физическом. Громко и потужно вдыхая сквозь онемение в зажатом горле, Оророн стягивает с себя школьную форму. Затем переодевается в домашнее. Казалось бы, все и так понятно, смысла смотреть на экран нет… Но он все равно смотрит. И каждый раз разочаровывается как в первый. «И почему мне так важны эти ответы?» спрашивает он себя, пока ковыряет вилкой поджаристую котлетку с, к сожалению, макарошками. Нормально же жил. Ну да, было скучно. Ну да, было одиноко. Ну да, когда Ифа летом в лагерь уехал, ему совершенно не с кем было проводить время. Ну и че?! Еще подружки у него будут. Пару лет назад же были в конфе! Правда, та беседа развалилась, как Совок, потому что они все там между собой посрались. А одна из этих «подружек» даже на прощание сказала, что он «ебалом не вышел»… С тех пор Оророн больше на аву свои фотки не ставил. Пофиг… Видимо, такова природа интернет знакомств: все они — просто группка вампиров, сосущих друг с друга эмоции до тех пор, пока есть что сосать. Только вот в какой момент с него «стало нечего сосать»?.. Сок с котлеты капает на футболку. Нет, так не пойдет. Не может же он бесконечно убиваться! Ну заигнорила, и что?! Еще найдет себе подруг! Вот так вот, да! Он уже о ней забыл! Сейчас пойдет в игры играть, завтра о ней уже и не вспомнит! В захлестнувшем его порыве уверенности Оророн даже долбит по тарелке вилкой, которая со скрежетом проскальзывает дальше по исцарапанной эмали, ставя не просто жирную точку, но здоровенный восклицательный знак. Так-то. Поев и подсобив бабуле с цветами, он уселся обратно за комп. Ифа буквально забомбил его сообщениями за это время, но Оророн принципиально закрыл браузер. Притворился бы мертвым, если бы потребовалось, чтобы доказать, что ему пофигу на всю эту ситуацию. И игру выбрал синглплеерную, чтобы точно ни с кем в онлайне не пересекаться ближайшие пару часов. Недавно вышла как раз, зимой, вроде, «Life is Strange» называлась. Естественно, Оророн ее не покупал — у Хатаба кряк нашел. Судя по скринам, игра была крайне синематичная и расслабляющая — то что надо. Оставалось только надеяться, что его дряхлое железо потянет. Закусывая заусенцами вместо десерта, Оророн откинулся на спинку своего стула под мягкие гитарные аккорды в наушниках. Все. Этот вечер будет отличным — он для себя решил.

…

Господи, как же плохо-о! Сраные разрабы напридумывали трагичных любовных линий, а ты сиди страдай! Знал бы, что там такой сюжет — не сунулся бы! Оророн сначала над концовкой проревелся, потом еще разочек, — для профилактики, от музыки в главном меню — а потом лег в кровать, и… его прорвало. Он чуть было не завыл, как самая настоящая раненая собака, зарывшись носом в подушку и захлебываясь соплями. Собственное горло душит, собственный нос мешает, собственные глаза ощущаются так, словно их нашпиговали иглами. Боже, почему ему так плохо?! Сам же говорил: будут другие, ничего особенного в ней нет. А в груди так больно от этой ситуации, что хочется сердце выдрать с корнем. Вот так себя чувствуют люди, когда говорят, что хотят напиться? Оророн, признаться, никогда спиртного в рот не брал, но по рассказам одноклассников более-менее имеет представление об эффекте. И как будто бы сейчас та самая ситуация, когда хочется просто все забыть… Почти в беспамятстве он вновь открывает диалог. Зеленая точка. «Прочитано». Молчание. Вот бы и сердцебиение молчало так же, как она. Это буквально невыносимо. И хочется написать, извиниться еще миллион раз — пофиг, за что, пофиг, как… Просто вернуть то, что было и что отобрали сами звезды одним днем. Но слова встают поперек горла, а пальцы отказываются шевелиться, словно парализованные. Парализованные этими гребаными чувствами. Вот бы выкорчевать их, как бесполезный сорняк… Оророн, 2:14 Спишь ? В этот раз сообщение адресовано Ифе. Тот не дождался ответов на свои вечерние вопросы и вышел из сети еще два часа назад. Блин, без него совсем туго… Уже не грустно и даже не плохо, а именно что… Больно. Черт, ему больно. Физически. Так, словно невидимая тяжелая рука копошится в груди, оставляя следы от когтей на ребрах. Глаза на скрипучих от обилия влаги щеках уже не в силах плакать, а в черепе поселилась беспокойная, ритмичная мигрень. Он… должен что-то сделать. Если еще хоть минуту он пробудет в одиночестве, оно сожрет его заживо. Поэтому он поднимается с постели. Серебристые полосы лунного света расчерчивают пол у его ног, слегка касаются стоп, будто мягкие язычки пенящихся волн. Астры на подоконнике мягко колышатся под ветерком из форточки — единственный источник цвета в жалком, однотонном существовании. Но они не успокаивают, скорее подчеркивают трупные оттенки всего остального, почти холодя. Оророн делает беспокойный круг по комнате. А потом ноги сами несут его к двери. Если у него и правда нет выбора, кроме как последовать совету Ифы… то да будет так. Крадущимся шагом последнего выродка он проходит в коридор, где висит бабушкина сумка. Наверное, стоило бы сначала спросить хотя бы для приличия… Но в глубине души Оророн прекрасно понимает: это бесполезно. Она ему «на покушать» жопит карманные, какой разговор может быть о донате в видеоигры? Все свои ачивки и лут он зарабатывал кровью и потом. А сегодня особый случай. Тут никакие кровь, пот и слезы не помогут. Почти невесомыми движениями потерявших пластику пальцев он извлекает из ридикюльчика плетеный кошелек. Бабуля не заметит, если он возьмет всего сто рублей, да?.. Это немного, но хотя бы на подарок на стену должно хватить. Хотя… Может быть, двести? Сто — это вообще несерьезно в сегодняшней экономике, всего три пачки «Кириешек». Щурясь от недостатка света, он перебирает пальцами как можно медленнее, пересчитывая купюры. Монетки на самом дне тихонько трутся друг об друга бочками. Блин… У бабули все как-то вообще печально с финансами. Но много мелких купюр, так что вряд ли она заметит пропажу. С трудом сглотнув, Оророн все-таки достает еще одну соточку и пару чириков вдогонку — себя тоже ведь надо как-то порадовать. Если не потратит все, то обязательно вернет. Честно. А потом он все так же тихо убирает кошелек и шмыгает в свою комнату, где прячет деньги в учебнике русского. Ну… вот и все. Грязная работа выполнена. Осталось только дождаться завтрашнего дня и дойти до ближайшего терминала «Киви». Он заваливается назад в кровать. Сердце неприятно ноет: то ли совесть постаралась, то ли недосып… Хрен его разберет. Оророн пытается убедить себя, что то, что он сделал, было необходимым. Последний раз бабушка ему карманные давала… Да никогда, по сути. Даже планшет его ему не она купила, а отец, когда последний раз виделись в 2012 году. Оророн тогда телефон посеял, и батя подарил ему лопату — здоровенную, чтоб сложнее было из виду упустить. И комп ему мама собирала на свои деньги: он до сих пор помнит, насколько стыдно было стоять рядом с ней в «М-видео», пока она пыталась выцыганить у консультанта скидку. Так он и валяется, переворачиваясь с одного бока на другой. Старые настенные часы с придурковатым дизайном под наручные мерно тикают над головой. Если прислушаться, можно уловить отдельное шевеление стрелок: секундная бегает быстро, создает почти непрерывное жужжание, пока минутная периодически глухо переходит с места на место со звуком, похожим на тот, с которым ломается блок песка в майне. Один, два, три… …двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь… А забвение все не приходит. Да не может он спать! Когда же наконец он станет счастливым?! Он выдирает провод зарядки из планшета, лежащего у кровати, и ставит его на свою грудь. Яркость экрана на секунду атакует зрение, заставляя жмуриться и морщить нос. Ифа спит, из всех бесед Оророн поливал, а с одноклассниками он не дружит… Но ему просто необходимо сейчас с кем-то поговорить. Если не получить совет, то хотя бы высказаться. Насколько будет плохой идеей?.. «Ответы Мейл.ру» — сайт крайне спорный. Вроде как никто им уже давно не пользуется, но большинство гайдов к загадкам в играх он нашел именно там. Там же узнал, как пистолеты «Нерф» чинить, и правила игры в «Крейзи бобы». По сути, «Ответы Мейл» — это бессмертная кладезь народной мудрости, энциклопедия, собранная самыми неравнодушными и самыми бесстрашными. И у него как будто бы такая ситуация, что остается полагаться лишь на слабоумие и отвагу. Поэтому Оророн немного поднапрягает извилины, вспоминая логин и пароль от своей старой почты. «xxShedow_Masterxx» — такой там был ник. Ну и кринж… Оророн эту почту впервые создал классе в пятом, когда перся по «Сонику» и хотел себе сону Шедоу в «Шарараме» создать. Кстати, на нужную косметику себе там так и не накопил — лень стало. Казалось бы, самый обычный онлайн-чат, а фармить в нем надо больше, чем в «ВоВке». Но да ладно, наплевать уже… Он пыхтел добрых пятнадцать минут в попытках восстановить данные. «По стараниям вашим да воздастся вам…» Или в той цитате были «страдания»? Не так важно. Потому что и по стараниям, и по страданиям он на сегодня норму закрыл, за что получил заветный доступ к почте. Пха! Ему «Пара-па» до сих пор уведомления шлет! А ведь он даже не играл никогда — так, заходил проверить, че там такого творится, что герлы сутками залипают. Ничего интересного, разумеется, он там не нашел: просто танцевалка на стрелочках. Оророн в свое время в ГТАшке в такое уже наигрался в той миссии с прыгающей тачкой. Не впечатлило. Глубокий вдох… Была не была. «Создать вопрос» — палец шлепается на кнопку. А затем перебегает на клавиатуру: «Подскажите что делать , если игнорит девушка ? Не сказал ей ничего плохого а она заигнорила . Как мне быть ? Извинения не принимает» Ну… Вроде как нормально звучит. Вполне доходчиво. Не будет же он всю историю расписывать. А то мало ли… Опубликовав свой вопрос, Оророн вновь поворачивается на бок и вгрызается в и без того до мяса покусанный большой палец. Время продолжает тикать, минуты сбегают из жизни неумолимо и незаметно. Золотые минуты, которые уже не вернуть и которые он проводит в одиночестве… От душераздирающего чувства полнейшей безысходности он вновь лезет в диалог. Ни на что не надеется — уже просто хочет пережить моменты тепла, которые были, чтобы хотя бы как-то утолить свой голод. Он пролистывает диалог выше, пока не останавливается на отметке «12 сентября».

Кира Шмидт, 00:34

довай карочи знаеш чо

какие я патвоиму чипси *-*

Оророн, 00:34 Хрустящий Картофель С солью

Кира Шмидт, 00:35

ти же шутиш да

Оророн, 00:35 Нинаю С:<

Кира Шмидт, 00:35

кто вабще чипси с солью ест ТоТ

ти чо дед

Оророн, 00:36 Мрй психологический возраст 65 лет

Кира Шмидт, 00:36

пиздец

а если сирьозна >>

Оророн, 00:37 Русская картошка Со сметаной и зеленью

Кира Шмидт, 00:37

те каторие вздутие штоли

Оророн, 00:38 Да

Кира Шмидт, 00:38

фуууууу

ти чиво ТоТ

я вкусам ганибала давиряю больши чем тваим

Оророн, 00:38 Орууу Я трололо прост

Кира Шмидт, 00:39

пыщ пыщ ололо

Оророн, 00:39 Лейсы С красной икрой

Кира Шмидт, 00:40

ммм

люксик

а ти знаеш кто?7

ти карочи

лейсик

с маслам

и укропим :3

Оророн, 00:41 О.о Почему

Кира Шмидт, 00:41

пушто я их лавкаю ^^

Оророн, 00:43 Блин Бабушка спать гонит

Кира Шмидт, 00:43

нееееть ТОТ

ни ухадиииии

мну будить одинока

Оророн, 00:44 Ладно Если скажеш какой я хлебушек Так и быть не уйду

Кира Шмидт, 00:44

сладкий

Оророн, 00:45 Ржунимагу Да блин… Нет, так только хуже. Чем больше он вспоминает о том, как круто им было вместе, тем больше скучает. Еще чуть-чуть, и головой пойдет об стену биться. В попытках хоть как-то отвлечься он открывает браузер. Может быть, посмотреть что-то, пока ответов ждет? Как назло, первым же запросом в истории оказывается сраная «Битва Экстрасенсов», которую Кира заставляла его смотреть недавно. Гх… Дебилизм. Хотя, возможно, если он досмотрит и напишет ей об этом, это поможет им помириться? Он вздыхает. Смотреть эпизоды без того, чтобы бесконечно переключаться на вкладку с диалогом, чтобы поделиться впечатлениями, будет тяжело и непривычно. Но и уснуть, чтобы забыться, он не сможет. Музыка заглавной темы с вплетенными в нее шепотеками потусторонних сущностей тихонечко разбавляет молчаливость комнаты. Лицо Марата Башарова с экрана начинает вещать о произошедшем в прошлых сериях. Оророн устраивается поудобнее, запихав подушку под шею. Это будет долгая, черт подери, ночь…

…

Очередное утро начинается назойливым пением будильника. В этот раз Оророн просыпается мгновенно, почти подпрыгивая на кровати. Пусть он заснул часов в пять утра, сонливости нет ни в одном глазу. От произошедшего ночью остались лишь воспоминания в форме дерущей горло сухости. Проморгавшись буквально несколько секунд, он открывает ВК. Разумеется, в диалоге все еще пусто, как на серверах классической «Team Fortress». Что ж… Следующая остановка — кладезь славянской смекалочки! Открыть «Мейл.ру», нажать на свою тему… Поморщиться. Естественно, первый ответ гласит: «я тоже девушка игнорчик включаю чтобы своего парня наказать))) нечего было обижать ее! в следущий раз думать будеш))» А за ним — крысиный хвост из обсуждений и взаимных оскорблений из согласных и несогласных с отвечающей. Замечательно. Это не привносит в обсуждение ровным счетом ничего. Именно этим тредом и заполняется большая часть его темы, и у Оророна буквально начинает дергаться глаз — насколько же люди легко поддаются на ракование… Однако один ответ, почти потерявшийся в каскаде из говна и мочи, все-таки несет в себе хоть какую-то практическую пользу: «Какие ж вы девки безмозглые! Лиш бы манипулировать. Моя краля тоже так делала раньше лол а потом я сам ее игнорить начал и она начала мне опять писать и извинятся и говорить что была дурой что меня не ценила ору. Все вы игнорщицы а потом на ваас болт кладеш и сразу родной любимый кого я упустила. Девки цените своих парней! Никогда не знаеш когда их заебут ваши выступления» Оророн хмурится. Помнится, бабуля тоже говорила «клин клином вышибают». Может быть, ему тоже стоит попробовать? Сделать вид, как будто бы ему пофиг, чтобы Кира на себе прочувствовала то, что заставила испытывать его. Не такой плохой вариант при учете, что более удачных у него нет. Ну либо донат. Взгляд сам собой мечется на запятнанный грязно заработанными деньгами портфель. Что-то… очень сильно противится этой идее. Как будто бы то, что он собирается сделать, должно быть самым последним вариантом. Ифа к этому времени тоже уже проснулся, начал заваливать его все новыми вопросами на тему прошедшей ночи. Оророн, 7:48 В школе расскажу Коротко отмазывается он, пока заходит на свою страницу. Он вчера ночью пару скриншотов сделал с Мэрилин из «Битвы», сейчас на аву поставит… Красивая она. И сильная тоже. И ее сила может сработать дистанционно, если благодаря этой аватарке- — Оророн, — бабуля приоткрывает дверь в его комнату, — у меня тут денежка пропала из гаманка, ты не трогал? — Нет, — отвечает тот, не поднимая головы. — Ладно. А почему опять в телебоне ковыряешься вместо того, чтобы собираться?! — Ба… — обессиленно вздыхает Оророн, не отрывая взгляда от планшета. «Сменить фото профиля», обрезать, подтвердить… — Что «ба»?! Я тебя пасти должна, как козленочка?! Может, тогда пойдешь на улицу жить и подножным кормом питаться, как козленочек?! Ее руки вновь ложатся на воротник, готовые силком потащить в ванную, и Оророн не выдерживает. Ему нужно всего, блин, пару минут! А у нее чуть что — сразу психи! Стиснув зубы, он вырывается из ее хватки. — Да на здоровье, выгоняй! Родители уже выгнали, чем ты хуже?! Я ж такой хреновый, вам всем жизнь порчу, не бегу по первому требованию! — Да что с тобой происходит последнее время?.. — опешивше выдыхает бабуля. — А что со мной происходит?! Я просто отказываюсь на побегушках быть у вас впервые в жизни! Я ведь не ваш личный посыльный, а отдельный человек, внезапно, правда?! — Милый… — она осторожно приобнимает его за плечи. — Тебя в школе кто-то обижает? Если обижает, ты можешь мне сказать, я- — Не обижает меня никто! Ты понятия вообще не имеешь, что у меня в жизни происходит! И не делай вид, что тебе не насрать! С этими словами Оророн отталкивает ее руки от себя и вскакивает с кровати. Она хочет, чтобы он собирался? Да на здоровье! Он громко хлопает дверью ванны за собой. Лишь бы отстала, старая невротичка… Вот что будет, если он сию минуту не пойдет мыться?! Мир рухнет?! Пф! Его мир уже почти рухнул, но что-то никого это особо не волнует! Журчание воды скрывает за собой сыпящиеся из его рта шепотки оскорблений. Струйки немного расслабляют, смывают с кожи пот вместе с раздражением. Ну хоть так… Когда он выходит из душа, то чувствует себя уже куда менее взрывным. Бабушка спряталась в своей комнате, на столе оставила батоны хлеба и колбасы вместе с ножом, а также предусмотрительно вскипятила воду. Налив чаю, Оророн плюхается на стул и подтягивает острые колени к подбородку. Он уже и не проверяет вкладку с диалогами: как будто бы это бессмысленно. Наверное, в четырнадцать лет самое время прочувствовать на себе, насколько жизнь — боль, и разочароваться в людях. Не ребенок уже. Поэтому он просто листает мемы, отвлекая себя от тоски. Боже, люди до сих пор про это платье спорят… Сколько можно?! Неужели неясно, что бело-золотое оно?! Половине интернета нужно глаза новые купить, ей богу. А это че? «Барак Обама заявил, что обострившийся в Европе и на Ближнем Востоке…» Да ну, лень читать. Ничего поинтереснее не нашлось у «Лентача» сегодня?! Он подписывается не для того, чтобы про «Обэму» читать — и без того все лифты обоссанные на районе. Пхе… А вот этот мемчик потешный. Как раз про его ситуацию: «дед пей таблетки а то получишь по жопе» — все разными цветами на клочке бумаги, как небрежная записка на холодильнике. Прямо про его бабушку. Ей бы не помешало пропить какой-нибудь курс валерианочки с тем, насколько она нервная… Испустив тупое «гы-ы-ы», Оророн делает репост пикчи на свою стену. Затем дожевывает остатки бутерброда, заглатывает полуостывший чай, идет в коридор. Уже хочет выйти из дома, однако… Тск. Разумеется. Один наушник перестал работать. Им сколько, недели две максимум? Тупой дешевый кусок пластика из перехода, ломается по счету раз… Рыча себе под нос, он проходит в свою комнату прямо в уличной обуви. Бабушка бы наговнилась, но, честно говоря, искренне задолбало ее нытье слушать. Хочет, чтобы он вышел вовремя? Значит, придется смириться с тем, что он не будет тратить время на бесконечные одевания и раздевания. Из верхнего ящика в столе на него смотрит здоровенный клубок цветастых проводов: какие-то с логотипами, какие-то без… Оророн, если честно, первые несколько пар наушников туда кинул абсолютно бездумно. А потом это стало самым настоящим ритуалом захоронения. Вот так они тут и лежат теперь — пар пятнадцать, не меньше — каждая со своей историей и продолжительностью жизни, сплетенные между собой в братской могиле. Поэтично. Покопавшись немного, он выплетает из общего комка ярко-розовые наушники без одной… как там называют эти насадки… Аб… Ам… Шуры… Короче, резиновой этой хрени, которая в ухо вставляется. Несмотря на дефект в виде потери родной «запчасти», наушники оказываются рабочими. Поэтому Оророн производит нехитрую хирургическую операцию, поменяв местами насадки от черненькой пары. А что? Прикольное сочетание цветов! Такое, типа, смелое. Ну все, почапал. Группа «Слот» в наушниках начинает реветь свои душераздирающе агрессивные песни. Сегодня будет долгий день…

…

Предсказание исполнилось беспрекословно. День и правда плелся медленнее, чем хромая старушка впереди по тротуару, когда опаздываешь. Оророн зевал, тупил, пускал слюни на свои заметки, за что получал по шапке… А потом повторял все то же самое из урока в урок, пока не закончился учебный день. Стоит просто порадоваться, что закончился, наверное. — Ну, чувакер, че ты?! — Ифа подскакивает к нему в раздевалке, по обыкновению пышущий энергией. — А че я? — удивленно переспрашивает Оророн, втискивающийся в рукава пиджака. Тск… Нелепо он на нем выглядит, конечно. Еле-еле до запястья доходит… — Куда пойдешь сейчас? — Домой, — он пожимает плечами. — Какое домой! — Ифа подхватывает его под локоть и тянет в сторону выхода из школки. — Ты ж ее игнорить хотел! Оророн закатывает глаза. Естественно, он рассказал другу о том, что было ночью. Ну, за исключением нескольких… нелестных подробностей. Вроде той, что он вовсе не собирается идти домой сейчас. Он пойдет до терминала «Киви» возле вокзала. — То, что я буду дома, никак не помешает мне ее игнорить. — Да какое! Брателло, я ж тебя знаю, придешь — и сразу прыгнешь ей в личку долбиться. Так не пойдет. Куда подевалась твоя шахматная стратегия? — Пф!.. А ты чего, предложить что-то умное можешь? — Я всегда предлагаю исключительно умные вещи, — самодовольно констатирует Ифа. К этому моменту они уже вышли из школы, и теперь он прыгал по скамейкам во дворе, срывая желтеющие листочки с деревьев. — Мы щас с тобой погуляем, потом ко мне можем пойти. Матя сказала, сегодня запеканку картофельную сделает. Потом, как батя с работы придет- — Не, — Оророн мотает головой. Планы, конечно, заманчивые, но у него есть свои. И вот они не просто заманчивые, но грандиозные. — Мне надо бабуле помогать по дому. — Да ладно! Когда последний раз гуляли?! Ну, давай же! Ну братанчик… — одноклассник обвивает его шею рукой, притягивая к себе. — Ну братан… Брателло!.. — глаза у него при этом такие жалобные, почти как у кота из «Шрека». Оророна совесть загрызет, если этому взгляду откажет. — Ла-адно… Но все расходы за твой счет, — соглашается он со снисходительной улыбкой. Ифа прав: они не гуляли аж с начала учебного года. Пора бы наверстать упущенное. Так они и оказались в районном парке с пачкой «Читосов» на двоих и одной замызганной кукурузной пылью фишкой, которую Ифа старательно вылизывал уже минут пять. Тихонечко щебечут птички где-то между крон деревьев, по правому боку журчит речушка, вытекающая из озера вверх по тропинке. Когда были помельче, Ифа с Оророном частенько тут на великах гоняли наперегонки. А потом он из своего вырос. Родители все обещали новый купить, да так и забыли… Но к тому моменту Оророну уже куда интереснее было в игрульки втыкать на компе, так что не сильно расстроился. — А ты знал, что существует язык, состоящий из щелчков? — не глядя на друга рассуждает Ифа между слюнявыми причмокиваниями языком по куску пластика с Честером. — Чего? Пальцами, типа? — усмехается Оророн, отчаянно старающийся сделать вид, что они не вместе, для немногочисленных прохожих. — Не, ртом. Типа вот так, — друг несколько раз щелкает языком, будто подражающий лошади детсадовец, потом разочек свистит, а затем чмокает губами. Получается по сути своей трель какой-то экзотической пташки. — Про мать было лишнее, — усмехается Оророн, дождавшись, пока он вдоволь надурачится. — Это про отца было. Я просто неправильно свистнул. Оророн саркастично фыркает. Да уж, про его родителей много что можно сказать и на более понятных языках… Ифа между тем, судя по всему, удовлетворился дегустацией фишки и сунул ее в карман. Теперь на его зубах противненько похрустывают чипсы, больше похожие по текстуре на пенопласт. — Или вот пчелы: общаются танцами. Ты знал? — У нас на районе тоже периодически танцами общаются. Знаешь, такими, когда спину выгибаешь и руки свешиваешь. — Муха-бляха, чувак, че ты депрессняк наводишь?! — Ифа отвешивает ему шутливый подзатыльник, запрыгивая на один из здоровенных пористых камней у кромки озера. — Сорян, — кисловато хмыкает Оророн, присаживаясь на тот же камень. После прохлады лесной тропы лучи солнца греют кожу на щеках не хуже внезапного подката в лоб. — Меня все эти разговоры про языки просто, если честно, из себя выводят. — А че так? Опять Римма Андреевна мозги полощет? — Да если бы… Я просто, знаешь, думаю о том, что, ну… Нахрена нам столько языков надо? Если мы на одном-то договориться не можем. Ифа приземляется подле него. Его запачканные красно-оранжевой пылью пальцы оставляют блеклый след на камне, словно имитируя наскальный рисунок. Он задирает глаза к небу, купая загорелое после лагеря лицо в лучах закатного солнца. — Ты это про свою эту Киру, да? — спрашивает он с протяжной интонацией умудренного монаха. Оророн даже теряется на мгновение. Он не привык видеть проницательность от друга, а еще больше не привык к тому, что кто-то и правда интересуется его проблемами. Поэтому он на пару секунд замолкает, покусывая ногти, все еще хранящие в себе сладко-соленую посыпку. Вторая ладонь глухо ноет от длительного контакта с поверхностью камня. — Ну… Да, — наконец отвечает он, отведя взгляд. — А че она, все еще динамит тебя? Он шмыгает носом. Наверное, динамит — он же домой не пошел, чтобы проверить. В груди шевелится глумливый червячок, покусывая за и без того исстрадавшиеся за последние дни нервы. — Ага… — Слуш, а эмбэ у нее, это… киса мордочку разбила? — Че? — Ну гости из Краснодара. — Кто? — уже резче переспрашивает Оророн, поморщившись. — Ну красные дни календаря. — А, боже… — он пренебрежительно фыркает. — Мне почем знать? Не буду же я ее об этом спрашивать. — Зря, — ухмыляется Ифа, ткнув его локтем под ребра. — Вроде как, это полезная инфа, если понимаешь, о чем я. — Не понимаю. Ты пургу вообще несешь какую-то, — огрызается Оророн, грубо оттолкнув от себя его руку. — Да не пургу, — хихикает Ифа, вновь двигаясь ближе, словно пытается на что-то намекнуть. — У нас в лагере девочки своим парням отказывали под таким предлогом, мол, в эти дни нельзя. — Что нельзя-то?! — Ну… Того. Это самое, — вскинув брови и натянув лисью улыбку на лицо, Ифа поднимает ладони: левая в форме знака «ок», правая — с вытянутым указательным пальцем. О, нет… И ребенку было бы понятно, что он сделает дальше… — Фу, нет, ты совсем, что ли?! — Оророн сразмаху шлепает по его рукам, жмурясь. Ему даже думать о подобном стыдно, не то что представлять. — Кха-ха-хах! А че ты так смущаешься? Неужели ни разу не представлял?! — Ни разу! — Оророн хмурит брови и по-детски надувает щеки. — Я тебе говорил: мы не встречаемся. — Может и нет. Но тебе ведь хотелось бы, да? — Да нифига, блин! Че ты как малолетка?! Я тут переживаю, а ты все в пошлятину какую-то сводишь! — А че переживаешь-то, если она не твоя девушка? Если честно, Ифу сейчас самую малость хочется ударить. Для профилактики. С таким еще беззаботным видом этим своим гребаным «Читосом» хрустит, будто для него это все киношка. А для Оророна, между прочим, вопрос жизни и смерти! Он, блин, свое первое преступление совершил ради этих отношений! А Ифе оно — «это самое»… — Она моя подруга, — бубнит Оророн, буравя друга настолько осуждающим взглядом, насколько только способен. — Да еще куча таких же будет! — одноклассник беспечно машет чипсой, будто дирижер своей палочкой. — У нас вон в классе девчонок — хоть обдружись! — Нет. С ними не то. — Почему? — Она… другая, — Оророн качает головой. — Она не такая, как другие девушки. Особенная. — Типа «одна единственная»? — Да. — Типа «та самая»? — ухмыляется Ифа. Оророн молчит, насупившись. Боже, вот бы ему суперспособность, чтобы лазером из глаз в него пульнуть. — То есть, ты все же на нее запал, — со стальной уверенностью в голосе подытоживает друг, громко схрумкав последнюю чипсу. — Нет, все, я больше не буду с тобой гулять, — рычит Оророн, поднимаясь с места и отряхивая штаны от крошек покрасневшими ладонями. — Ты потом мне спасибо скажешь, — одноклассник обнажает все свои зубы в довольной улыбке, будто и правда что-то там в этой ситуации прохавал. «Это мы еще посмотрим» — думает Оророн, пока широким шагом топчет асфальт в направлении ближайшего выхода из парка.

…

Блин, вот надо же было Ифе эту всю бредятину наразгонять! Оророн теперь ее из головы выкинуть никак не может! И нет, не про «это самое» — фу. Просто фу о таком думать с девушкой, с которой даже не в отношениях. Но вот… подтекст никак не дает ему покоя. Что, если он и правда, ну… Ну, это… Ну, типа, ам… Да че он мямлит даже у себя в голове?! Что, если он и правда влюбился?! Он пинает попавший под ногу случайный кусок гравия. Поломанные фонари искрят, то освещая улицу, то нет. Прелестно! Знал, блин, что не надо было этой дорогой идти — он ее еле-еле знает. Но так банально быстрее — бабуля уже небось переживает, что он так долго не возвращается. Так что надо побыстрее денежку закинуть и бежать домой, пока не начала тревогу бить. А какие, вообще, есть знаки того, что человек влюблен? Вроде как, должны, типа, быть бабочки в животе. Только как они ощущаются? У него вот тепло где-то в желудке и чуть ниже, когда они общаются. Это считается? Или, например, то, что хочется как можно больше времени вместе проводить. Как они засыпают со включенными телефонами не в силах закрыть диалог друг с другом. Постоянные мысли о человеке, вроде, тоже… Как у него сейчас. Ч-черт, да ладно?! Да почему у него так сердце сильно бьется, когда думает об этом, а?! Что за- — Ассо, малая! — доносится откуда-то сбоку, перекрикивая музыку в единственном воткнутом наушнике. Оророн на мгновение замедляется. Это же не ему, да?.. — Да не ссы, сюда ходи, перетереть надо! — в этот раз оклик сопровождается звучным свистом на всю улицу. На всю улицу, на которой нет никого, кроме него и еще двух лысых парней в трехполосках. О-о… Нет, это точно ему. Это плохо. Черт, это очень плохо. — Да че ты шторишься, ептабля?! — сиплым басом смеется один из парней, поднимаясь из своей позы гордого орла на кортанах. — Нам закурить это просто! — У меня нету, извините, — пищит Оророн, вжимая голову в плечи и ускоряя шаг, чтобы как можно быстрее миновать их. — Ассо, да это не шкура нихуя, бля буду! — пусть утырок говорит уже тише, его голос раздается прямо над ухом, заставляя вздрогнуть. В следующую секунду на шкиряк ложится крепкая рука. Все. Время открывать кирпичный завод. Оророн дергается еще разочек в попытках вырваться и дать по газам, но гопарь держит его надежнее тулгана в «Гаррис моде». — Че у тя там, Резвый? — второй гопарь тоже подступает ближе, бесцеремонно заглядывая Оророну в лицо. Теперь можно отчетливо почуять смрад какого-то дешевого пива и развесных кальмаров из его рта. — Свищ, тебя как звать-то, малыха? — Ал-лена, — полушепчет Оророн первое, что пришло в голову. Вот же!.. Не мог голос сломаться на годик позже?! Сейчас бы этой проблемы не было! — Не моросишь, внатуре? — ржет гопник, запрокинув голову. — Это твое педовское имя или настоящее? — Н-настоящее… — А портки ща если спустим, чижик накладной будет? — Н-не надо… — А нах те такая прича галимая, а, Аленка? Те скока лет ваще? — подключается второй, параллельно стягивающий портфель с его плеч. — Д-двенадцать… — врет Оророн. Может быть, если скажет, что он младше, они отстанут… Он изо всех сил пытается схватиться за лямки рюкзака, но его усилия для этих двоих, видимо, жалят не больнее укуса комарика. Да и ему самому, признаться, тошно смотреть на свои ладони: дрожащие и ослабевшие, прямо как и его ноги, на которых он может стоять исключительно благодаря хватке за воротник. — Такой мелкий, а уже пидарас, — тот, от которого несет алкашкой, громко сплевывает на землю. — Не стыдно те, а, Аленка? Батю своего так шкварить. Может, пообщаюсь с ним ща, объясню, как надо мужиков воспитывать? Дай трубу гляну. Оророн всхлипывает. Онемевшими руками он послушно передает планшет в чужие руки с одной мыслью: «лишь бы не били». Господи, почему он пошел этой дорогой?! Говорили же в школе, что у вокзала ночами всякие отморозки ошиваются! Если они его сейчас побьют, может, и до утра не доживет — мимо ж не ходит никто! Он даже бабушке не сказал, где будет! Черт, черт, черт… — Галимая труба, ваще на… Такую не загнать, — лысый всовывает планшет обратно в его руки и переключает внимание на своего компаньона, копошащегося в сумке. — Свищ, Резвый, че у него там есть че? — Да хуйня какая-то, одни книжки. Тока брехать этот педик горазд, четырнацать ему. — Че, не по годам развитая, Аленка? — пьяный вновь наклоняется к Оророну, прижимающему к груди планшет, как утопающий спасательный круг. — Я… Я… — Галовка от хуя! — гопарь смеется, орошая его лицо вязкой слюной. — Ты чета пиздливый сильно, чорт бля! Лавэ есть? Или поискать?! — Нету у меня ничего… — Ряльна? Как чижика? Бля, те шкуре дырявой веры нет. Может, разок втащить те, чтоб знал, че за такой базар бывает?! — мужик замахивается здоровенным кулаком, и Оророн зажмуривает глаза. Под веками тут же становится тесно из-за обилия слез, реками текущих по щекам. — Ну и залупа, — харкает гопарь из-за спины. — Он бомж ваще опущенный. Сотку тока с него нашел. — Сотка — это уже на сиги бабосик, не гунди, — то ли быдлан спереди разжалобился слюняво-сопливыми всхлипами, то ли отвлекся на деньги — не суть важно. Важно то, что в лицо Оророн так и не получил. Пока что. Едва он поверил, что опасность миновала, как тут же получил крепкий шлепок по затылку собственным портфелем. Ноги не выдержали, руки сдали, и вот он уже лежит лицом в земле, дегустируя асфальт. Агх… Рот мгновенно наполняется вкусом пресноватой пыли и крови. Губу, что ли, прикусил? Или язык? — Теряйся нах, Аленка. Еще раз твое очко раздроченное увидим — падешь зубы свои по дворам собирать, понял на?! — слышит он отдаляющиеся угрозы где-то за своей спиной. Оророн всхлипывает. Еще несколько секунд у него уходит на то, чтобы банально прийти в себя и начать шевелиться — видимо, первобытные инстинкты сыграли свою роль, заставив притвориться мертвым. Когда он переворачивается на спину и протирает глаза запястьем, гопников на горизонте уже не видать. Остался только он один в луже издевательски-непостоянного света и ворохе вылетевших из портфеля листов. Не прекращая плакать, он подтягивает под себя ноги и принимается сгребать тетради в рюкзак — прямо так, вместе с пылью и грязью, мятыми бычками от сигарет и кровью с собственных губ на пальцах. Просто хочется как можно поскорее добраться домой, чтобы не дай бог не произошло еще чего подобного…

…

Оророн задерживает воздух в легких, заходя домой. Если он правильно рассчитал, времени сейчас около девяти вечера — планшет опять сел. Разумеется, после случившегося ни к какому терминалу он не пошел, просто дал по газам и бежал до дома столько, сколько вытянули ноги и дыхалка. Только на этом его мучения еще далеко не закончились, ох… Морально он уже более-менее подготовлен к тому, что случится в следующую секунду. — Слава богу! Ты где был? — Из бабушкиной комнаты доносится скрип пружин матраса, пока он трясущимися руками поворачивает ключ в замке. — Гулял с Ифой, — хрипло отзывается Оророн. — Ты голодный? — Тапочки шаркают об древний паркет, сигнализируя о приближении бабули. — Н-нет! Лежи, не переживай, я сам себе все сделаю! — Оророн срывается с места, закидывает рюкзак в свою комнату и набирает охапку чистой одежды из шкафа, чтобы как можно скорее скрыться в ванной. Лишь бы она не увидела… — Ах! Они почти сталкиваются лбами, когда он вновь выпрыгивает в коридор. Да… Сука! Ее обычно встать не заставишь до последнего, даже в магаз сама ленится сходить, а тут подскочила! Черт! Оророн жмурится и отводит лицо, предвкушающий шквал из говна, который на него сейчас выльется. — Матерь Божья… Что это такое?! Что случилось?! — голос бабули моментально сходит на визг умирающей касатки, пока она осматривает его, дергая то за рукава, то за волосы, то за подбородок. — Н-ничего… Я упал в парке… — Да где ж ты упал! Посмотри, взъерошенный весь, одежда вся набекрень! Покажи мне свое лицо, где болит?! — Ба, отстань… — Оророн предпринимает слабую попытку выкрутиться из ее хватки, но бабушкина рука впивается в его локоть. — Какое «отстань»? Какое «отстань»?! Посмотри, у тебя же кровь! Ты подрался?! С кем?! Кто это сделал?! — Ба… — Господи Боже… Снимай рубашку, покажи, у тебя есть синяки?! — она начинает насильно расстегивать пуговицы у его шеи. — Сейчас мы это зафотографируем, директору отправим, чтоб- — Да отвали от меня, я сказал! — Оророн не выдерживает. Он отталкивает руки старушки от себя, шарахается в сторону, словно получивший удар наотмашь. Еще ее паники ему не хватало сейчас! И без того еле-еле дышать может от подступающих к горлу слез. — Я тебе сказал: я упал в парке! Хватит визжать! — С тобой что-то происходит, я вижу! Почему ты молчишь?! Почему не даешь мне помочь?! — причитает она, вскинув руки к лицу, будто вот-вот начнет плакать. — Ты сможешь помочь, если перестанешь бесконечно лезть в мои дела! Отстань от меня! Терпеть не могу тебя и твои бесконечные психи! В этот раз Оророн не дожидается ответа. Как маленький тощий ураган, он запрыгивает ванную и хлопает за собой дверью. Бабушка снаружи остается что-то тявкать и выкрикивать, но он включает воду, чтобы заглушить ее голос. Господи, как задолбало это все! Почему жизнь такая несправедливая сука?! Почему у всех все как у людей: родители, подарки, друзья?! А у него одного какой-то невменяемый кошмар! Он опускается на дно ванны. Старенький душ, замазанный налетом до неузнаваемости, наполовину не работает: то из одних отверстий льется, то из других… Оророн затыкает слив пробкой и укладывается на дно, закрыв лицо ладонями. Одинокие слезы скатываются с щек и растворяются в постепенно растущей луже. Какой ужас… Просто трындец! В какой момент его жизнь стала такой?! Тогда ли, когда мать трясла за руку в зале суда с криками, что не будет одна расхлебывать их общую ошибку? Тогда ли, когда отец устал от него и отдал бабуле? Тогда ли, когда у него появился интернет, и бабушка резко стала всем недовольна? Когда? Просто… зачем он вообще тут? Если он никому не нужен. На него насрать родителям, на него насрать учителям, на него насрать всему миру. Он ничего не делает. И что будет делать в будущем? Кем он станет, если и в школе нормально не учится, и не увлекается ничем, помимо видеоигр? Но а что ему остается, если реальность настолько невыносима?! Только сбегать в реальность виртуальную. Но и там ему, очевидно, не рады — даже Кира ему не отвечает. Видимо, такая судьба. Видимо, он навсегда останется никому нужной, брошенной у дороги раздавленной пачкой сигарет — слабой, безнадежной, бесполезной. К этому моменту вода уже почти заглотнула его с головой. Интересно… А как было бы, если бы его, ну… Не было? Он слышал, что последнее время в интернете участились случаи подростковых суицидов. Говорят даже, группы есть какие-то, посвященные этому… Что испытывают люди, решившиеся на такое? Оророн задерживает дыхание и зажимает нос пальцами. Интересно, как оно… исчезнуть? Если бы он умер сейчас… вспомнила бы его Кира? Плакала бы бабушка? Пожалели бы родители, что не были рядом? Что сказал бы Ифа? Ифа… Ездил на юг ведь этим летом. По-настоящему в море купался, а не как он — в провонявшей хлоркой воде, от которой глаза жжет. Ифа сказал, что там было весело, позвал с собой в следующий раз… Только от Оророна это не зависит. Если родители вновь откажутся давать денег, он не поедет ни в следующем году, ни в послеследующем. Под водой оказывается очень спокойно. Шум душа походит на слабое жужжание проводов. Если помотать головой, волосы в мутном зрении становятся похожи на щупальцы миниатюрных осьминожек, приобнимающих с нежностью и любовью. Тело расслабляется, кажется легким и как будто бы чужим: будто Оророн — уже не Оророн вовсе, а невесомая тучка дымка от сигареты, постепенно растворяющаяся в атмосфере. Грудь начинает жечь, прямо как от недавней пробежки. Сможет ли он продержаться достаточно, чтобы, ну… А почему вообще люди решают покончить с жизнью? Наверное, из-за того, что ничего больше не держит. Типа, потому что нет надежды на будущее… Пха. Прямо как у него. Например, Ифа, в отличие от него, уже решил, в какой университет пойдет. С собой зовет ветеринарным делом заниматься. Только, как бы Оророну ни хотелось, он точно знает: у него никогда не хватит денег, чтобы пойти в тот же ВУЗ. Так он и лишится последнего близкого человека, с которым можно вместе преодолеть тяжелые времена. Еще одна причина… Держаться становится все тяжелее. Непреодолимо сильно хочется вдохнуть. Глотку дерет, как будто бы где-то в груди тлеет пожароопасный торфяник. Умиротворительная, вязкая усталость в конечностях сменяется паникующей дрожью и дерганными позывами к действию, пульсирующими в каждой клеточке плотоядными раковыми опухолями. Но Оророн остается под водой. Наверное… нужно быть очень смелым человеком, чтобы решиться на что-то такое. Чтобы скинуть с себя чужие взгляды и ожидания, чтобы обрести свободу от гнетущих чувств. Для этого точно нужна определенная доля смелости… которой у Оророна пока что нет. На безусловном рефлексе его тело само собой выталкивает себя на поверхность. В процессе немного воды попадает в нос и рот, и он скрючивается и сжимается, сотрясаемый кашлем от макушки до пят. Трясется каждая жилка и сосуд, руки сами собой ощупывают шею, что землетрясением, обдаваемую паническим пульсом напуганного сердца. Головной болью простреливает виски, пока носоглотка чешется от перемешавшейся со слюной едкой хлорки. Господи, какой ужас… Вот так это ощущается — осознать, что недостаточно силен, чтобы со всем покончить? Убого… абсолютно убого. — Ты в порядке? — из-за двери раздается робкий стук. — Не трогай меня, — с бессильной злобой сплевывает с губ Оророн.

…

Бабушка не стала дальше его допытывать, и на том спасибо. Когда Оророн наконец нашел в себе силы выползти из ванной, свет во всей квартире уже был погашен, а на кухонном столе стоял ужин. Только у него совершенно не было аппетита после сегодняшнего, поэтому он просто прошмыгнул в свою комнату, где закрылся одеялом с головой, несмотря на то, что не посушил волосы. Спать ему совершенно не хочется, но и за компом сидеть сил нет никаких. Поэтому он воткнул провод зарядки в планшет и скукожился в настолько маленький комок мышц, насколько мог. Его крохотное убежище-палатка озаряется жиденьким светом от логотипа на экране. Пальцы на ногах слегка мерзнут от гуляющего по комнате ветерка. Что он будет делать? Фиг его знает. Сейчас не хочется ровным счетом ничего, кроме как реветь в подушку, но за последние пару дней Оророн уже выплакал все, что в нем было. Так что просто… что-то. Уже рефлекторно палец сам собой тычет в сине-белую иконку на рабочем столе. Блин… он ведь так деньги и не закинул. Ну, пропали его шансы с Кирой, че. Одно уведомление. Хм? Ох… Она лайкнула его аву! Сердце тут же начинает трепетать, но Оророн успокаивает его чуть ли не силой воли. Еще ничего не решено. Однако надежда виднеется где-то в конце темно-депрессивного тоннеля, маячит проблеском света в виде надписи «онлайн». Стиснув зубы, Оророн заходит на ее страницу. Постов — море, иногда создается ощущение, что Кира репостит все, что только видит. То мемы, то грустные цитаты… И почти нет лайков. Видимо, она из тех, кто добавляет всех подряд, поэтому количество друзей такое большое. Что ж… Пикча, которую она репостнула буквально час назад, привлекает внимание: закатное небо, переплетенные руки… Хочется быть на месте тех, кто это фото сделал, если честно. И, разумеется, несколько раскиданных по всей картинке фраз: Я люблю тебя.

А, может, и нет.

Глупо, но каждый день, каждый вечер

Я жду от тебя смс с текстом «Привет»

Была не была. А что ему остается? Только поставить лайк и надеяться на чудо. Просто думать, что это адресовано ему, хотя и знает, что она даже близко не чувствует того же, что чувствует он. И еще пара минут тишины, в которой тонет надежда, как в бочке беспроглядного вязкого мазута. Разумеется… На что он надеялся?

Кира Шмидт, 2:13

?

Нет! Не может быть! Да ладно… Так, тихо, тихо… Надо выждать пару минут, чтобы не думала, что он ждал сообщения… Оророн, 2:15 Что ?

Кира Шмидт, 2:16

ти лайкнуль

Оророн, 2:18 Да просто в ленте высветилось

Кира Шмидт, 2:18

а

пон

Оророн прижимает планшет к груди. Как хорошо, что по переписке нельзя передать пульс… Его сердце сходит с ума сейчас. Черт… Нужно подождать еще немного. Потом написать. Они не могут остановиться сейчас. Он не может. Оророн, 2:20 Как ты ?

Кира Шмидт, 2:21

норм

Пустовато… Он уже хочет вновь применить свою тактику ожидания, но не успевает. Следующее сообщение Кира отправляет первой.

Кира Шмидт, 2:22

ти дасматрель бэ?

Оророн, 2:22 Да

Кира Шмидт, 2:23

и?7

Оророн, 2:23 Мерлин классная

Кира Шмидт, 2:23

мэрилин*

ифсе?7

а как жи ШЕПС?7?

Оророн, 2:24 Он странный немного

Кира Шмидт, 2:24

фсмысли?

Оророн, 2:24 Он все время уходил от ответов И все время психовал Не знаю помоему это странно

Кира Шмидт, 2:25

эм

ти норм?7

он очинь пириживаеть за всех :3

патвоиму ето плохо?

Оророн, 2:25 Нет Он тебе нравится ?

Кира Шмидт, 2:26

дя :3

он такой заботливи и вниматильни

и он красиви :3

Оророн, 2:26 Тебе нравятся чувствительные парни ?

Кира Шмидт, 2:27

ну дя

ето здорава когда парни не бояться сваих чуств)

Он вновь прижимает планшет к груди и переворачивается с ним на другой бок, будто тиская любимую игрушку. Ради всего святого… Ему так радостно сейчас. Просто бесконечно легко и счастливо, а все проблемы, что были до, улетучились до размера жалкой пылинки. Может ли он сказать то, что думает сейчас?.. Он очень хочет хотя бы попробовать. Оророн, 2:29 Тогда Я скучал по тебе «Печатает…» и перестает. И снова «печатает…» Оророн кусает свои ногти, жует губы, ковыряет слот для наушников… Так продолжается на протяжении еще минуты. Он испугал ее? Перешел черту, может быть? А какая разница? Все равно сделанного не исправишь — функции удаления сообщений-то нет. Так что только напролом. Оророн, 2:30 Прости если я обидил тебя Я не хотел

Кира Шмидт, 2:31

ничего

Оророн, 2:31 Почему ты расстроилась ? Прости что не понимаю Но я очень хочу понять Чтобы больше так не ошибатся

Кира Шмидт, 2:33

потому что

ты убил меня

Оророн, 2:33 В игре

Кира Шмидт, 2:34

больно было по-настоящему

Оророн, 2:34 Прости Я так больше не сделаю

Кира Шмидт, 2:36

ничего

я тоже скучала

Это так… необычно для нее — не коверкать слова. Кажется, Оророн ни разу не видел, чтобы она писала грамотно и не ставила смайлики. Но это все неважно. Важно то, что прямо сейчас в груди распускается целый букет свежих, пышущих жизнью чувств, которые он слишком сильно боится называть по именам. Но он бы соврал, если бы сказал, что хотел бы от них избавиться. Оророн, 2:36 Не делай так больше пожалуста Я очень волновался

Кира Шмидт, 2:37

я попробую

ну

раскажи мну

как тибе 15 сизон?7

…

Словами не описать то, насколько приятно вновь просыпаться с планшетом в обнимку. Каждое утро стало желанным, каждая ссора с бабушкой — чуть более терпимой, каждый тягомотный день в школе — незаметным. С момента, как они помирились, прошла уже почти неделя, и все это время Оророн чувствовал себя так, будто парит над землей — на девяносто пять процентов безопаснее и законом не запрещено, что называется. А сегодня у него так вообще своего рода праздник — Кира согласилась поиграть с ним по войсу! Когда Оророн сообщил об этом Ифе, тот сначала рот так широко раскрыл, что чуть было челюсть не отвалилась, а потом начал кататься по полу от смеха, видимо, в поисках той самой челюсти. Оророн его за это шлепнул по лбу тетрадью, а сам аж задрожал от предвкушения. Наконец-то он докажет Ифе, что Кира девочка. И, ну… сам проверит. Не то чтобы он не верил, просто, э… Ну, было бы круто все-таки знать, с кем сближаешься и вот это вот все, да… Поэтому с уроков домой он шел почти вприпрыжку, размахивая рюкзаком под песни «My Chemical Romace» — самое то для легкого, обнадеженного настроения. Бабушка встретила его у порога своими обыкновенным нравоучениями и требованиями, но Оророн с них даже не выбесился, пусть они и отсрочили их посиделку с Кирой. Сегодня просто будет великолепным, он чувствует. Сейчас вот он ковыряет свой старый аккаунт «Скайпа», на который не заходил уже минимум полгода. К компу пришлось подключать короткие наушники от планшета, чтобы был хоть какой-то микрофон, так что будет слушать только одним ухом. Ну и ладно. Главное, что наконец-то они пообщаются вживую. Наушник — на месте, приглашение в друзья — отправлено, «Вормикс» — открыт, сердце — как обычно сходит с ума. Звонок от пользователя с ником «Flins» не заставляет себя долго ждать: протяжные ноты скайповского рингтона врезаются в ухо, пока руки покрываются слоем холодного пота от волнения. Щелкает мышка. Вызов принят. — Э… Алло? — Черт, голос вздрогнул. Разумеется, на первом же слове, мать его за ногу. Да успокойся ты! — Х… по лбу… ло? — слышится ответ, больше напоминающий шуршание фольги, нежели чью-то речь. Голос на другом конце провода тонет в помехах и прерывается, задыхающийся и кряхтящий, точно старый дед. — Что? — усмехается Оророн. Как ездящий по стеклу кусок пенопласта, статик продолжает кусать его барабанную перепонку. Периодически через него прорезаются шепотки и рычание — то ли мат, то ли вопросы, то ли вообще драконьи руны. — Слы… но? — вновь спрашивает собеседница. — Ты как будто со дна кастрюли звонишь, — он хихикает. — Бля… — вздыхает Кира, а потом снова принимается крутить провода. Теперь звуки похожи на неумелую игру на электрогитаре или визг безвкусно брошенного на пол микрофона. Так девушка борется с техникой еще пару минут, пока наконец что-то не пукает, прочищая передачу. — А теперь? — Все, вот так оставь. Ничего больше не трогай, — Оророн на секунду вынимает наушник, чтобы проверить, не потекла ли у него кровь. Это выступление действительно было той еще аудиопыткой. — Заебись, — выдыхает девушка полушепотом. — Так что ты говорила? — Хуем по лбу не дало, спрашиваю? — Не дало, — смеется Оророн. Теперь, когда эфир немного прочистился, и помехи отошли на задний план, Оророн не может не обратить внимание на то, что собеседница говорит почти шепотом. И что голос у нее, пусть и довольно высокий, но как будто бы немного натянутый. Будет ли бестактно спросить ее об этом? — А ты чего шепчешь? Болеешь? — уточняет он мягко. — Предки дома. — А… Тебе точно нормально сейчас говорить? Хочешь, на другой день перенесем? — Они у меня всегда дома. — Ты поэтому не хотела раньше созваниваться? Из-за родителей? — Не. Потому что мне мой голос не нравится, — отвечает девушка с брезгливой интонацией. — Зря. По-моему, у тебя очень красивый голос, — Оророн говорит это утешающе, но… с явной нотой искренности и нежности, неожиданной для самого себя. Он правда не думал, что когда-либо кому-либо это скажет с таким тягучим теплом на языке. — Сяб, — Кира коротко хмыкает. На фоне что-то тихонечко щелкает, а после она громко выдыхает почти в самый микрофон. — А че у тебя на аве Сансет Шиммер? Ты пониеб, что ли? — А откуда ты знаешь, что это Сансет? — парирует Оророн. — Чтобы ее знать, надо было «Девчонок Эквестрии» смотреть. В эфире повисает недолгая пауза. А потом Кира коротко смеется, фыркнув куда-то в сторону. — Ладно, подловил. Грешила. Зато с каким кайфом, — она снова громко выдыхает. — Че, начнешь матч? — Бой. — Че? — Правильно говорить «бой». — Какой бой? Моего хуя с твоей губой? — посмеивается Кира. — …ага, — отвечает Оророн спустя пару мгновений неловкой паузы. Пошлые приколы его смущают каждый раз как в первый, особенно от нее. За исключением той шутки, первые матчи прошел довольно спокойно: они просто привыкали друг к другу, изредка комментировали что-то по игре. А потом их начало по-настоящему плющить: все смелее становились вопросы, все несдержанее шутки. Оророн все никак не мог перестать удивляться тому, сколько у Киры инвентаря — даже самые новые пушки есть донатные. Он сам еле-еле накапливает даже на дешманские ништяки, хотя заходит почти каждый день. — Слушай, я все спросить у тебя хочу… — начинает Оророн, пока они заводят новый бой. — М? — Откуда у тебя весь этот обвес буржуйский? — А, это… Донатят мне периодически, — она усмехается. — Или можно, типа, пчелов в друзья добавлять, у которых лут имеется. Не за бесплатно, конечно. Я своего купила рублей за, э… Сто пятьдесят, вроде? Хотя, если честно, у меня создается ощущение, что это разрабы так лишний бабосик стригут. Но мне похуй, оружка есть оружка. — Донатят? Родители? — Не, — Кира хмыкает и несколько раз щелкает мышкой, пытаясь пройти мимо его персонажа своим, но похожие на смешариков округлые фигурки глитчуют, заставляя их просто беспомощно трепыхаться друг в друге. — Да подвинь свой бампер необъятный, ебаный шашлык! Мы щас вместе взорвемся в этой яме! — Обалдеть! Сама насрала, сама вляпалась, а теперь бубнит, что воняет! Биотеррористка, блин! — Пха! — этот возглас выходит настолько громким и несдержанным, что микрофон не улавливает большую его часть. — Да не смешно, дай мне пройти! — Почему же? По-моему очень даже смешно. Я бы даже сказал, что это… — до взрыва динамита остается три, две, одна… — …разрывная. Дальше в наушнике раздается только короткий писк. А после — очередной хлопок по динамику и тишина. Оророн поджимает губы и вскидывает брови, ожидая хоть какой-то реакции, пока куски тел их персонажей разлетаются по карте дождем из кишок и кровавых ошметков. — Э… Извини. Не самая удачная шутка была, — мямлит он, задушенный молчанием. — Не… Не, все нормально, уф… — спустя пару секунд Кира вновь появляется в эфире. Ее голос слегка посипывает, а дыхание немного сбитое. — Я чайкой прооралась нахуй. — Могу добить тогда, — предлагает Оророн, по-дегенератски лыбясь самому себе. — Ну-ка? — Знаешь, что мы делали в этой яме? — Так? — Шароебились, — На этих словах округлые персонажи вскидывают оружие, будто в знак одобрения. — Бха! — Кира вновь взрывается нехарактерно звучным смехом, переходящим в низкий кашель. Наверное… даже слишком низкий для девушки. Ее микрофон в очередной раз отключается на полминуты. — Ох, фак… Все, хорош… Я ща обоссусь… — пыхтит она своим писклявым полушепотом, когда возвращается. — Ладно, ладно. На хохму у нас, значит, бан, до тех пор, пока не поставишь себе горшок под стул. — Или пока не перееду жить на парашу. По словам родителей, до этого момента недолго осталось, — хмыкает девушка. Оророн замолкает. Как-то… довольно резко их беседа оформила поворот не туда. Кира, вообще, не первый раз говорит о строгости своих родителей. Правда, дальше банального упоминания так ни разу и не заходило… Должен ли он?.. — Лан, забудь, — будто прочитав его мысли, девушка пресекает любые вопросы. — Ты не поймешь все равно. — Почему ты так думаешь?.. — Потому что ты понятия не имеешь, какая я настоящая, — она делает многозначительную паузу, взвешивая свои слова, — …ладно, не только ты. Никто не имеет. Это и к лучшему. — Почему? — Потому что… — она запинается. Слышно, как барабанит пальцами по столу на заднем плане. Своими красивыми тонкими пальцами… Что-то вновь щелает. Несколько вдохов и выдохов, наполненных неопределенной, пронзительной тоской, просачивающейся даже через эфир. А потом Кира тихонько усмехается себе под нос и возвращается к диалогу, но уже куда заряженнее: — Неважно. Не хочешь че-нить другое поделать? Подзаебал этот «Вормикс». Оророн молчит. Он хотел бы сделать вид, что может просто так отпустить эту ситуацию, правда… Но ему так невыносимо сильно хочется, чтобы Кира могла ему доверять. Чтобы они стали близки. Он как никто другой понимает, насколько тяжело может быть открываться о своих проблемах окружающим, особенно когда весь мир заставил поверить, что никто не поймет. Но Оророн хочет хотя бы попытаться понять. — Мне важно, — мягко говорит он, до боли сжимая собственные пальцы. — Но ты не поймешь. — Я хочу попытаться. Я очень хотел бы узнать тебя настоящую. Кира протяжно вздыхает. — Факин буллщит… Хорошо. Не жалуйся потом. — Спасибо, — отвечает он тепло. Девушка между тем демонстративно фыркает и несколько раз щелкает что-то на своей клавиатуре. А после приглашает таким тоном, будто зовет на забив: — Сохраненки тебе свои открыла. Можешь посмотреть. С опаской Оророн заходит на ее страницу. В какой-то мере он рад: он давно мечтал открыть друг другу сохраненки, показать, о чем поет душа, так сказать… Но контекст не может не напрягать. Воу… Почти восемь тысяч картинок. Это мощно. У него самого едва ли три наберется, хотя он в ВК сидит столько, сколько себя помнит. Затаив дыхание, он принимается листать вниз. Сначала ничего особо не цепляет глаз: фотки закатов, целующиеся парочки с цитатами, иногда котята или просто эстетичные картинки. Оророн даже позволяет себе выдохнуть. Правда, рановато… Спустя примерно пару сотен пикч настроение альбома круто меняется. Пастельные тона, черно-белые пятна манги и ностальгично-теплые оттенки перетекают во что-то… нервирующее. Сперва просто нуарное и депрессивное, затем по-настоящему отталкивающее: то насекомые на руках и лицах, то эдиты с искаженными лицами в темных переулках. А потом… киты. Самое настоящее море выброшенных на берег китов с разных ракурсов. Контраст получается поэтически ужасающий: голубое небо и сочно-желтый песок, обнимаемый бордовыми разводами пенящегося моря. И туши, туши, туши… Замерзшая целиком подо льдом лисица с раскуроченными лапами, какая-то ведьминская символика с черепами и окровавленными крестами. И, наконец, гвоздь программы: множество фотографий окровавленных рук. Где-то они просто рассечены поперек, где-то прямо на коже сделаны алые надписи или минималистичные кривые узоры. Оророн тихонечко ахает, глядя на это. — Что? Страшно? — усмехается Кира зловеще. — Это… твои руки? — вместо ответа спрашивает Оророн, листая картинку за картинкой. — Там? Нет. Мои вот. Кликает уведомление в ухе. Оророну почти физически сложно навести на него курсор. И все же он делает это: открывает на весь экран то, что навечно станет их общим секретом. Буквально клятвой на крови. Ведь эти фотографии, наверное, хуже всех, что были в альбоме: те самые руки, которые он недавно называл красивыми и которыми восхищался, наконец-то доступны ему выше запястья. Там, где самым настоящим кладбищенским полотном из крестов цветут порезы: глубокие, длинные, болезненные и влажные, утопающие в собственных соках — признаке того, что где-то глубоко-глубоко болит куда больше, чем может увидеть глаз. Точно такие же, подобно трофеям, красуются ближе к плечам уже на следующей фотографии. Острые, ярко выделенные ключицы, запятнанные не то пошлыми засосами, не то жалобящими синяками, разграничивают живую, румяную кожу и кровавое побоище с собственными демонами. — У меня еще на ляжках такие есть. Показать? — продолжает издеваться Кира манящим шепотом. — З-зачем?.. — потерянно спрашивает Оророн. — Ты сам попросил. Я тебя предупреждала. — Я не об этом. Я имею в виду… Зачем ты делаешь это с собой? — Хуй его знает, — цинично сплевывает девушка. — Просто, когда так делаю, изнутри не так больно. Я тебе говорила, ты не сможешь- — Я понимаю, — Оророн перебивает ее с внезапной уверенностью. — Недавно я… Я пытался понять, каково это — чувствовать, что умираешь. — Да? И что ты сделал? — Просто задерживал дыхание под водой так долго, как только мог. — И как? Понравилось? — Нет… Кира фыркает. Но Оророн еще не закончил: — …мне не понравилось, что я слишком слаб, чтобы довести дело до конца. Молчание повисает между ними. Звонкое молчание, сгущающееся под напором мыслей с каждым мгновением все сильнее. Кажется, даже статический шум на фоне у Киры стал тише, задумавшийся над сказанным. Чем больше Оророн смотрит на ее фотографии, тем меньше они пугают его. Его учительница по ИЗО говорила, что искусство оценивается не деньгами и не качеством, но тем, какие чувства оно вызывает в смотрящем. По такой логике… это ведь тоже своего рода искусство. Девочка-искусство с хрупкими запястьями и ключицами, которая отказывается говорить вслух и вместо этого превращает себя в одно большое полотно крика. Глядя на нее, Оророн ощущает… незнакомое доселе чувство принятия и умиротворения. Пусть он видит их впервые, эти картинки уже кажутся ему родными. — Ты… не скажешь мне, что я больная?.. — жалобно шепчет Кира. — Нет. Я скажу, что у тебя очень красивая душа. Она хочет сказать еще что-то. Но ее следующий вздох — дерганный, как всхлип — прерывается стуком распахиваемой двери. — Кирик! — грубый голос возрастного мужчины сиреной разносится по комнате. — Почему, блять, ты- На этом звонок заканчивается. Без прощаний, без помех. Просто обрывается, оставляя после себя гнетущую недосказанность. Оророн вновь остается один.

…

Слава богу, одиночество длилось недолго. Он даже заволноваться как следует не успел о том, что сказал, потому что Кира написала ему уже через час. Кира… Или Кирик?.. Ее личность становится все таинственнее.

Кира Шмидт, 23:30

соррьки что так резко ушла -_-"

до меня ле батя доебалса ТоТ

Оророн, 23:30 Ничего Ты в порядке ?

Кира Шмидт, 23:31

дя ^^"

ти слышаль что-то?

Оророн, 23:31 Только то что твой папа называет тебя кирик

Кира Шмидт, 23:31

а

да

любит иногда так делать лол

Оророн, 23:32 Мило звучит

Кира Шмидт, 23:32

мне неоч(

Оророн, 23:32 Ладно Тогда будешь просто кира ^^

Кира Шмидт, 23:32

сяб <3

Оророн, 23:34 Мне очень понравилось с тобой говорить Можем это делать почаще ?

Кира Шмидт, 23:34

не знаю

посмотрим

Оророн, 23:35 Спасибо Ты зря переживаешь У тебя прекрасный голос

Кира Шмидт, 23:35

спс

ты

не думаешь

что я

ебнутая?

Оророн, 23:37 Думаю если честно Но мне это очень нравится

Кира Шмидт, 23:37

тогда ты тоже ебнутый <3

Оророн, 23:38 Видимо :D Будем ебнутыми вместе

Кира Шмидт, 23:38

давай

м

ты не хочеш

пасмареть

битву

дальше?7

…

Порой Оророну кажется, что он спит наяву. «Порой», пф… Каждое мгновение, что он проводит в компании Киры. После того звонка они начали проводить почти каждый вечер на войсе: то играли, то смотрели видосики, то просто разговаривали. Дошло до того, что он вырубался с планшетом на груди и наушниками в ушах, из которых что-то мягко вещал голос подруги. Хотя подруги ли? К этому моменту Оророн уже почти смирился с мыслью о том, что влюблен. Оставалось только ответить себе на вопрос: а взаимна ли его влюбленность?.. И вот этот вопрос он боялся себе задать. Шанс того, что ему откажут, никогда не равен нулю, а он… отвратительно неудачлив. И ему искренне кажется, что его сердце не выдержит, если он получит отказ. Так что он просто ждет. День, два… неделю. Знака. Звука. Цвета. Хотя бы чего-то, что намекнуло бы на то, что бояться нечего. Но каждой окрыленной мечте находится циничная отговорка: «она постила цитаты про любовь еще до того, как вы познакомились, это не про тебя» или «ей просто тоже одиноко, вы банально заполняете пустоту друг другу в сердце — только и всего.» Хотя вот сохраненки ему открыли. Оророн немного посерфил и увидел, что многие люди считают это непрямым признанием в любви. Это в какой-то мере придает ему уверенности — они действительно стали куда лучше понимать друг друга благодаря этому жесту. Кира начала чаще делиться с ним своими переживаниями: теперь она не замалчивает, но прямо рассказывает, где и как ужасны ее родители и насколько невыносимо в ее школе. Оророн даже узнал, что она живет недалеко — всего в паре часов езды на электричке. Намекал на личную встречу, но Кира всегда в такие моменты переводила тему. Еще одно подтверждение тому, что ничего особенного между ними нет, х-хах… В общем, пусть их отношения значительно потеплели, они все еще находились в крайне подвешенном состоянии. Остается только давать время и терпеливо ждать, пока хоть что-то разрешится. А пока можно просто наслаждаться тем, что есть: посиделками в звонках, играми и разговорами по душам. Как сегодня, например. Едва Оророн закончил с домашними обязанностями и уроками, он тут же запрыгнул в «Скайп», где его уже ждала его собеседница. — Ку-ку, котенок, — приветствует Кира с хихиком между словами. — Коннитива, — Оророн уже даже почти не смущается, когда она так к нему обращается. Последнее время девшка что-то зачастила — то «котенок», то «малыш»… Может, однажды Оророн ответит так же, но явно не сегодня. — Чего делать будем? Есть идеи? Можно в «Бой с тенью» заскочить. Я еще видел, «Человек-муравей» на «Киного» слили, можно поглядеть, либо- — Не-не, у меня сегодня немного другое на уме, — она лукаво хихикает. На фоне что-то тихонько щелкает, а затем смачно шипит, как банка газировки. — Не хочешь почитать мангу по ролям? — Давай. Какую? «Гуля»? — «Гуля» я уже всего читала, неинтересно. Я думала об… — заговорщически шепчет девушка под щелчки мышки. Уже через пару секунд в их диалог приземляется ссылка, — …этой, например. А ссылка оказывается на… Оу. Оу-у… — Минтманга?.. — выдыхает он немеющими губами. — Ага-ась… Ну… Эм… Чисто технически… На Минтманге же публикуется не только, ну… порно, да? Всякие штуки с жестокостью и насилием тоже идут туда, так что… Может быть, это просто какая-нибудь гурятина? Ее Оророн перенесет куда спокойнее. Однако обложка не просто не обнадеживает, но как будто бы сразмаху леща прописывает: два персонажа, один из которых держит другого на цепи. Полуголым. Или полуголой? На картинке видна лишь шея. «Банк крови» — название незнакомое, но теги и здоровенное предупреждение перед главами… «Внимание! В работе могут содержаться сцены откровенного характера и ненормативная лексика!» Оророн громко сглатывает. — Это, ам… Это эротика, что ли?.. — Эротика — это мягко сказано, — судя по звуку, Кира припала поближе к микрофону. — Это скорее порнуха. А что? — М-может, мы что-то другое выберем? — мямлит Оророн, чувствуя распускающийся на щеках жар. — Почему? Я бы очень хотела послушать тебя в роли Сэля. Мне кажется, тебе прекрасно подходит. — Сэль — это?.. — Блондин. Который в ошейнике. — Так, погоди, — Оророн вглядывается в обложку. Так. Если он был готов поверить, что ошейник изображен на девушке, то второй персонаж — смуглый, с острыми чертами лица — явно мужчина. Ох!.. — Это яой?.. — А что? Ты имеешь что-то против? — Нет, я… Наверное, нет, — неопределенно отвечает Оророн сам себе под нос. До сих пор перед ним ни разу не вставала дилемма сексуальной ориентации — он ведь даже еще ни разу за ручку ни с кем не держался. Он просто… почему-то всегда имел уверенность, что ему нравятся девчонки. По крайней мере в романтическом плане. Так-то он любые посты с обнаженкой у себя в ленте пролистывает, а на сцены с поцелуями в кино смотрит через щель между пальцами. — Тогда давай читать! — Кира хлопает в ладоши быстро-быстро, как заводная куколка, и громко делает глоток из какой-то бутылки. Оророн дерганно выдыхает. Вот уж к чему его жизнь не готовила… Ну насколько это может быть плохо? Это вообще, можно сказать, ритуал сближения своеобразный. То есть, то, чего он хотел. Авось ему понравится, как знать? Да и не может же там с первой же страницы быть порнуха, должна же быть какая-то сюжетная подводка. Была не была… — Люди — низшие существа… — начинает Кира дурманящим полушепотом, — …люди должны повиноваться более совершенным созданиям, находящимся на высшей ступени эволюции. Вампирам. Это — закон этого общества. Сердце уходит куда-то глубоко на дно кишечника, когда Оророн листает по фреймам все ниже, ниже… На черном фоне начинают расцветать красные оттенки. К сожалению, не кровавые. Скорее это цвет саднящей от шлепков кожи. — Итак… Как думаешь расплачиваться… за оскорбление своего господина? — с утробным придыханием читает девушка. Усилием воли Оророн листает ниже. Первым же, блин, слайдом… Кожа, обнаженные мышцы, цепи, бондаж… — Ну? — смеется Кира. — Скажешь? Он жмурится. Там дальше, вроде как, лучше будет — начнется сюжет. Нужно просто заставить себя сказать эту единственную фразу, вставшую поперек горла непроходимой баррикадой. Лицо прячется в коленях, губы еле-еле шевелятся, пока он произносит: — Х-хо… хозяин… Прошу, н-накажите м-меня… — Холи фак, — восторженно выдыхает собеседница, — тебе и правда очень подходит. Оророн не отвечает. Он истерично дергает колесико мышки, сбегая от смущающей сцены. Слава богу, на следующие пару десятков спрайтов он получает передышку: просто идет повествование о мире, в котором персонажи обитают, об их статусе… Прикольно, на самом деле, интересно. Вампирская антиутопия. Ребенок слойки-пересмешницы и «Сумерек». Он бы даже сам почитал, если бы не… — На тебя ведь… феромон не действует, — читает он относительно спокойно. — Э-э… Нет, я!.. Э?! …следующий фрейм. Где Сэль уже стоит на коленях, а фон окрашивается в розовый. Первая, черт возьми, глава. — Ты… Ну… Это… Н-наступи н-на… м-меня… — последние слова выходят из горла сиплым шепотом. — А? Я не расслышала, — издевается Кира. — Я говорю… Наступи… на меня… — бормочет Оророн, закрывая лицо руками и пряча кончики пальцев в челке. — Что-что? — Да!.. — он набирает полную грудь воздуха. Нужно просто заставить себя, если это то, чего она хочет. Два слова! Давай же! — Наступи на меня! — прикрикивает он надрывисто и тут же зажимает рот ладонями. Лишь бы бабушка не услышала, Господи прости… — Ты просто няшка, ты знаешь это? — шепот Киры опаляет ухо, как неожиданный поцелуй. — Просто… давай читать дальше… Дальше сюжет манхвы продолжает прогрессировать: какие-то там околополитические терки, распри между людьми за лучшее место в обществе… Все было бы просто замечательно, если бы в начале главы Кира не простонала вслух. Оророн в тот момент скукожился на своем стуле, подтянув ноги к ушам и кусая ногти до тех пор, пока не пошли слоями. Ему еще ни разу в жизни не было настолько неловко. А еще более неловко ему от того, что собеседница явно получает от процесса удовольствие. И кто из них двоих странный в этой ситуации? Благо, в следующей главе Сэль был властным, брутальным. Дальше — милым и сочувствующим. Оророн даже отдохнул. За исключением пары малю-юсеньких моментов, с которыми он просто смирился. Если быстренько проговаривать эти фразы, то сюжет вновь возвращается к адекватному течению. Единственное, что его смущает — это то, что Кира определенно неровно дышит к этой всей БДСМ тематике. Нет, ей именно нравится. Это не лишено смысла, учитывая ее наклонности к причинению себе боли… Пожалуй, Оророн сможет к этому привыкнуть. Как привык к периодическим скримерам в личке в виде фотографий окровавленных пальцев. — Да. Это приказ. Вы же… извращенец, которого это заводит, — Кира читает свою реплику воркующе и мягко, ее голос становится непривычно низким и как будто бы… менее натянутым. Вельветовым. — Постоянно… так меня называешь… — Оророн говорит это уже не столько от лица персонажа, сколько от своего собственного. Он чувствует себя таким грязным сейчас… Непростительно грязным. Почему он принимает это на свой счет? Потому ли, что соглашается с Сэлем: это и правда извращение. Впервые в жизни читать эротическую манхву, да еще и вслух, когда слушает девушка… Еще и про двух мужчин. — Надоело отвечать. Подумаете еще, что мне такое нравится. Кстати, как-то я видел вампира, который потерял оба глаза. Жалкое зрелище. Чтобы выжить, он всячески пытался воспользоваться феромонами, но это уже не работало, так как его рассудок помутился от пребывания в вечной мгле. Сейчас ты похож на него… …пожалуй. — Думаю, это… — девушка выделяет последнее слово интонацией. Пиджак Сэля плюхается на пол, — …нам не нужно. — Где?.. Где ты видел этого вампира? В таком состоянии обычно уходят в трущобы… — Кто дал тебе право задавать вопросы?! Оророн уже совершенно не играет на этом моменте. Из его горла вырывается тихий писк, когда он смотрит за тем, как Сэля утыкают носом в подушки и требуют молить о прощении. А потом рука Первого тянется к его паху… О, Боже… Если следующим кадром и правда покажут обнаженку, он сгорит от стыда заживо. Ему и без того непередаваемо жарко, щеки и лоб пылают, все тело мелко потряхивает. Он не хочет листать дальше. — Потому что ты вампир, у которого встает на такое, извращенец, вынуждающий человека заниматься подобным. Это твоя вина! — П-перестань… — А раз виноват, надо молить о прощении. Признай свою вину! Говори! Вот оно. Крупным планом. С цензурой, но… Облачка пара вокруг, вульгарные оттенки, покрасневшие лица и закатанные глаза… Если бы Оророн мог, он бы воткнул голову в песок, как сраный страус. Но вместо этого он вынужден разглядывать то, как рука в перчатке оглаживает… там. — Ну! Говори! — приказывает Кира. Ее голос наполовину властный и наполовину смеющийся. — Пожалуйста… Не надо… — Давай! — Кира, я не… — Оророн чувствует себя так, будто вот-вот заплачет. Нормально ли так себя чувствовать? Почему неловко ему одному? Будь на его месте Ифа, он бы наверняка сказал и глазом не моргнул. Но ему так, так стыдно… — Ну же! — Эт-то моя вина… Х-хо… Хозя… — Так, я не поняла, почему ты все еще не спишь?! — голос бабули оглашает комнату в унисон со скрипом открывающейся нараспашку двери. Оророн не успевает даже осознать скорость своих действий. Ногой он дергает за провод компьютера, и тот гаснет, чтобы навсегда похоронить следы его унижения за безжизненно-черным экраном. Замолкает и наушник. — Ой! — она потерянно моргает, окидывая его взглядом. — А ты чего такой красный весь? Заболел, что ли? — Н-нет… — шепчет Оророн, слегка расслабляясь, пока бабушка подходит ближе, чтобы приложить руку к его лбу. — И правда. Видимо, перегрелся, пока крючком сидел опять! Вот вырастешь горбатым, что тогда будет, а?! Весь день проторчал в комнате, хоть бы проветрил, а то тут находиться невозможно!.. Бабушка вновь распаляется своими обычными довакиньими криками, а Оророн впервые за вечер спокойно выдыхает. Вот уж не думал он, что однажды будет рад ее очередному врыву с ноги. Выслушав все ее претензии и приняв душ, он улегся в кровать и наконец-то нашел в себе силы открыть диалог, где его уже ждало целое море сообщений.

Кира Шмидт, 00:15

и куда(

на самом интересром остановиись ТоТ

ау

ти туть?

куку

Оророн, 00:15 Извини Бабушка пришла

Кира Шмидт, 00:15

нитиво

все равно тамдальше пок нивыщлло (9

Он расслабляется. Ну слава Богу… все уже позади. Позади… же?

Кира Шмидт, 00:16

я хотеля поролить по ним *_*

што сказесь? :3

. . . черт. Оророн, 00:17 Лучше не надо

Кира Шмидт, 00:17

пптиму? :<

Оророн, 00:18 Я не умею такое ролить

Кира Шмидт, 00:18

я наутю ^-^

Да!.. Блин… Нет. Или да?.. Он запутался. Будет ли лучше, если они будут ролить гет? Как будто бы проблема была совсем не в этом. Ему странно в этом признаваться. Но и смолчать снова он не может. Оророн, 00:19 Не надо

Кира Шмидт, 00:19

да поч ((9

Оророн, 00:19 Не думаю что мне нравится яой

Кира Шмидт, 00:23

а

ты уверен?

Оророн, 00:23 Не знаю

Кира Шмидт, 00:24

не поплобуесь не узнаесь *-*

дпвпй

ради миня o^о

Оророн, 00:25 Мне неловко

Кира Шмидт, 00:25

ти целка типа??7 ахзаха

Оророн стопорится. «Целка»… знакомое слово. Только, хоть убей, он не может вспомнить, что оно значит. Типа, как «телка»? Его отец иногда так говорит. «Че ты как телка!» Это она имеет в виду?.. Оророн, 00:26 Э Нет

Кира Шмидт, 00:26

и я неть о^~

И вот на этом моменте Оророн буксует снова, в этот раз серьезно. Как на проселочной дороге после дождя. Внезапно… все это начинает иметь слишком много смысла. Она ведь ведет себя, как Ифа. Он тоже все время какие-то пошлые шутки вкидывает. И фотки лица она не показывает. И голос у нее был сегодня слишком, слишком низким. Еще и яой этот… А теперь вот такой вот вопрос. Во что же он вляпался?.. Оророн, 00:30 Погоди Ты всетаки парень ? «Печатает» и останавливается. «Печатает», «печатает»… Ха-ха, да что он такое себе придумал? Ну и дурачок же он! Переволновался из-за ерунды. Он нередко видит в комментах аниме-групп девочек, которые с ума сходят по нарисованным геям. Это нормально. А он уже с ума начал сходить, Боже, ну и идиот… Сейчас они просто посмеются с этого вместе. «Печатает…» Почему так долго… печатает?

Кира Шмидт, 00:34

с чего ты взял?

Оророн, 00:34 Ахаха забей Я просто ошибся

Кира Шмидт, 00:35

нет

с чего ты взял?

Оророн, 00:35 Да просто яой этот И еще у тебя голос был немного низкий И мой днокл один говорит что у тебя руки пацанские Все время меня убеждает что ты парень

Кира Шмидт, 00:38

ясно

то есть ты ему веришь больше чем мне

Оророн, 00:38 Чего ? Я просто спросил

Кира Шмидт, 00:39

мда

класс

а я думала у нас что-то получалось

Оророн, 00:39 Ты чего ?

Кира Шмидт, 00:39

не пиши мне больше

Оророн, 00:40 Погоди Что

Кира Шмидт, 00:40

иди нахуй

Оророн, 00:40 В смысле Нет Погоди Я не это имел в виду — «Вы не можете отправить сообщение этому пользователю, поскольку он ограничивает круг лиц, которые могут присылать ему сообщения.» Черным по красному. Коротко. Доходчиво. Внезапно. А?..

…

В какой момент… их отношения повернулись именно таким боком? Оророн даже осознать не успел, как именно это произошло. Просто в одну секунду у него было все, а в следующую — уже абсолютно ничего. Его как будто бы выбросили голым на мороз среди бескрайнего поля без единого средства для выживания: ни карты, ни еды, ни хотя бы фонаря, чтобы сигнализировать о своем местоположении. Просто выкинули умирать в полнейшем одиночестве, как надоевшую шавку, которая съела последний кусок хлеба. Кира кинула его в ЧС уже как три дня. Уже как три дня Оророн отказывается вставать с постели. Чего он ждет — он не знает. Надеется ли? Наверное. Эта ссора его абсолютно размазала и растерла по асфальту, как харчок. В первый день он просто проревел всю ночь, а на утро не услышал будильник. Бабуля решила, что он все-таки заболел, и разрешила остаться дома. Лечила своими травками и компрессами, пока Оророн молча втыкал в стену. На второй день физическое недомогание ушло, но морально стало только хуже. Когда бабушка зашла поднимать его в школу, он просто накрылся одеялом и мертвым грузом повис в пытающихся растолкать его руках, пока они не сдались. Так и пролежал второй день. Не хотелось есть. Не хотелось плакать. Не хотелось думать. Хотелось просто слиться воедино с кроватью и стать безвольным куском мебели до конца своих дней. А на третий день… бабушке все же удалось заставить его встать — угрозами, что позвонит родителям. Оророн тогда на нее наорал, но в школу все-таки пошел. Только там, естественно, лучше не было: контроша по русскому, самостоятельная по матеше… Ни к одной из них он, само собой, не готовился. А импровизировать сил не было. Он просто отсидел два урока, разжевывая колпачок от ручки, а потом сдал пустые листы. — Хей, бро, — Ифа хлопает его по плечу, пока Оророн сидит в коридоре, закрыв глаза и предаваясь эмоциям через музыку «Стигматы». Тот не отвечает. Нет сил отвечать. Оророн просто стряхивает его руку с себя и демонстративно отворачивает лицо. — Бро-о… — тянет Ифа, вновь тюкнув его кулаком. Когда Оророн не реагирует на это, он пытается снова: то пихает, то тянет, то щелкает перед лицом пальцами. Через полминуты ему надоедает, и он уже совершенно бесцеремонно выдергивает наушник, чтобы проорать другу прямо в ухо: — Йо-оу! Земля Оророну! Че происходит?! — Да отвали ты! — рычит тот, отсаживаясь. — Не отвалю, пока ты не скажешь мне, что на тебя нашло! — Ну скажу я, и что?! Ты сможешь что-то сделать?! — Может и смогу. В конце концов, что я за человек такой, если своему лучшему другу не попытаюсь помочь? — по обыкновению самоуверенно заявляет Ифа. Только Оророна это не вдохновляет. Он вздыхает и ссутуливается еще больше, оттопырив манишку, чтобы спрятать за ней дрожащие от гнева и обиды губы. Глядя на это, Ифа испускает поверженное: «Ай-яй-яй…» и хватает его за запястье, чтобы потянуть за собой. — Я знаю, что тебе нужно. Пойдем, какавы куплю тебе в буфете, подуспокоишься хоть. От бесплатной какавы отказываться было бы банально неразумно. А Ифа еще и на питсю расщедрился, так что тем более пришлось сотрудничать. Хотя Оророну очень сильно не хотелось. Он сопел, фырчал, набивал рот и изо всех сил надеялся, что перемена закончится быстрее, чем от зубов отлипнет кусок картонной булки, но этому случиться было не суждено. Ифа пронзительно буравил его глазами все время. И выхода из этой ситуации, как будто бы, уже не было — какаву-то взял. — Л-ладно… — Оророн нервно колупает свои пальцы. Мало ему было унижения той ночью, сегодня еще вспоминать придется… — Мы на голосе сидели и, ну… Читали. Манхву. — И че? — С обнаженкой. — Пф! И только? — Ифа громко фыркает губами, будто изображая лошадь. — Я порнухи прочитал за свою жизнь больше, чем обычных кни- — Все, харе. Мне не нужны эти подробности. — Да-да, понимаю, — смеется он, обвивая шею друга рукой. — Ей-то не так неловко такое предлагать, а, а, брателло? — Это не я. Это она предложила. — Чего-о-о?! — глаза Ифы расширяются до практически комических масштабов, брови взметаются вверх настолько высоко, что полностью скрываются за челкой. — Нет, слушай, я с каждым днем все больше убеждаюсь, что это пацан. Скамейка протяжно скрипит. Оророн растекается по ней с жалобным скулежом подбитого моржа. Если бы прямо сейчас вселенная предложила ему исполнить любое желание, он бы выбрал провалиться, нахрен, в текстуры. — Да ладно, чувак, я шучу, чего ты кипишуешь? Одноклассник осторожно нажимает пальцем на его плечо, пытаясь раскачать. Гребаный стыд… Оророн еще себе признаться не успел в произошедшем, а уже должен озвучить. — Э-эй… Бро, у нас пять минут до урока. Он набирает полную грудь воздуха. Пора сорвать этот пластырь. — Возможно… Возможно, ты прав. Мне тоже начинает казаться, что это парень. — Че?.. Стой. Че-е-е?! — Ифа вскакивает с места с оглушительным визгом. — Че, рял?! Да я ж прикалывался просто! Ты не угараешь?! Да угараешь! Да не, не угараешь… Да че, реально, вот прямо серьезно, внатуре?! Его реакция заставляет Оророна вжаться в стену еще сильнее, хотя куда дальше, казалось бы… Глаза вновь начинает щипать от подступающих к ним слез. Не такой поддержки он ожидал. Более того, ему становится искренне обидно: он поделился своими самыми глубоко забитыми переживаниями, а Ифа из этого цирк устроил. Пока друг скачет вокруг, донимая его вопросами, в которые Оророн отказывается вдумываться, он сам старается понять, верит ли вообще в то, что сказал. Наверное… ему хочется верить, что Кира девушка. Потому что тогда у них могут получиться какие-то отношения. Но и узнать ее лучше тоже хочется. И если на самом деле она парень, и Оророн это примет, то у них хотя бы выйдет искренняя дружба. Но она ему нравится, какая дружба?! И какие отношения, если она — это он?! — А че ты ржешь?! — взрывается Оророн. Ифа замолкает, таращится на него своими наивно-светлыми глазами, которые никогда еще не бесили так сильно, как бесят сейчас. — А?.. Да я просто- — Нет, реально, вот че ты ржешь, я не понимаю?! Это для тебя игра, шутка?! А я, блин, с ума схожу! — Извини, я- — Нет, я с тебя просто в шоке! Знаешь, что?! Может быть, если б не ты, мы бы и не поссорились вообще! Нет, ты мне мозги прополоскал, и я начал в ней сомневаться! А все потому, что ты, блин, из моей личной жизни делаешь «Битву Экстрасенсов»! — под стать срыву его связок, срывается и школьный звонок, наполняющий коридор пронзительным визгом. Ифа съеживается под натиском его гнева. — Чтоб я еще раз тебе хоть что-то рассказывал! — Бро… Одноклассник зовет его тихо и почти жалобно, но Оророн не слушает. Он разворачивается и широким шагом направляется к кабинетам в глубине коридора. Есть лишь одна вещь, которую он может сказать напоследок: — Никакие мы не «бро». Отвяжись от меня.

…

Остаток учебного дня Оророн провел как в тумане. Автоматически записывал то, что улавливал из монотонного жужжания речи преподавателей, автоматически бродил по коридорам и кабинетам. По пути домой он даже ни разу не поднял взгляда от дороги под своими ногами. Поэтому домой и не дошел, собственно — в какой-то момент он набрел на тихий, уютный дворик, усыпанный осиротевшей опавшей листвой. Там он сел на качели и просидел почти до сумерек, пока планшет не разрядился. Только тогда он нашел в себе силы вновь встать. — Явился не запылился! — когда он зашел, бабуля дежурила у порога со скрещенными на груди руками. — Рассказывай, где был, что делал, негодник?! — Что опять не так? — обессиленно вздыхает Оророн. — «Опять»! — она всплескивает руками. — «Опять», посмотрите на него! «Опять» бабуля о нем заботится, гадина такая! Я тебе с утра сказала, к полднику врач придет к тебе! Сидел тут, ждал тебя добрых полчаса, а ты у нас потерялся! Доколе, а, доколе это будет продолжаться?! А… Да, что-то было про врача сегодня, вроде как. Ну было и было, что уже… — Ты где был, непутевый?! Если честно, Оророн сам не в силах как следует ответить на этот вопрос. Был там не знает где, делал то не знает что. Он пожимает плечами. — После уроков задержался. — Да что ты такое говоришь?! А почему мне сегодня звонила твоя классная руководительница и жаловалась, что ты пустые листы сдал и пересдавать отказался?! Совсем от рук отбился, кулема! А все из-за гаджетов своих, совсем забыл жизнь жить! — Ба… — Провода я у тебя уже забрала от компухтера, сейчас планшетник сдашь. И назад не получишь, пока за ум-разум не возьмешься, постыдник! — она вытягивает руку вперед в немой просьбе. Оророн же смотрит на эту руку так, будто прилетел с другой планеты и впервые в жизни видит подобную конечность. — Ну! Или тятьке позвонить?! Он подарил, он и заберет! — Звони, — усмехается Оророн поверженно. — Что? — Звони, говорю! Может, приедет, вспомню хоть, как лицо этого мудня выглядит! — выкрикивает он со слезами на глазах, прежде чем небрежно оттолкнуть старушку с дороги и убежать в свою комнату. Дверь за ним хлопает так громко, что с потолка на плечи осыпаются крохи побелки. — Ты как об отце своем говоришь вообще?! — бабушка врывается следом и тут же замирает. Оророн смотрит на нее самым обиженным, самым волчьим, самым колючим взглядом, какой когда-либо носил на своем лице. — Уйди, — говорит он прерывисто и редко, будто вместо зубов — безжалостные лопасти промышленного шреддера. — Ради себя самой же, уйди. И бабушка слушается. Она пятится так, будто увидела среди деревьев голодные глаза дикого зверя. Осторожно закрывает за собой дверь, беззвучно скрывается в своей комнате. А Оророн просто опускается на пол, сжимая в руках этот гребаный планшет. Гребаный планшет, в котором нет никакого смысла, если нет ее. И вот… за что он с бабушкой так?.. Плохое она что-то делает, что ли? Как будто бы просто переживает… Всхлипнув, он подползает к шнуру зарядки, чтобы вновь включить девайс, хотя в этом уже нет совершенно никакого смысла. Все, кто когда-то грели его в сети, ушли. Закончились. Пора бы закончиться и ему. Он совершенно запутался. Он не может как следует сформулировать ни единого слова. Он чувствует себя таким никчемным, отвратительным, гнилым, тупым и бесполезным… И даже не может толком понять, почему. Это что-то не так с ним? Или со всеми остальными? Ему… смертельно необходимо с кем-то поговорить. Услышать мнение. Даже если это мнение случайных людей в интернете. Чтобы просто не оставаться одному снова. «Здравствуйте . П14 . Познакомился с девушкой очень хорошо общались . Я влюбился в нее . А недавно оказалось что она может быть тоже парень . Я незнаю , что мне делать . Мне кажеться я до сих пор ее люблю . Это нормально ?» Паблик есть такой — «Индульгенция» называется. Оророн с Ифой частенько туда заходили, чтобы поржать над кринжовыми историями тамошних обитателей. Вот уж никогда бы он не подумал, что однажды сам станет одним из этих самых «обитателей»… Это ужасно стыдно. Что ему больше не к кому обратиться, кроме как к рандомам в подслушках. Настолько стыдно, что, стоит ему отправить новость в предложку, он тут же закидывает планшет куда подальше и стягивает с кровати подушку, чтобы закрыть ею лицо. В таком положении его и настигает дрема. За ней — сон. Приходит медленно и нежно, как ласковое поглаживание по голове или шепоток полуночного ветерка.

…

Когда Оророн проснулся, уже наступила темная ночь. Глубоководная, молчаливая синева расползлась по стенам комнаты, как будто дом залило водой, и в живых остался он один. Холодный пот течет по щекам и шее. Ему ничего не снилось, но он искренне не уверен, к лучшему ли это — ведь самый кошмарный бред сейчас представляет из себя его реальность. Грудь сминается под весом собственного дыхания, будто над ним километры воды, а пульсирующая мигрень отдается в висках не хуже ударов тяжеленными хвостами китов. Он напрягает челюсть, высасывая из-под языка хоть какие-то капельки влаги, чтобы смочить иссохшийся рот. Ого, сколько он проспал… Часы на планшете показывают четыре часа утра. К этому моменту пост в «Индульгенции» уже опубликовали. Затаив дыхание, Оророн заходит в комменты. «Так его или ее? Определись»

«Иди уроки делай, выучи -тся -ться и перестань хуйней маяться.»

«ахахах ну значит ты педик малолетний бывает)) пару раз по ебалу получиш и успокоишся))»

«Нет ,это ненормально .Педерастия —жто болезьнь ,за нее Господь Бог сжог Садом и Гамору .Сходи к врачу ,а еще лучше в Церковь .»

«Как ты общался что не понял она это или он хдд Может лучше реально с парнями встречайс не размножайся безмозглое хдддддддд» Справедливости ради, парочка хороших комментариев тоже есть, только… за ними тянутся здоровенные шлейфы из отборных срачей, хоронящие под собой хоть какие-то проблески надежды. «Мне кажется, это не имеет значения. Ты влюбился в человека а не в его пол. Просто люби и будь любимым» «Ирина, кончайте пропагандировать эту хуйню несовершеннолетним» «Олег, я не пропагандирую. Я хочу помочь мальчику.» «Ирина, ему поможет только ремня дать!» «Foxy, вот изза таких как Вы дети и играют во всяких китов.» «Ирина, ооооо пидараску порвало КЕКК» Ну и так далее. Чем больше Оророн на это смотрит, тем больше ему хочется выхаркать собственные внутренности. Это просто невыносимо… Господи, как же это все задолбало! Задолбал этот интернет, задолбали эти люди, задолбала эта квартира, задолбал этот город, задолбала эта школа, задолбала эта бабушка, задолбал этот Ифа, задолбала эта Кира, задолбала эта жизнь и как же он задолбал себя сам! Что с ним не так?! Почему он просто не может сам принять решение, почему все время полагается на кого-то другого?! Почему он вынужден жить с собой?! Он не может уйти в другую комнату, он не может кинуть в ЧС, он обречен просто, сука, быть заперт в этой гребаной, сраной, ублюдской черепной коробке с человеком, который только и делает, что приносит боль! Боль… Как там было?.. «Когда я так делаю… изнутри не так больно?» Опираясь ладонями на кровать, он неуклюже встает. Затекшие ноги сами собой несут на кухню, затем — в ванную, по пути пару раз впечатав плечами в стены и углы. Эти картинки… те самые, до которых он только что долистал в диалоге… Может быть, так он сможет до конца понять. Бритвы у него, разумеется, нет — еще даже усы расти не начали. А бабушка давненько ими не пользуется. Но и обычный нож для мяса сойдет, так ведь? Оророн сам их точит. Он знает, насколько они острые. Как там?.. Два пореза. Крест-накрест, поперек запястья. Он задерживает дыхание. Собственный пульс уходит на задний план. Прячется в черепе мигрень. Четыре пятнадцать показывают часы. Крест… накрест.

А-агх!..

Больно… Ужасно больно… Нож вошел не так глубоко, но оставил после себя раскрытую, сочащуюся перепуганным, предупреждающим красным, борозду. Первые капли крови приземляются на резиновый коврик под ногами. Черт! Надо это над раковиной же!.. Порочно-бордовые капли орошают запятнанный пыльно-желтой известью фарфор. Еще один, да? Как крест на этой сраной личности, с которой он не хочет иметь ничего общего, но вынужден делить оболочку. Тск… Агх! Этот выходит длиннее, кривее. Нож звенит об раковину. Оророн сжимает свое запястье чуть выше пореза с такой силой, что белеют пальцы. Ужасно… Режущая боль горчичным ядом расползается дальше по руке. Щеки горят, сердце выпрыгивает из груди. Теперь… они и правда похожи. По крайней мере Оророн так хочет считать. Он следит за тем, как капли рассекают полотно кожи, пряча за собой рельефы бледно-фиолетовых вен… И ждет. Просто ждет, когда придет облегчение. Должно же… совсем скоро стать лучше, правда?.. Только лучше не становится. Ни в четыре восемнадцать, ни в четыре двадцать, ни в четыре двадцать пять… Слезы сыпятся с щек градом, размывая кровь на запястье и оставляя в ней уродливые, непрошенные проплешины. Боль почти выворачивает наизнанку. Но мысли не исчезают. Наоборот, они вспыхивают с новой силой, парализуя тело ударом молнии. Он опять… не может довести дело до конца. Он опять повторяет за кем-то другим. Он опять принимает решения по миновению чьей-то чужой, куда более волевой руки, чем его собственные когда-либо были. И ему тошно от самого себя. Слезы сменяются леденящим потоком воды. Как в припадке, Оророн трет свою руку второй, ничуть не менее онемевшей. Он жалок. Он отвратителен. Наверное, этот мир был прав, когда отказался от него. Только ничего уже не изменить. Он здесь. И он слишком слаб, чтобы это исправить. Еще чуть-чуть… и его стошнит. Точно стошнит. Рот затапливает обилием густой слюны.

Клик!

Стройный звук уведомления выводит его из транса. Взгляд впивается в обнадеживающую надпись «У вас одно непрочитанное сообщение!» внизу диалога.

Кира Шмидт, 4:32

ладно

ты меня поймал

я и правда парень

…

Оророн не был уверен, как ему на это реагировать. Его одновременно закрутило целым водоворотом из эмоций: облегчение, радость, злость, обида… Закрутило и желудок. Он постоял истуканом. Посмотрел на эти сообщения в течение нескольких секунд. А потом развернулся и наблевал в раковину. Пришлось убирать, а потом еще вытирать капли крови с пола. Но хотя бы этого времени хватило, чтобы у него успела прочиститься голова, и он смог зайти в этот диалог вновь. Утренний ветерок тихонько свистит через щель в закрытой форточке. Астры осуждающе качают пушистыми головками. Оророн сидит на своей кровати, опершись на подушку спиной и покусывая заусенцы. Статус «В сети» режет ему зрение. Наверное… это максимально трезвое состояние, с которым он сможет подойти к данной беседе. Была не была. Оророн, 4:45 И тебе привет

Кира Шмидт, 4:45

хах

привет

Оророн, 4:46 Ну и Зачем это все было

Кира Шмидт, 4:46

что именно

Оророн, 4:46 Все Зачем весь этот спектакль со звонками Флирт Чужое имя Просто обьясни мне

Кира Шмидт, 4:48

потому что я дебил ебучий вот почему

устроит тебя такое объяснение?

Оророн, 4:48 Нет

Кира Шмидт, 4:48

справедливо

Оророн, 4:49 Как мне теперь общатся с тобой ? Если я не знаю тебя вообще

Кира Шмидт, 4:49

забавно

ты знаешь меня лучше всех кого я зову друзьями

Оророн, 4:50 Тогда зачем Зачем эти игноры и чс

Кира Шмидт, 4:50

я запаниковал

Оророн, 4:50 Круто И что теперь

Кира Шмидт, 4:51

ты сможешь общаться со мной дальше?

Оророн, 4:51 Мне надо подумать

Кира Шмидт, 4:51

пожалуйста

Оророн, 4:52 Как я могу нормально с тобой общатся если ты до сих пор ничего не обьясняешь

Кира Шмидт, 4:52

я хочу

я очень хочу объяснить

помнишь ты просил встретиться?

давай

Оророн, 4:54 Э Зачем

Кира Шмидт, 4:54

ты хочешь узнать

а я хочу быть честным

так будет проще

пожалуйста

мне это важно

и тебе важно

я знаю

я бы не разблокировал тебя иначе

я просто не выдержал

я хочу шанс

пожалуйста

дай мне шанс

Оророн теряется в своих мыслях. Столько времени он грезил о личной встрече… А теперь этот человек умоляет о ней сам, а вот он совершенно не уверен, хочет ли. Хотя… Гребаное сердце бьется быстро-быстро, перебивая попытки осмысливать происходящее. «Люби того, кого хочешь»… Он любил. И любит до сих пор. Этого ли человека?.. Наверное, это его лучший шанс выяснить. Оророн, 5:01 Хорошо

Кира Шмидт, 5:01

спасибо

когда тебе удобно?

я могу приехать к тебе в город хоть завтра

сегодня

ты понял

Сюда… В этот гадюшник? Оророн не может не фыркнуть себе под нос. Если он проведет еще хоть день в этих дворах, он точно утопится. Нет. Он хотел открыть свое сердце чему-то новому. Помнится… Помнится, те быдланы нашли у него лишь сотню. Используя экран вместо фонарика, он принимается копошиться в портфеле. На дне, пачкая низы тетрадей, все еще лежат бычки и пыль, что он сгреб той ночью. Ага! Вот она! За обложку заныкалась, золотая! Если он правильно помнит, проезд до соседнего города обойдется ему в сто десять рублей. Оророн, 5:07 Я сам приеду к тебе Про город же ты не врал ?

Кира Шмидт, 5:07

нет

нет не врал

да давай я знаю здесь много крутых мест

тебе понравится

Оророн, 5:09 Хорошо Я сяду на элку часов в 9

Кира Шмидт, 5:09

буду ждать

очень буду ждать

…

Солнечные лучи бьют прямо по руке через окно, нагревая до неприятного жжения кожу на пострадавшем запястье. Но Оророн не пересядет — каким-то образом почти все сидячие места в вагоне заняты, а те, что не, остались рядом с гиперактивными детьми или с дедами, воняющими смесью из жареной курицы и валокордина. И куда они все едут в девять утра во вторник?! Впрочем, не ему возникать. Он ведь сам едет непонятно куда. Ветерок из приоткрытой форточки через несколько рядов от него доносит запах влажной листвы с улицы. Оророн должен быть в школе сейчас. Извиняться перед Ифой, пересдавать контрольные… А он вот тут. В мерно качающейся туда-сюда межгородке, которая везет наконец-то разобраться с тем бардаком, что царил в жизни последнее время. Нервничает ли он? Пхе… Ужасно. У него прямо сейчас подрагивают колени, хотя в вагоне ужасно душно. Он совершенно не знает, чего ожидать, кого ожидать. Он прокрутил в голове уже миллион вариантов диалогов, однако ни один из них не был удовлетворительным. Оророн ведь даже не знает, удастся ли им встретиться. Кира описал себя, сказал, где будет ждать его на станции — связь-то у них будет, но только односторонняя. И если вдруг он решит просто слиться, то Оророн так и останется на перроне без денег на обратный билет и возможности кому-либо позвонить. А если он, вообще, маньяк какой? Оророн подумал об этом уже тогда, когда в электричку сел. Хорошо хоть, в рюкзаке канцелярский нож есть. Уже хоть что-то. Свистя проржавевшими колесами, локомотив начинает постепенно замедляться. Что ж… Вот и его остановка. Череда вагонов из сомнительных решений, которые привели его в незнакомый город к потенциально незнакомому человеку, тормозит. На негнущихся ногах он ступает на перрон. Бр-р… А тут куда холоднее. Надо было с собой взять свитер. Но метаться уже поздняк. Дальше — только потрескавшаяся платформа, к выходу с которой его ведет пошарпанная красная линия. Она приводит к зданию вокзала — полупустому, выцветшему. Всего несколько людей сошли на этой станции вместе с ним. Наверное, это к лучшему, проще будет друг друга найти. Вроде бы, от зала ожидания налево, по правой стороне будет выход… Вот и он! А там, где заканчивается гранитная плитка и начинается асфальт… весьма непримечательный городок. Небольшая статуя с названием города и сердечком, окруженная редеющими клумбами, вокруг которой катаются немногочисленные автобусы. Старенькие торговые центры, больше похожие на пассажи, по обе стороны пятачка, вдалеке начинаются непримечательные, серые спальные райончики. Оророн громко сглатывает. Не хотелось бы застрять здесь. Внезапно что-то теплое касается его сзади, приобнимая за плечи. Оророн даже не услышал, как человек подошел, а потому от неожиданности взвизгнул, отпрыгивая на несколько шагов назад. Человек за его спиной мирно вскидывает руки к груди. На лице красуется виноватая улыбка. — Воу! Извини! — Ты че пугаешь?! — с внезапной агрессией выплевывает Оророн вместо приветствия, пока прячет наушники. — Сорри, — неловко усмехается парень перед ним, — я не подумал. Ну, э, добро пожаловать в нашу помойку. Нормально доехал? Х-хах… А ведь фотографии, судя по всему, действительно его были. Оророн узнает эту темную челку с голубоватыми кончиками, эти медовые глазки со здоровенными синяками под ними, и забинтованные запястья. Даже в какой-то мере узнает голос — мягкий и как будто бы баюкающий, бархатно-дурманящий. Голос, которым с ним говорили, пока они читали манхву. — Ты меня разглядываешь? — позволив Оророну выдержать несколько секунд паузы, незнакомец нахально ухмыляется. Черт. У него даже зубы почти идеально ровные. — Еще бы. Надо же мне наконец понять, с кем я имею дело. — Справедливо, — парень хмыкает. — Что ж, ни в чем себе не отказывай. С этими словами он выуживает из кармана помятую пачку сигарет и закуривает. На мгновение его стройные черты лица прячутся за густым облачком дыма. И вот… странно ли будет сказать, что он весьма привлекательный?.. Не в романтическом смысле или как-то так, скорее просто по-человечески. Немного повыше самого Оророна, поплечистее, а кожа лишена этих богомерзких подростковых прыщей, что донимают его самого последний год. И у него очень плавные движения этими точеными пальцами. Такому человеку хочется улыбнуться и сделать скидку в кофейне, даже несмотря на накрашенные черным глаза и несколько колечек пирсинга по всему лицу… Блин. — Ну, готов идти? — вонючий дым из его губ долетает до Оророна, заставляя поморщиться. — Да. Только не кури в мою сторону. — Хорошо. С этими словами парень бесцеремонно хватает его за руку и тянет за собой, но Оророн вновь вырывается. От этого касания вся спина покрылась полотном мурашек, а пульс вновь подпрыгнул. — И не трогай меня, пожалуйста. — Хорошо… — вновь соглашается незнакомец спустя пару мгновений паузы. — Тогда просто пойдем. Нам вон на ту остановку, — он машет рукой в сторону одного из пассажей, а затем прячет ее в кармане ветровки, ссутуливаясь. — И куда мы поедем? — спрашивает Оророн, пока семенит следом за ним. — В мой район. Я там все знаю. Там крыша есть открытая, с нее под вечер круто видно звезды. Кладбище там красивое — на нем цветы повысаживали, так что даже сейчас очень ярко и празднично- — Празднично? На кладбище? — Смерть — своего рода последний праздник, — мрачно отзывается его спутник. — И какой автобус нам нужен? — поспешно спрашивает Оророн, чтобы отвлечься от неловкой темы. — Пятнадцатый. Можно тридцать первый. На четные смысла садиться нет — они все через промку идут, там воняет страшно, никакой романтики. Но виды симпатичные. — Промка? — Ну да. У нас же тут металлургический завод. Поэтому воздух такой тяжелый, ты заметил, наверное. Во-от… Седьмая и тринадцатая маршрутки едут до гипермаркета за городом, туда можно будет в следующий раз сгонять, если захочешь. Семнадцатый- «Следующий раз»?.. Оророн не уверен, что и этот-то вытянет. Он приехал сюда за ответами, но вместо них получает лишь невнятную болтовню ни о чем. — Тебя как зовут-то? — перебивает он, нахмурившись. — А? — собеседник стопорится, быстро моргая. — Так, это… Кира же… — Я не буду тебя так называть. — Ха… Ну, тогда можешь заменить одну букву и звать Киря. Или Кирик. Кирилл, короче. Но я, вообще, предпочитаю, когда называют Флинс. — Флинс? — Ник мой в «Дотке» и на бордах. Прижился. «Флинс»… Пожалуй, Оророну тоже так нравится больше. Поможет отделить этого человека от образа того, кем он его считал. — Тогда будешь Флинс. — Забились, — Флинс кивает, а затем резко разворачивается к дороге. — О! Вот и наш автобус. После вас, — он галантно кланяется. — Дамы вперед, — ядовито бурчит Оророн. Спутник усмехается и послушно запрыгивает между шумно шипящих дверей. Порядок, к сожалению, значения абсолютно не имеет: как только Оророн заходит следом, он встречается лицом к лицу с кондукторшей, для которой выделенно отдельное место возле водителя. «Стоимость поездки 28 рублей» — гласит табличка над ее головой. Копейки, совершенные копейки… только у Оророна и их нет. Как-то не щелкнуло у него в мозгу, что ожидать турникеты в маленьком провинциальном городке было глупо. Теперь он просто мнется в дверях, пока женщина принимает оплату у Флинса, а затем поворачивается к нему. — Э… А мы можем пешком дойти? — робко спрашивает он, колупая свои пальцы. — Ты чего, совсем бич сегодня? — ухмыляется Флинс. — Я последнее на билет сюда потратил. — Понял тебя. Что ж, значит, сегодня я своего рода шугар дэдди, — он протягивает кондукторше еще одну стопочку монет. — «Шугар дэдди»? — переспрашивает Оророн, пока они усаживаются на места. — Ты не знаешь, что это? — У меня по английскому тройка… — Дэмн, — Флинс окидывает его снисходительным взглядом, откинувшись лбом на исцарапанное стекло. — Такое знать надо. В жизни может пригодиться. — Так объясни. — Ну это, типа, папик. Или мамик. Если «шугар мамми» говоришь. — А… — Оророн слегка тормозит, давая себе время на то, чтобы пошевелить шестеренками. — Погодь, папик, типа тот, кто за тебя платит, а ты ему?.. — Сосешь. Да. — О Господи… — на секунду Оророн причитает совсем как его бабушка. Он шлепает обеими ладонями об лицо и горбится, пряча голову в коленях. — Зачем я к тебе приехал… — Да я пошутил же… — Флинс осторожно тянет за оттопырившееся плечо его пиджака. — Мне не нравится, когда так шутят, — обиженно сопит Оророн, слегка повернув лицо, чтобы таращиться на него всего одним, но исполненным негодования глазом. — Я знаю, извини… Ты просто такой ужасно милый, когда смущаешься. На губах собеседника вновь появляется та же виноватая улыбка, с которой он встретил Оророна на вокзале. И Оророну становится искренне не по себе от того, насколько нежным взглядом она сопровождается. Поэтому он вновь прячет лицо, пытаясь скрыться в первую очередь от противоречивых эмоций, вскипающих в груди. — Особенно когда это делаешь ты. Он не видит, как на это реагирует Флинс. Знает только, что он не отвечает, а его бедро, доселе упиравшееся в бедро Оророна, слегка двигается, лишая той капельки тепла, что давало доселе. Так они и едут какое-то время — в полнейшей тишине. Оророн прислушивается к мерному дыханию спутника, чувствует слабый запах крепкого табака от его одежды. Кира говорила, что ей тринадцать. Скоро четырнадцать. Этот пацан… выглядит, наверное, немного старше. — Тебе ж не тринадцать? — хмуро осведомляется Оророн, наконец подуспокоившись. — Пятнадцать. Шестнадцать будет через месяц. — Прекрасно… — вздыхает он обессиленно. — А что не так? Все равно же год разницы. — Наверное, — соглашается Оророн уклончиво. Разницы и правда не так много — общаются-то они без проблем, одними и теми же темами интересуются. Как будто бы ложь про возраст — меньшее из зол в этой ситуации. А так… — Плюсы в этом есть, пожалуй. Будешь с домашкой помогать. — По английскому могу хоть репетом твоим быть. И еще по обществу, если надо. По русскому, в принципе, тоже. — Нет, вот по русскому не надо! Я ж видел, ты в каждом слове допускаешь все возможные ошибки! — Чтобы допустить все возможные ошибки, надо знать, как написать все правильно, — Флинс многозначительно поигрывает бровями. Колечко в хвостике правой потешно вздрагивает. Помнится, Оророн сам как-то хотел бровь проколоть, да бабуля не разрешила… Еще никогда об этом больше не жалел, если честно. Выглядит потрясно. — Допустим. — Лучше до выхода меня допусти, — он игриво машет руками от себя, прогоняя. — Наша остановка. Поехать в спальный район было хорошей идеей — дышать стало легче по сравнению с вокзалом. Хотя Оророну все одно спустя годы жизни в мегаполисе — в легких погани больше, чем у курильщика. К слову о курильщиках… Как только они выходят из автобуса, Флинс зажимает меж зубов еще одну сигарету. Запах старой-то еще не выветрился… — Ты давно куришь? — Лет с тринадцати активно, по-моему… Первую выкурил, не знаю, лет в одиннадцать? — Писец. — И не говори. Бросать пора, — цинично смеется Флинс. — И что, родители до сих пор не спалили? — Да я и не скрывал никогда, — он беззаботно пожимает плечами. — А ты че, ни разу не это самое? Оророн мотает головой. Он бы соврал, если бы сказал, что никогда не хотелось… В те дни, когда они ссорились, например, мысли о сигаретах навязчивыми навозными мухами летали над головой. Но ему банально не у кого было стрельнуть, к счастью или к сожалению. — Хочешь? — с искушающей улыбкой Флинс протягивает ему свою. — Нет… — Правильно. Здоровее будешь, — он одобрительно кивает, перешагивая через невысокую оградку с резными пиками. — А нам точно можно здесь быть?.. — осторожно уточняет Оророн, следуя его примеру. — Нельзя, — самодовольно ухмыляется Флинс. — Но никто не проверяет не ходит. Не ссы, пиздюлей не получим, я тут уже миллион раз был. Они проходят буквально пару десятков метров через кусты и деревья, заботливо прикрывшие могилы от шума дороги. Оророн, кстати, ни разу в жизни на кладбище не ходил — в семье все живы пока что, слава Богу. Ну, вернее, кроме деда, но того кремировали. Это было так давно, что он уже и не помнит, как вся эта процедура выглядела. Помнит только клочки белых стен перед глазами и двух молодых работников, которые разбрасывались неуместными шутками в духе «развейся» или «жжешь» и в картишки перекидывались между делом. Странно было. — Добро пожаловать, — с необъяснимой теплотой в голосе объявляет Флинс, раздвигая ветви дуба над ними. Ух… ты. Оророну на мгновение перехватывает дух: здесь и правда очень, очень красочно. Прямо неуместно красочно на фоне серости остального города. Яркие всполохи цвета в виде макушек пушистых цветов тут и там вырываются из земли фонтанчиками. Редкие солнечные зайчики, просачивающиеся сквозь кроны деревьев, гуляют по ним, превращая всю поляну в одно большое полотно витражного стекла, горящего блуждающими огоньками разной степени жара. — Красиво… — выдыхает он одними губами. — Я знал, что тебе понравится. — Знал? — Надеялся, — поправляет самого себя Флинс, петляя по неровным рядочкам могильных крестов и камней. — Ты пару раз говорил, что о бабушкиных цветах заботишься. — А… Да, было такое, — припоминает Оророн, невольно улыбаясь себе под нос. Он говорил это очень вскользь, когда упоминал свои домашние обязанности, и никогда не придавал этому особого значения… А Флинс запомнил. — Получается, по биологии репет тебе не нужен? — Хоть по чему-то… Хотя я, если честно, только по цветочкам-ягодкам ориентируюсь хорошо… — Ботаник, — хихикает собеседник, вклиниваясь в его монолог. — …а по строению тела и вот этой всей чухне у меня и так, считай, есть. Или… или был. Эти слова скатываются с языка совсем неохотно, с усилием, все равно что горькие травы, которыми его поит бабушка во время болезней. Его «репетитором» по анатомии можно назвать Ифу, который… прав оказался в итоге. И которого Оророн несправедливо обвинил во всех бедах и грехах. Боже… ну и дебил же он. — Был? — уточняет Флинс, пока они присаживаются на скамью возле поросшего мхом склепа. — Угу… Друг мой. Возможно, уже бывший. Поссорились мы. — Из-за чего? — Из-за… тебя, — бубнит Оророн куда-то в сторону. Он не хочет, чтобы это превращалось в игру в «Горячую картошку», где они перекидывают из рук в руки обвинения. Одного так обвинил уже… А теперь вот сидит, смотрит на эти гребаные синие цветы перед собой, сравнивает их с его глазами и хочет себе пику от изгороди этой сраной в висок вогнать. — В смысле? — удивляется Флинс, быстро моргая. — Ну… Он с самого первого дня говорил, что ты парень. А я ему не верил. И в какой-то момент я на него за это наорал. — А… — он поджимает губы, пока пальцы сами собой извлекают из пачки очередную сигарету. — Это тот, из-за которого я тебя послал, да?.. — Да. — Прости… Вы помиритесь. Из-за меня сраться — дело последнее. — Да лучше объясни мне, нахрена ты это все делал! — Оророн слегка повышает голос. Несколько цветастых листиков, поднятые с земли раздосадованным пинком, улетают за ближайшую ограду. — Ну, я… Схемка у меня есть, типа, да. На деньги мужиков разводить, — начинает собеседник, смущенно потирая свою шею. — Я притворяюсь девушкой, флиртую с ними… А они мне донатят. На оружку там в «Вормиксе», на скины в «Доте», иногда просто на карту скидывают… — И со мной то же самое должно было быть, да? — фыркает Оророн пренебрежительно. — По идее. — Что-то затянулся этот твой развод. С меня брать нечего, как видишь, у меня даже на проезд сегодня не было. — Да это я уже давно понял, — хмыкает Флинс, задрав голову, чтобы выдохнуть дым в ветку березы над ними. — Так чего не дропнул? — Хотел. Первый раз, когда мы посрались… — Из-за ролки? — Из-за ролки… Из-за ролки, блять, Карл… — он неловко посмеивается. — Так почему не дропнул, раз хотел? — Ох… — он растекается по скамейке ровно так же, как недавно растекался в школе Оророн. И тот чувствует эту неловкость почти костным мозгом, точно по какой-то миндальной связи. — Когда мы познакомились… Я вот здесь и сидел. Поздно уже было. Такой ебаный день был тогда, факинг хелл… Я просто оторваться хотел. А ты такой весь миленький был невдупленыш, котеночек просто… А у меня своего рода, ну, слабость есть к миленьким пацанам. — Ты гей, получается? — Наверное, — Флинс пожимает плечами. — В эру интернетов хуй проссышь вообще, с кем общаешься. Кто нравится, с тем и встречаюсь, давно уже не смотрел на эти все ваши пронаунсы. — Кого? — Места имения. — Понятно. Дальше чего было? — Ну, я… — его… красивая правая рука тушит бычок об бетонную стену за ними, а затем перебирается на запястье левой. Кончики пальцев поддевают бинты, будто пытаются почесать. — Я решил, что, типа, фак зис буллщит, я просто посмотрю, что из этого выйдет, поприкалываюсь… Доприкалывался, нахуй. Сначала хотел с тебя деньжат залутать или просто побуллить, а потом как-то… Как-то понял, что я, блять, заторчал на этом общении. Щас… Блять… Щас очень тупую херню скажу, ладно? — Давай, — Оророн усмехается краешком губ. Если он начнет рассказывать все то, через что проходил за время их отношений, в этой беседе придется выискивать перлы вне тупой херни. — Вот ты меня застрелил в ролке, и я тогда подумал, что, типа, все, супер, это наша точка. Мне больше не надо вот это вот все. А потом денек посидел, подумал, вечером бахнул пивчанского… И меня как разъебало. Я, блять, сидел, думал, а схуяли ты так просто это сделал? Неужели наше общение ничего не значило? Неужели ты даже грустить не будешь, если я тебя солью? — Так это же всего лишь игра была! — Да я, блять, знаю! — прикрикивает Флинс в пустоту, при этом театрально вскинув руки с растопыренными пальцами. — В том-то и цимес, понимаешь?! Я сам эту игру придумал, а потом сам, сука, сидел, как долбоеб, и хныкался о том, как мне больно, что проиграл! Фак май лайф просто, я не знаю… Сам того не осознавая, Оророн тихонечко хихикает, глядя на это. В какой-то степени даже приятно это слышать… А еще он тоже миленький, когда вот так нюни разнюнивает. — Вот оно как, — выдыхает он. Часть переживаний упархивает из организма вместе с этой короткой фразой. — А чего тогда сразу не признался? Куда проще было бы. — Разве? — чуть агрессивно парирует Флинс. — Ты б меня тогда не спрашивал, гей ли я, с таким кривым еблетом. — Где он у меня кривой?.. — Ты его просто не видел, — он фыркает, а затем отворачивается, чтобы пару раз легонько шлепнуть себя по щекам. — Извини. Психанул немного. — Да ничего… — тянет Оророн, слегка опешивший от этого всплеска. — Давай тему пока сменим, — предлагает Флинс мягче, — а то мы тут разорались. Мертвые такого не заслужили. — Мне кажется, они наоборот рады. У них давненько такой драмы тут не было. — Туше, — смеется Флинс, вставая. — Давай пройдемся немного. Слава богу, что решили прогуляться, уф… Если б еще хоть минуту посидели, Оророн бы точно задубел. А так хоть периодически лучики солнца на него попадают… Пока они вихляют между могил, Оророн не может не думать о его словах. «Кривое» у него лицо было… Реально кривое?.. Он не хотел. Как он, вообще, относится к, ну… геям? Наверное, нейтрально. Никогда себя в их числе не видел. Но и читать все те комменты в «Индульгенции» было неприятно. А что это вообще такое «быть геем»? Когда, типа, хочется, этого… «Того» с парнями? Ему не хочется. Но и с девушками, если честно, тоже. Ему от этого в принципе ужасно неловко, по дефолту. Голова, блин, пухнет… — Не-не, в ту сторону не надо, — Флинс останавливает его, слегка потянув за рукав. — В ту сторону церковь. Выше шанс, что кто-то пойдет и заметит нас. — А почему мы вообще на кладбище пришли? Не, тут красиво и все такое, но странное место для, э… Гулянки. — Потому что я часто тут тусуюсь. Мой второй дом, считай, — он отвечает совершенно беззаботно, словно не сказал только что крайне стремную вещь. Если б Оророн заранее знал, что они пойдут гулять на кладбище, он бы ни за что на эту поездку не согласился. — А почему? — Потому что они слушают. — Не пугай. — Нет, правда! — Флинс останавливается и разворачивается к нему с вдохновленным выражением на лице. — Они не осуждают. Не говорят, что ты больной. Не смотрят, как на последнего выродка. Они просто слушают, — он бережно смахивает листья с одного из крестов. — Я за свою жизнь вот что понял: чтобы нести всякую хуйню, ума особо не надо. А вот слушать надо уметь. К сожалению, многие люди учатся только тогда, когда умирают. Разве тебе не было бы спокойнее в компании тех, кто готов просто тебя выслушать? Желание покрутить пальцем у виска еще никогда не было таким сильным. Хотя… Оророну ли судить? Он от своего отчаяния в богом забытых местах побирался, искал сочувствия у равнодушных людей. И как будто бы ничего хорошего из этого не вышло — только полные уши мочи. У всех свои тараканы, говорят… Флинс вот нашел выход своим тараканам в таком немного необычном месте. Да и… тут действительно умиротворенно. — Было бы, — он кивает, присаживаясь на корточки возле одной из могил. Цветы на ней какие-то особенно неусидчивые — маленькой дорожкой из цветных леденцов они поползли со своего холмика вниз, через ограду. Парочка уже даже на волю выбралась, теперь цветущая у тропинки. Оророн позволяет себе принюхаться: ноздри щекочет легкий душок свежего дождя и пряной земли. — О, эти, типа, побег из Шоушенка исполняют? — Флинс присаживается рядом. — Пахнут концовкой, — кивает Оророн, оглаживая цветок кончиками пальцев. — Слушай, а как думаешь, нам можно ее сорвать? Раз уж она больше не на могиле… — А почему нет? Его все равно выполют, когда дорожки будут чистить. А так хоть мир посмотрит, — без секунды промедления собеседник обхватывает стебелек и дергает. Бледно-лиловая маленькая звездочка теперь красуется в его руках, поэтично живая на контрасте с черными ногтями и торчащими из-под рукавов бинтами. — Позволишь? — спрашивает он, поднеся ее чуть ближе к лицу Оророна. — Д-давай… Мать честная, как неловко!.. Всего на секунду пальцы Флинса касаются его щеки, заставляя все внутри трепетать от волнения. Все те фотографии, на которые он когда-то смотрел и мечтал воплотить в жизнь, в мгновение перетекают в реальность, сливаясь воедино с полем зрения. Настоящие и теплые, нежно затыкающие стебелек за его ухо. — Ну вот, теперь ты травяная невеста. Миленько, — одобрительно кивает Флинс, вновь положив руки на свои колени. — А… — Оророн прикусывает губу. Это какая-то цепная реакция, его развезло от пассивного курения или… он очень хочет сделать то же самое?.. — Чего? — Ну, м… Их две, — мямлит Оророн, точно так же резко срывая еще один цветок. — Ох… Погоди минутку, — немного помедлив, собеседник заводит руки за шею… чтобы выправить из-под капюшона своего худи целую копну густых, блестящих волос. Спадающие с плеч к коленям на фоне черной одежды, они выглядят совсем как хвостики двух волшебных комет, вьющиеся на кончиках. — Теперь можешь. Оророн замирает с открытым ртом, глядя на это. — У тебя волосы длинные… — Ты не знал? — Нет… На фотках видно не было… — А, упс, — смеется Флинс, явно польщенный его смущением. Оророн прикусывает губу. Его ладони мелко дрожат, пока тянутся к чужому лицу. Взгляд избегает прямого зрительного контакта: мечется из стороны в сторону, как потерявший маму щеночек. Прыгает с пышущих жизнью цветов на фоне на увядающие лепестки над головами, под ноги… Лишь бы не встречаться с этими глазами напротив — тягуче-медовыми и теплыми, под стать солнечным зайчикам, играющим на темной макушке. Ох!.. Мягкие… Аддиктивно мягкие. А среди космической темноты с ее потерявшимися кометами теперь зажглась лиловая звездочка. — В-все, — он отдергивает руки быстро, будто дотронулся до раскаленного утюга. — Мне идет? — подтрунивает Флинс, склонив голову набок. — Д-да… Красиво сочетается с украшениями и, э… тушью. — Это подводка, — поправляет он игриво. — Тебе тоже пойдет, думаю. Хочешь? — А у тебя с собой? — Не, дома осталась. Но тут недалеко, сейчас сходить можем. — Не… я тогда пас, наве-е!.. — Оророн хочет по обыкновению стушеваться, но его организм решает изъявить протест в форме громкого, писклявого чиха, эхом разлетающегося по кладбищу. Краем глаза он замечает, как брови Флинса умиленно сходятся к переносице. — Ты замерз, котеночек? — Не зови меня так… — Прости. Вырвалось. Так замерз? — Немножко… Ничего, потерплю. — Не потерпишь, — он поднимается с корточек с заботливым вздохом и кивает в сторону тропинки, по которой они пришли. — Мы дальше на крышу полезем, там еще холоднее будет. Так что зайдем ко мне, хоть свитер тебе дам… Да не строй такие испуганные глазки, ты просто на улице постоишь, я тебе его вынесу! — Л-ладно… — сдается Оророн. Когда он встает, шебутной цветок решает удрать от нового хозяина и выскальзывает из-за уха. Оророн еле-еле успевает словить его в полете. Блин, в длинных волосах они держатся куда лучше… — Я единственное что не понимаю, — рассуждает Флинс сам себе под нос, пока они бредут обратно к цивилизации через лесок, — че они цветут-то? Сентябрь же. — Это астры. Они и в сентябре цветут, — мягко поясняет Оророн, поглаживая бахрому лепестков большим пальцем.

…

До дома Флинса они дошли буквально минут за десять. Оророн все никак привыкнуть не может к тому, насколько этот городок маленький — спутник сказал, что они, можно сказать, половину посмотрели за все это время. В родном городе Оророн за одну поездку на автобусе и километр прогулки бы еле-еле до метро дошел… — Ты что любишь? Свитера, толстовки? — осведомляется Флинс, когда они подходят к подъезду. — На твой выбор, — Оророн пожимает плечами и тут же вновь переходит в режим защиты, глядя на выползшую на лицо собеседника извращенскую лыбу. — Только не с ахегао-принтом, умоляю! — Кайфоломщик… Блин, ладно. Тогда свитер будет. Все, жди, через пару минут буду. Хлипкая дверь подъезда несколько раз хлопает под собственным весом, закрываясь за ним. Оророн вздыхает, присаживаясь на единственное не засранное птичьим пометом местечко на скамейке за собой. Дом за его плечом отбрасывает на землю угловатую прохладную тень. Такой… древний дом. Облезлый и потрескавшийся, вокруг пары окон виднеются зубастые следы, оставленные жадными лапами пожара, случившегося, наверняка, еще задолго до рождения Оророна. Деревянные рамы, потрескавшаяся краска… В мегаполисе такие уже давно либо посносили, либо сносят. Оророн последний раз подобный дом видел, когда маленький был, из своего окна — у него были безжизненные, печальные окошки без проблеска света и заплаканные плесенью двери. Этот дом снесли лет с шесть назад, пару лет на его месте был пустырь, куда Оророн с Ифой ходили лепить снеговиков, а потом начали строить парковку. А в этом городе… кто-то до сих пор в таких домах живет. Ну как, «кто-то»… Флинс живет. Неудивительно, что сбегает на кладбище — там хотя бы не так серо и пыльно. — Ку-ку! Легок на помине. Флинс выскакивает из подъезда, откуда за ним приходит мимолетный душок старого, затхлого мусоропровода. На плече — сумка со множеством круглых значков разных размеров, в руках небрежно сложенный полосатый свитер. — Спасибо, — кивает Оророн, принимая одежду и скидывая портфель. — Только, э… Можешь не смотреть? — Ты че, на голое тело его собрался надевать? — усмехается собеседник, поджигая очередную сигу. — Нет, поверх рубашки. Все равно, мне неловко… — Как скажешь, — он послушно отворачивает лицо, оперевшись спиной на стену и задумчиво дымя под козырек. Оророн устало вздыхает и скидывает с плеч пиджак. Свитер оказывается, под стать окружению, дырявым. Только как будто бы именно эти дырки сделаны были специально — исключительно ближе к низу изделия, выверенные и симметричные. Даже что-то стильное в них есть. Типа, гранж. Прикольно. И пахнет он… тем самым терпким табаком и совсем немного смолистыми, бальзамическими цветами. Он на секунду сосредотачивает внимание на своем дыхании, чтобы как следует прочувствовать аромат. — Все, можем идти, — приглашает он, вернув школьный пиджак на его законное место. — Супер, — Флинс отлипает от стены и сканирует его взглядом. — Тебе идет. — С-спасибо… — Самому-то хоть нравится? Оророн поджимает губы. Нравится… Он бы такое с удовольствием носил, если бы за закупку одежды не отвечала бабушка. — Да. Очень хорошо в твою эстетику вписывается. Собеседник склоняет голову набок с многозначительной улыбкой. — Я могу это воспринимать как признание в том, что тебе нравится моя эстетика? — Наверное… — бурчит Оророн, пряча взгляд. Нет, ну а что?! Имеет он право считать людей крутыми без привязки к вот этому всему или нет?! Флинс просто очень стильный чувак, что он может поделать? Пока он мнется и тушуется, воюя с собственными оценочными суждениями, в их ламповой картине внезапно появляется новый персонаж. Невысокая женщина средних лет переваливается с одной пухлой ноги на другую чуть дальше по тротуару, держа за руку дитятку детсадовского возраста. — Бля-я… — напряженно выдыхает Флинс, заметив ее. Его спина сама собой распрямляется, стоит женщине подойти ближе. — Че не на учебе? — ядовито спрашивает незнакомка, вскинув на него обвисшее лицо. — Тя ебет, старая? — огрызается Флинс. За это он получает крепкий, звонкий подзатыльник. Оророн даже вздрагивает от того, насколько бесцеремонно женщина его ударила: без ярости или нервов, а скорее выученно и рефлекторно. Так, будто этот жест для нее такой обыденный, как чистка зубов по утрам. Флинс же не реагирует. Бычок в его зубах мелко вздрагивает, а челка падает на глаза, но руки все так же остаются заткнутыми в карманы. — За языком следи. Домой седня придешь или опять блядовать где будешь? — Я подумаю. — Значит, блядовать, — женщина пренебрежительно фыркает, а затем отталкивает собеседника от двери и таким же развалистым шагом скрывается в подъезде. — Все, пойдем, — безэмоционально зовет Флинс. — Это твоя мать была? — ошарашенным полушепотом уточняет Оророн. — Угу. — Она часто тебя так?.. — Ты о чем? А, это, — собеседник фыркает, потирая затылок. — Бывает. Забей хуй. — Выглядело больно. — Да я привыкший, — он отмахивается, поправляя воротник своего худи. Взгляд на его тонкую шею навевает воспоминания… — Погоди… — сам того не осознавая, Оророн подступает ближе, чтобы заглянуть ему в лицо. — В тот раз, когда ты мне фотку с шеей скидывал… Это не засосы были? — Да там… Батя по белке придушил малясь. Ниче, не первый раз. Давай просто… — За что? — он дергает собеседника за рукав худи то ли истерично, то ли агрессивно, вытряхивая ответы. — Блять, ну… Ну влез между ними с мамкой, чтоб он ее, нахуй, не убил, с кем не бывает, — тот переминается с ноги на ногу, отчаянно вертит головой, чтобы спрятаться от необходимости держать зрительный контакт. — Да че ты глаза пузыришь?! Он пытается вырваться из чужой хватки, но Оророн не отпускает. Вопреки всем предрассудком, он сжимает ладонь собеседника своей. Это заставляет Флинса секундно замереть, а затем слегка осесть, шлепнув себя по лицу второй рукой. — Нет, все. Я так не могу, — бурчит он едва различимо. — Ты «Блейзуху» пробовал когда-нибудь? — спрашивает он уже громче, будто перекрикивая собственные мысли. — Нет… — Сегодня попробуешь, — бескомпромиссно сообщает Флинс, прежде чем впиться в его ладонь сильнее и потянуть вглубь двора.

…

Во дворе они нашли какой-то древний подвальный магазинчик — не супермаркет, а такой, советского образца еще, где товар с полки продавец сам подает. Флинс объяснил, что там работает старшая сестра его одноклассницы, а потому он там затаривает сиги и алкашку. В принципе, это и случилось: с безразличным лицом продавщица пробила им полтора литра «Блейзера», две пачки кофейного «Ричмонда» и еще немного хавчика вдогонку. А потом они пошли на крышу. До нее тоже оказалось недалеко — пару поворотов по дремлющим дворам, и вот они у цели, возле широченных типовых многоэтажек, выросших посреди низеньких хрущевочек, как борщевик на пустыре. — Дай угадаю, тут нам тоже нельзя быть? — усмехается Оророн, пока они выходят из изрисованного маркером лифта на семнадцатом этаже. — Что не запрещено, то разрешено. Анархия — мать всего живого, — со знанием дела констатирует Флинс. Этим словам вторит неосмотрительно громкий стук металлической решетки, скрывающей за собой лестницу. — Но лучше, чтоб никто не спалил, конечно, — он цокает языком с явной иронией. — Если анархия — мать, то обезьянник — отец, получается. — А дед — ПНД, да-да. — А дети кто? — Не знаю. Их давно всех пересажали уже за свастики в сохраненках. Оророн воркующе смеется себе под нос. Последняя дверь между тем растворяется: в лицо тут же бьет поток холодного ветра, последние лучики солнца на глазах сбегают из-под ног, оставляя крышу остывать перед неизбежной ночью. Флинс поворачивается к нему, раскинув руки в стороны и широко улыбаясь. Ветер трепыхает его волосы, сдувает пару лепестков астры, которые уносит куда-то вниз. — И снова: добро пожаловать! — Спасибо, — улыбается Оророн, осматриваясь. Тут действительно холоднее — щеки мгновенно начинает покалывать. Зато свитер оказался на удивление теплым и мягким. — Это твой третий дом? — Первый, — поправляет Флинс, ухмыльнувшись. Логично… Если бы родители с Оророном вели себя так же, как с Флинсом, он бы, наверное, все ближайшие к дому нычки тоже выучил. Собеседник между тем делает небольшой круг по своим владениям и пристраивается у бортика, опершись на него спиной. Оророн следует его примеру. К тому времени, как он устраивается поудобнее у холодного бруска бетона, Флинс уже принялся извлекать из сумки весь их навар. — А меня за пони гасил, — Оророн не может не посмеяться, изучая взглядом значковый обвес спутника. А обвес тут, надо сказать, солидный: и те же пони, и аниме, и игрушки всякие, и даже по «ВАХе» что-то имеется. Короче, набор заядлого гика, в котором каждый найдет причину настучать по роже за вкусы. — Гасит Рэрити Эпплджек, а я так, слегка на вшивость проверил, — ухмыляется Флинс, доставая последнюю пачку из сумки. — Ты чего из этого хочешь? — Да я завтракал. — Уверен? На голодный желудок синячить — дело гиблое. — Как скажешь… — вздыхает Оророн, хватая первую попавшуюся упаковку сухариков. Как-то просто он согласился пить, если честно… Но а когда у него еще будет возможность попробовать, чтоб бабушка не застукала? Так что пусть будет сегодня, почему нет. Он хотел оторваться от привычного и сделать что-то рисковое — он это делает. Бухает на крыше с незнакомым человеком. Хотя незнакомым ли? Пачка громко шуршит и открывается, выпуская в воздух между ними сочный беконный душок. Живот Флинса отзывается на это нечеловечески громким урчанием. Оророн вскидывает на него сконфуженный взгляд. — Ты когда ел последний раз?.. — Вчера вечером, а что? Нет, стой… Вчера днем. Хотя… Нет, вчера утром скорее. А что? — собеседник бесцеремонно запускает пальцы в его пачку и закидывает целую горсть сухариков в рот. — Почему?.. — Да мне впадлу что-то готовить было, — отмахивается Флинс, вгрызаясь в сосиску в тесте. — А родители, что, не готовят? — На меня — нет. Оророн хмурится, катая на языке размокший сухарик. Он и не помнит, когда последний раз было такое, что он ходил голодный. Бабушка всегда убеждается, чтобы он хоть что-то да ел… И как будто бы с каждой такой фразой, произнесенной с незамысловатым пофигизмом, ему все больше становится жаль человека перед собой. Уж Оророну ли не знать, каково это — чувствовать себя никому не нужным. — И давно ты так живешь? — Имен-ло тшак? — мямлит собеседник, борющийся с бутылкой зубами. — Ш клашша шедьмо… — он сплевывает крышку в сторону, и она отправляется кататься по полу с тихим стуком еще пару секунд, — …го. — А до этого? — Ты точно хочешь об этом говорить? — Флинс слегка морщится, искажая губы в пренебрежительной гримасе. — Щас же опять настроение по пизде пойдет. Внезапно для самого себя, Оророн кивает с такой уверенностью, какой не испытывал, наверное, никогда в жизни. — Я приехал сюда, чтобы тебя узнать. А тебе не хватает того, кто тебя выслушает. Думаю, у нас с тобой тут идеальная совместимость. — А ты кто по гороскопу? — Весы. — Ту бэд, — Флинс саркастично ухмыляется. — Я скорп. А это значит, что совместимость у нас, наоборот, хуита. — Так вот, почему ты такой… — Гандон? — перебивает он, посмеиваясь. — Андерстендабл, у скорпионов так себе репутация. — Я хотел сказать «загадочный», — поправляет Оророн мягко. — То ли ебанутый, то ли сказочный, да? — Флинс хмыкает и прикрывает глаза, делая несколько больших глотков из бутылки, прежде чем протянуть ее компаньону. — Ладно… Оно, ну… более-менее всегда так было. Но тогда, когда мои младшие появились, родители окончательно на меня болт положили. С тех пор либо сам себя обеспечиваю, либо хожу голодный и голый. — Мне жаль… — вздыхает Оророн опустошенно. Является ли это оправданием дерьмовому поведению? Как знать. Если бы у него словарный запас побольше был, он бы обязательно сказал что-то обнадеживающее и попытался выразить вслух то, насколько он сочувствует, но… все, что у него есть — это сосущая воронка в груди, ноющая и кровоточащая. — Да не надо. У этого свои перки есть. Например, мозги они мне не трахают за то, что курю в комнате. Или когда пьяный домой прихожу. В общем, не жалуюсь. Ничего не остается, кроме как нервно прикусить губы. Эти речи напоминают Оророну о том, насколько он сам одинокий и жалкий по жизни, пробуждают все те эмоции, что он испытывал, пока они были порознь. Вот эта вот пустота, когда не видишь своего прошлого или будущего… та самая, которую хочется забить вглубь забвением. Он подносит бутылку к губам обеими руками. Изнутри слышится тихое хоровое шипение газов. Флинс ухмыляется, наблюдая за этим. Ну… Поехали. Он делает небольшой глоток. Хм?.. А ведь не так плохо, как он ожидал. Совсем не так плохо! Осмелев, он делает еще несколько глотков. — Ну, ну, присосался… Тебя ж щас развезет! — смеется Флинс. Жидкость на вкус приторная, химозно-вишневая, с терпкой кислинкой послевкусия. Как неплохой такой вишневый сок, только газированный. Если б Оророн не знал, что там внутри есть алкоголь, он бы просто заглотнул ее, как обычную газировку — «Фреш бар» какой-нибудь. Это играет с ним злую шутку: спустя еще парочку глотков едкий ком газа и желчи начинает бурлить в глубине пищевода, грозясь вот-вот излиться наружу. — С почином, — поздравляет собеседник, глядя на то, как он жмурится и закрывает рот руками, пытаясь подавить позыв. — Спаси… — Оророн не заканчивает слово. Вместо последнего слога получается неловко-громкая отрыжка, которую он спешит спрятать за воротником, — …бо. Извини. — «Блейзер» такой «Блейзер», — Флинс пожимает плечами, а затем рыгает сам — громче и демонстративнее. — Шо есесно, то не сверхъесесно. Оророн криво улыбается, передавая бутылку назад. — И что, когда оно, ну… — Въебет? Через минут пятнадцать должно. Можешь еще пыхнуть, чтоб быстрее взяло. Он мнется. Как будто бы и так уже переступил все границы дозволенного сегодня… А хуже всего то, что ему хочется продолжить их переступать. — Да дава-ай, — Флинс достает из кармана новенькую пачку. — Я че, просто так на «Ричмонд» раскошелился, что ли? Все ради того, чтобы у тебя отпадный первый опыт был, — не дожидаясь согласия, он вкладывает сигарету в чужие руки. Оророн смотрит на нее, как на какой-то магический артефакт. А на Флинса — как на волшебника, когда он одним мастерским движением пальца извлекает из зажигалки огонек и поджигает свою. Затем приходит очередь Оророна, но… он жалкий маггл. Он ни разу в жизни не пользовался зажигалкой с «колесиком». Он пробует и пробует, но палец просто соскальзывает, а со временем и вовсе начинает неприятно жечь от количества попыток. — Ты чего, не умеешь зажигалкой пользоваться? — умиленно хихикает собеседник. — У нас электроподжиг дома, — мямлит Оророн, немного смущенный. — Так, понятно… Иди сюда, — Флинс манит его ладонью. И Оророн слушается. То ли его начало постепенно развозить, то ли он совсем породнился со своей новоявленной матерью-анархией… но он позволяет спутнику осторожно приобнять себя за шею и подтянуть ближе, чтобы поджечь его сигарету от собственной, словно бенгальский огонь. Вот он снова… этот трепет в груди. Начинает шевелиться прямо сейчас, пока он смотрит на то, как расцветают блики в медовых глазах напротив. Такие живые, танцующие вместе с прядями на лице и лепестками лилового цветка в волосах… Этот человек такой противоречивый… Носит на себе одновременно руки самого синего льда и глаза самого теплого лучика солнца. — Так ты вдохнешь или как? — Флинс ухмыляется, указывая взглядом на сигарету. Т-точно… Он опять засмотрелся. Оророн неуклюже отстраняется, дергая плечами, чтобы отогнать от себя неловкость, а затем послушно вдыхает. Э… Э? А че произойти-то должно?.. — Ой! Аха-хах! Какой же ты котеночек, я не могу! — заливается Флинс, наблюдая за его потугами. — А что я не так делаю-то? — недоумевает Оророн, вертя наполовину истлевшую сигарету между пальцами. — Так ты ее в щеки куришь, глупыш! — А как надо?.. — В легкие. — У меня, — он делает еще одну затяжку, которая тут же вырывается изо рта пышным клубом, — не получается. — Так, ясно… Сейчас вдохни и задержи в щеках, вот так, да… Теперь вдыхай через нос, как если бы вздохнуть пытался. О, о-о-о, пошла родимая! Хорош! Так и есть ведь, и правда «пошла»… Только не «родимая» нихрена. Дым колет изнутри, как целый выводок беспокойных ос, легкие чешутся, умоляя избавить их от ядовитого газа. И Оророн не выдерживает: ссутулившись, он заходится приступом лающего кашля, разносящегося по округе взрывным эхо. — Тихо, тихо… Ща попустит, дай ему минутку… — успокаивает компаньон. Будто послушавшись его наставления, зуд начинает постепенно отступать. Еще пару мгновений Оророн не чувствует ровным счетом ничего, а затем… — Ох… Обалдеть… — Круто, да? — Нереально… — Оророн оседает ниже, будто тая. Все тело постепенно расслабляется, голову заполоняет блаженное онемение. Кажется, боковое зрение начинает плавать и качаться, словно растаял не только он, но и вся реальность вместе с ним: дом, небо, лицо Флинса — все поплыло и потекло по холсту реальности жидкой акварелью. — Эх, завидую, — компаньон цокает языком, глядя на него с такой нежностью, с какой родители смотрят за первыми шагами своих детей. — Меня уже давно так не вставляет. — Тебе тоже стоит попробовать пожить с моей бабушкой. Чтоб было из-за чего сдерживаться, — с усмешкой подмечает Оророн. — Кстати, вот ты все время про бабушку говоришь… А предки твои где? — Хрен их знает, — он пожимает плечами, вновь прикладываясь к бутылке. — Бабуля говорит, отец где-то в Беларуси бизнес мутит. Мать… Понятия не имею, не звонила давно. — Вот как… — Пока они не развелись, еще кое-как было нормально… А потом все. Когда мне восемь было, батя меня впихнул бабуле на воспитание и умотал куда глаза глядят. С тех пор так и живем. — Хей… — Флинс осторожненько пихает его плечом. — Мне жаль. — Да ладно, мне грех жаловаться. Уж тебя-то посильнее жизнь помотала. — Это, вроде как, не соревнование, — он горько усмехается, а затем добавляет уже тише: — Хотя иногда создается впечатление, что эта жизнь дана, чтобы ее, нахуй, заспидраннить. — Ты это о чем? — настораживается Оророн. — Да… Так, — опустошенно отзывается Флинс, меняя позицию. Теперь он стоит на коленях, положив голову и руки на выступ и глядя куда-то вдаль, как будто бы прямиком за горизонт. — Флинс, — голова Оророна показывается из-за бетона вслед за ним, брови допытывающе хмурятся. — Ладно, ладно… — смеется тот гортанно. — Просто… иногда, знаешь, ну, — он кивает на пропасть под ними, — думаю о том, как бы ощущалось упасть отсюда. От взгляда вниз становится дурно. Землю под ними почти не видно — лишь кроны осенних деревьев, пожаром лижущие основание дома. Основание дома, резким обрывом уводящее внимание вниз — мимо скукоженных в перспективе окошек, превратившихся в тоненькие полосы, мимо балконов с выставленными на них велосипедами и цветочными горшками, мимо десятков маленьких чужих жизней, которые значат настолько же мало, насколько их и собственные. Как больно было бы умереть именно так?.. — Ты же… шутишь, да? — осторожно спрашивает Оророн. — Конечно. Не бери в голову, — устало усмехается Флинс. Сам того не осознавая, Оророн начинает вновь кусать ногти. От мыслей его отвлекает робкое касание до плеча. — Ты ногти грызешь? — А? Ой… — он одергивает себя, слегка смущаясь. — Да… Периодически. Даже не знаю, что делать с этим. — Я знаю, — Флинс принимается рыться в сумке. Уже через пару секунд он извлекает оттуда малюсенькую бутылочку лака, которую трясет между пальцами. — Если красоту наведем, может, и жрать их будет жалко. Ну-ка, давай сюда руку. Оророн послушно выставляет ладонь с растопыренными пальцами вперед, чтобы собеседник мог присесть на корточки и начать колдовать над ней со своей кистью. — Ай, бля, не видно нихера… — ворчит он, щурясь и наклоняя голову под разными углами. — Лан, по панку, похуй. Ща будет все. Искренне приятно наблюдать за тем, с каким усердием Флинс совершает мазок за мазком. Его холодные кончики пальцев при этом бережно придерживают чужие, слегка массируя в процессе. Черт… Какой все-таки красивый. Слишком красивый. Его образ немного размазывается на краях под действием алкоголя, его табачный запах уже почти не отличить от собственного. Периодически он отвлекается, чтобы еще немного отпить из бутылки, и в такие моменты Оророн позволяет себе просто перевести взгляд на небо. Туда, где уже распускаются астры созвездий. Туда, куда отправляются те, кого рядом больше нет. — У тебя руки красивые… — бубнит компаньон отвлеченно. — Если грызть ногти перестанешь, будут вообще модельные. Ох… Он сказал это совсем расслабленно, будто констатируя факт. А у Оророна уже сердце в груди понеслось галопом: застучало в ушах, разогрело кровь в жилах, ухудшило и без того сводящее с ума головокружение. Обнадеживающие звезды, баюкающий сумрак, теплый мед в глазах… Все это в моменте смешивается до уровня ощущения, живого воспоминания, запечатленного кем-то когда-то давно на пленку. Оророн чувствует себя так, будто может уловить вкус его голоса и запах мягкости его касаний, будто стал посетителем в чьем-то чужом, неземном сне. Мальчик-искусство… — Все, мы закончи… — Флинс вскидывает голову и тут же замирает, оторопевший, — …ли… Ох, котеночек, ну не смотри на меня так… Зачем ты это делаешь, а? — Как я на тебя смотрю? — усмехается Оророн ласково. — Черт тебя возьми, ты!.. — собеседник вскидывает напряженные руки, словно ему физически тяжело удержать себя от того, чтобы коснуться. — Ты такой миленький, Боже правый… Прости, я нажрался, но ты!.. Ты такой миленький… Щеки сами собой загораются румянцем, как бы Оророну ни хотелось этого избежать. — Нет-нет-нет, ну зачем?! — полусмеется Флинс, поднеся руку к его лицу, чтобы в следующую секунду заставить себя ее отдернуть. — Ты только хуже делаешь, ну солнышко… Ха… Да если б Оророн мог это контролировать! Весь его организм действует вопреки тому, что хочет делать разум. Он хочет попросить не называть его котеночком, но язык не слушается. Он хочет успокоить свое дыхание, но оно сбивается лишь сильнее. Он хочет прекратить смотреть в глаза напротив, но вместо этого с каждой секундой находит их все более и более притягательными. — Я… прости, что я не признался тебе раньше, я должен был, я знаю… — начинает тараторить Флинс сбивчиво. — Я хотел. Я очень хотел. Та ночь, когда манхву читали, помнишь, да? Я тогда себя чувствовал точно так же, как и сейчас. Мне было необходимо знать, есть ли у меня — меня настоящего — с тобой хоть какой-то шанс… И мне так страшно стало, когда ты сказал, что тебя отталкивает слэш. А потом ты меня спалил. И у меня весь мир рухнул перед глазами. Прости, что поссорил с другом, прости, что послал, я тогда так, так запаниковал… Мне очень жаль. Прости. Как на это реагировать?.. Все происходит слишком быстро. И слишком эмоционально, чтобы дать этому хоть какую-то трезвую оценку. В голове пульсирует единственная мысль: является она желанием успокоить или действительно тем, что он чувствует — Оророн не в состоянии определить. Он просто ласково улыбается. — Я не говорил, что отталкивает. — Ты сказал, что ты не думаешь, что тебе нравится. — Я тоже могу паниковать, знаешь ли, — признается он. — Ты меня тогда застиг врасплох этим своим предложением. Я просто искал объяснение тому, почему мне неловко. — Можно поцелую тебя? Пожалуйста, — просит Флинс жалобно, слегка подавшись вперед. Оророн уводит лицо. Можно ли?.. Он не уверен. Как будто бы это единственная черта, которую он не готов переступить сегодня. Ему еще многое предстоит обдумать, многое пережить… — Я не знаю, готов ли я… — Хотя бы в щечку. Не попробуешь — не узнаешь, да? — Лучше… давай начнем с обнимашек, ладно? — он разводит руки в стороны, подчеркивая важность этого компромисса. — Хорошо, — соглашается Флинс с натянутой улыбкой. А затем ныряет в объятия, утыкаясь в плечо Оророна лицом. Теперь можно как следует прочувствовать то, насколько послушные и шелковистые у него волосы. Оророн прикрывает глаза и опирается на его висок своим, купая кожу в этом ощущении. — Мне тоже было очень тяжело, когда мы ссорились, — полушепчет он. — Я буквально с ума сходил, когда тебя не было рядом. И поэтому мне было так плохо, когда ты во всем признался: появилось ощущение, что все то, что у нас было, было фальшивым. Мне тоже было ужасно страшно. — Прости… — собеседник сжимает его крепче, его костлявые руки мнут пиджак на спине. — Я поэтому и попросил тебя встретиться. Не хотелось, чтобы от меня остались только плохие воспоминания. — Я рад, что мы встретились. И что мы вот так поговорили. — Я тоже… — Флинс всхлипывает в его шею. Еще пару минут они не могут отлипнуть друг от друга. От Флинса пахнет прогорклой уязвимостью и землистым душком цветка за ухом. Оророн же… позволяет в кои-то веки не мучить себя и всех вокруг бесконечными душевными терзаниями. Успеется еще… Пока что ему тепло. Пока что ему мягко. Пока что он чувствует себя так, будто все так, как и должно быть. — Ох, сколько времени… — спохватывается Флинс наконец. — Ты на последнюю элку опоздаешь, если мы прямо сейчас не поедем. — Да… — вздыхает Оророн обреченно. — Только, — он многозначительно тюкает себя по уголку глаза, — ты все еще обещал сделать мне тушь. — Подводку, — поправляет Флинс с ласковым смешком.

…

Обратно на вокзал они ехали воткнув по наушнику в уши и положив головы друг другу на плечи. Пусть Оророн к этому моменту уже полностью протрезвел, он все равно не отказался от прощального объятия на перроне. А потом ехал до дома, мечтательно глядя на звезды и размышляя о том, смотрит ли на них Флинс тоже. Что ждет его дома — одному Богу известно: на дворе уже глубокая ночь, а планшет разрядился еще тогда, когда они сидели на крыше. Бабуля наверняка такой вынос мозгов устроит, у-у-у… Но Оророн уже морально подготовлен. Соврет просто, что в школе репетировали сценку к Хеллоуину. Ифа его прикроет, если что. По идее. Надо только домой дойти не свернув шею. Дорога от вокзала до его дома далека от премиальной: повсюду ухабы, выбоены, потрескавшийся асфальт… И темно — хоть глаз выколи. Последний раз, когда он тут ходил, еще хоть как-то фонари мигали, а сегодня что-то совсем сдулись. Поэтому приходится медленно идти пешком, как прибитому мешком, и смотреть исключительно под ноги. Внезапно на всю улицу разносится призывной свист. А за ним… — Ассо, малая! Сюда ходи, побазарим! …черт. Кровь мгновенно застывает в жилах. Оророн узнает этот сиплый бас. — Свищ, э! Да-да, ты! — не унимается бас. Взгляд мечется вбок — туда, где возле остановки сидят на кортах две темные фигуры в спортивках. О, блин… Да не, не-не-не-не-не! Ноги сами собой припускают вперед бегом, холодный ветер забирается под горлышко свитера, который Флинс разрешил оставить, чтобы Оророн не замерз по пути домой. — Э, да ты че?! Куда?! В этот раз речь вздрагивает на последней ноте, явно возвещая о том, что человек вскочил на ноги. Господи, нет!.. Нужно просто затеряться в дворах. Если он повернет налево у того пешеходника, там будет неплохая такая детская площадка, где можно будет сныкаться под горку и просто переждать. Одно не радует: свист становится все задорнее, будто люди за спиной воспринимают это как самую настоящую охоту, а звук их шагов тяжелеет, возвещая о сближении. Оророн пробежал всего несколько сотен метров, но он уже начал задыхаться: не столько от физической активности, сколько от подбирающегося к горлу страха. Благо, знакомый поворот уже маячит перед глазами. Еще совсем немного, и!.. Предательская дыра в тротуаре попадается ему в самый неудачный момент. Оророн только и успевает, что пискнуть и выставить вперед руки. Астра, которую он все это время предусмотрительно придерживал в волосах, улетает куда-то в кусты. Трение об асфальт обжигает ладони, локти звенят, ударившиеся в землю. Слава богу, хотя бы лицо осталось целым… Только надолго ли? Перевернувшись на спину, он обнаруживает над собой две запыхавшиеся свиные морды, глядящие сверху-вниз с животным азартом. — Алебля! Че, эцсамое, русского языка не понимаешь, западло попиздеть было, а, малая? — Слышь, — второй гопник двигает товарища локтем, — а это разве не эта? — Че? — Ну эта… Эта, которая, типа, тогда. Педовка которая. Мужик щурится. А затем гаркает на всю улицу бурлящим, задорным смехом. — Ха-ха! Реально! Эта самая, э, Аленка, внатуре! — Ты смари, петушара какой, — гопарь присаживается на кортаны и бесцеремонно стискивает пальцы на лице Оророна. — Смари че с гуслями у него! — Ваще на, я аж сразу не признал! Че, Аленка, с работы идешь? С какой, нафиг, работы… У Оророна не выходит связать и пары слов для ответа. Он только и может, что панически бегать глазенками с одного мужика на другого в немом отчаянии. — Походу язык седня натерла, говорить не может, — делает вывод гопарь, прежде чем уже привычно, по-хозяйски стянуть с его плеч портфель и начать копошиться в его внутренностях. — Че, опять голяк, что ли? — За идею работаешь, а, Аленка? — мужик недобро, пренебрежительно щурится. — Знаешь, я тя на первый раз пожалел. Но чета ты зачастил. Мне на районе петушары не нужны, понимаешь, че базарю? — Д-да, извините… — мямлит Оророн сбивчиво. — Я сейчас уйду, простите, пожалуйста… — Ты че, ассо, гонишь, э? Ты уже один раз ушел. Я, бля, че, мусор, епт, два раза подряд тя с намеком отпускать? — Да он тугой, бля буду! — ржет второй. — Нахуй че беседы с ним разводить, все равно зубы в профессии жмут! — Да внатуре походу жмут. Ассо, ептабля, Аленка, у тя там штукатурка потекла, дай-ка подправлю! Оророн не успевает расшифровать их речь, чтобы хотя бы подготовиться к тому, что за ней последует. А за ней следует… крепкий пинок в бок. Он скручивается, давясь собственным языком, из глаз тут же потоком начинают хлестать слезы. — Ща объясним доходчиво, епт! Шоколадкой станешь, а, Аленка?!

…

Тихонько щелкает в замке ключ, повернутый дрожащими руками. Кровь падает на выставленную вперед ладонь — она так и не прекратила хлестать с того самого момента, как гопники разбили ему нос. Стертые об землю локти глухо ноют, прямо как и бок, в который пнули. В руках планшет с растрескавшимся экраном — Оророн даже не уверен, что он будет работать теперь. Хотя, наверное, он еще легко отделался — быдланы отстали от него спустя всего пару ударов, когда сверху по улице коротко взвизгнула полицейская сирена. Но урон уже был нанесен: Оророн не мог перестать плакать всю дорогу домой. А сейчас еще и разнос от бабки придется терпеть… — Вот ты где! — визжит та с порога вместо приветствия. — Ты почему трубки не брал?! — Ба, я… — Батюшки святы! — старушка зажимает рот руками. Ее глаза расширяются в ужасе. Уместная реакция, наверное… Оророн свое лицо еще не видел, но может справедливо предположить, что выглядит оно, мягко говоря, не самым свежим. — Это что такое?! Это что такое, я тебя спрашиваю?! Ты время видел?! Я полицию вызвала тебя искать! — Ба, не ори… Но бабуля не успокаивается. Она подскакивает к нему вплотную и тянет за одежду и конечности, изучая. — С кем ты подрался опять?! Что у тебя на лице?! Сажа?! — Ба… — А это откуда?! — она дергает за свитер, а затем на секунду замолкает, принюхиваясь. — Ты что, пьяный?! — Я не- — Нет, я не выдержу этого больше! О-ох! — театрально вскинув ладонь ко лбу, бабуля медленно сползает по стенке на тумбочку для обуви. Ее плечи мелко подрагивают в попытках бороться с позывами заплакать. Оророн не уверен в том, что должен делать. С одной стороны, ему искренне стыдно, что заставил ее волноваться, а с другой… Черт возьми, это он стоит посреди коридора весь в крови! Почему он должен кого-то успокаивать?! Когда он кладет кончики пальцев на ее руку в попытке хоть как-то сгладить ситуацию, старушка резко вздергивает лицо, заставляя его на мгновение оцепенеть. Наверное, Оророн еще ни разу в жизни не видел ни на ком настолько желчной, густой, концентрированной обиды. — Ты где был? — спрашивает она уже тише, процеживая сквозь зубы каждое слово. — С другом сценку в школе р-репетировали… — С Ифой? — Д-да… — Понятно, — отвечает бабуля резко и холодно, а затем отворачивает лицо. — Иди в душ. От тебя несет, как от бутылки. И Оророн идет — поверженно и жалко. Так, будто всего час назад не пребывал в состоянии воздушной эйфории. Хотя, может быть, он все-таки не был трезвым все это время, и вся та реальность, в которой он существовал, была не более чем розыгрышем белой горячки? Похоже на то. Потому что уже в душе к нему вернулись гадкие мысли: про то, какая жизнь отвратительная, про то, каким виноватым он чувствует себя перед бабушкой, но одновременно и до чертиков злым. Ничего, утро вечера мудренее, наверное… Может быть, утром бабуля достаточно отойдет, чтобы с ней можно было обсудить эту ситуацию. Он смыл с себя кровь и потекшую по лицу подводку. Попил воды из-под крана, чтобы перестало жечь в горле после слез и алкоголя. Переоделся в пижаму. Был уже готов ложиться спать, когда… фигура бабушки вновь выросла в дверях — на этот раз не истеричная и отчаявшаяся, но строгая, непоколебимая, властная. — Возьми телефон. С тобой отец хочет поговорить, — приказывает она, протягивая ему свою миниатюрную кнопочную мобилку. — Э… — Оророн опешивает. Отец?.. Они не говорили уже минимум год. Оророн даже голоса его как следует не помнит — не то что лица. Недоброе ощущение поселяется во рту, скрипучее, как горсть песка. — Ну?! — бабушка настойчиво встряхивает рукой. — Да, с-сейчас, — рвано соглашается Оророн, принимая телефон из ее рук и прикладывая к уху. — Алло? — Але, — раздается в трубке резкий бас, — это ты? — Да, я, — полушепчет Оророн, возвращаясь на свою кровать. Бабушка предпочитает не участвовать в этих разборках. Она выходит из комнаты сразу же, как начинается разговор, а Оророн… почему-то теперь чувствует себя еще уязвимие. Он понятия не имеет, чего ожидать. А еще хуже то, что он не знает, что хотел бы сказать сам. — Че, где был? — Гулял… — Че? Че ты мямлишь, я не понимаю?! — Гулял, — отвечает Оророн уже громче, на вдохе. — Ясно. Почему бабке об этом не сказал? — Не хотелось… — Мне тоже много че не хочется, — фыркает бас на другом конце. — Например, мне не хочется, чтобы она мне звонила среди ночи зареванная, потому что ты невесть куда свинтил. Че, молодость в жопе играет или че у тебя? — Н-нет… — Да че ты как телка шепчешь! Нормально отвечай! — Извини, — коротко говорит Оророн, сжимая пижамные штаны между пальцами. С каждым новым словом желание плакать возвращается к нему все сильнее. — Если бы ты мне купил другой тариф на телефон, я бы смог ей позвонить и сообщить, где я. — А че, твой кончился? — Да. — Ну экономнее будь, бля! Я тебе трубу зачем купил?! Чтоб ты звонить мог! Если тебе не хватает, значит, рассчитывай лучше деньги. — Но- — Ты понял?! — Да… — всхлипывает Оророн поверженно. — Вот и все. И чтоб не было больше такого, что ты ее до истерики доводишь! Она женщина старая, а ты здоровенный лоб, ты о ней заботиться должен. Мужики это и делают: за-бо-тят-ся, тебе ясно?! — Да… — Ну замечательно. Все тогда, давай, мне завтра ра- — Погоди! А ты… ты когда приедешь в следующий раз?.. — Э… — бас на пару мгновений замолкает, оставляя после себя шлейф из статика. — В ноябре. Хотя нет, в декабре. Хотя… Бля, к новому году обсудим, ладно? У меня работы как навоза, я сейчас не могу. — Х-хорошо… — Оророн даже не уверен, уловил ли микрофон это слово — настолько слабо, жалко и болезно оно прозвучало на занемевших губах. — Отлично. Все, давай, — не дождавшись ответного прощания, отец сбрасывает звонок. — Пока, — только и может проблеять Оророн в пустоту. Он замирает безвольным бревном еще несколько секунд, не в силах хотя бы отнять истошно пищащую трубку от уха. Что он… должен был вынести из этого разговора?.. Так ли говорил с ним отец все прошлые разы? Кажется, нет, в детстве помягче было… Но детство было давно. А теперь… у него лимит один звонок в год. Который прошел таким вот образом. — Все, поговорил? — бабушка возвращается в комнату и жестом просит вернуть ей звонилку. — Да, — кивает Оророн, слушаясь. Грудная клетка вновь ощущается полой и холодной, даже сердцебиения, как будто бы, нет. Просто… кукольная болванка с пустым корпусом. — Замечательно. А теперь ложись спать, тебе завтра в школу. — П-погоди, — спохватывается он, шлепая по кровати вокруг себя ладонями, — а где планшет мой? — Забрала, — буднично отвечает старушка. — За что?.. — Не придуривайся, ты прекрасно понимаешь, за что. Я знаю, что ты мне наврал про Ифу, — каждый слог ритмично отчеканивается об ее зубы, будто воинственная трель об барабан. — Ты гулял с какой-то Кирой. Кто она? А?.. — П-подруга… — шепчет Оророн, совершенно опешивший от этого вопроса. Волосы на руках медленно встают дыбом, мурашки настороженно выбираются на всю поверхность кожи. Откуда она знает?.. — Вот оно что, — бабушка цокает языком, — ну тогда я должна тебе сказать, что мне не нравится то, как она на тебя влияет. С сегодняшнего дня я запрещаю тебе с ней общаться. — В-в смысле?! — В коромысле, — отрезает она твердо. — Все твои гаджеты я забрала у тебя. Получишь тогда, когда за ум возьмешься. Леденящий ужас пробирается в каждую клеточку тела: холодит от крови до костного мозга, пульсирует в висках, наполняет хрустальным звоном уши. Сейчас Оророн понимает, что планшета и правда нет рядом. Но он же!.. Он же обещал написать Флинсу, когда вернется! Страшно подумать, что с ним будет, если Оророн сейчас исчезнет! У них же только-только что-то начало получаться! — Н-нет! — он вскакивает с кровати, будто его подтолкнул какой-то невидимый импульс. — Да. Все, ложись спа- — Нет! Ты не можешь! — Могу! — она повышает голос. — Как твоя бабушка, я имею право контролировать твой круг общения! И я не хочу, чтобы ты общался со всякими вертихвостками! — Это мне решать! — Ты дорешался уже, негораздок, посмотри на себя! На учебу не ходишь, бельмы наливаешь, буянишь, смолишь! — ее крик слегка срывается и становится хриплее. — Нет, я мириться больше не буду с этим! Если ты хочешь жить в моем доме, ты будешь жить по моим правилам! — Хорошо! Ладно! — кричит Оророн в ответ, отталкивая ее по пути в коридор. — Тогда я не буду с тобой жить! — Ну и куда ты собрался?! — Туда, где мне будут рады! — Кто тебе будет рад больше, чем я, а?! Кто тебя кормил все эти годы, одевал, кров давал?! Может, родители?! Или потаскуха эта твоя?! — Да заебала ты меня уже! Я ничего и никогда от тебя не прошу, кроме того, чтобы ты меня в покое оставила! А ты все лезешь, лезешь, лезешь! Только и делаешь, что мозги мне трахаешь! Я тебя, блять, ненавижу! С этими словами он громко захлопывает за собой входную дверь. Кажется, бабушка выскочила за ним на лестничную клетку, что-то кричала вслед — может быть, раздосадованное, может быть, жалобное… Оророн уже не слышал. Он просто кубарем скатился вниз по лестнице и вылетел на улицу. А потом бежал, бежал, бежал… Куда-то вперед. Прямо в пижаме и без обуви: сентябрьский ветер отвешивал пощечины, стопы жгло влажным асфальтом… А он просто бежал. Зачем и куда — неизвестно. Просто куда-то подальше от той жизни, о которой никогда не просил, но которую был вынужден проживать год за годом. Сердце отбойным молотком долбило в груди, мысли жрали мозг опарышами, слезы застилали поле зрения. Оророн смог остановиться только тогда, когда пересек минимум пару дворов. Мрак керосином заливает глаза, опавшие листья липнут к пяткам. Лишь сейчас он достаточно приходит в себя, чтобы задать себе вопрос: а куда он, действительно, пойдет? Обратно к «потаскухе своей» он, естественно, не поедет. Домой тоже не вернется — это было бы просто унизительно после того, что произошло. Хотя какой это дом? После того, что произошло сегодня, язык не повернется это место так назвать… На улице ночевать он банально замерзнет. Получается… у него остался только один вариант. Всхлипнув, он плетется вперед — к просвету между многоэтажками. Ифа живет на соседней улице, за их школой. Будет ли он рад видеть Оророна?.. Как знать. Может быть, он был тем, кто рассказал бабуле о Кире, но… искренне не хочется в это верить. Не может быть такого, чтобы одна ссора свела на нет их многолетнюю дружбу. По крайней мере, Оророн бы Ифу не сдал, если бы он что-то подобное сделал. И вот… чем дольше он об этом думает, тем паршивее на душе становится. Ифа ведь просто помочь пытался, а он на него высрался ни за что ни про что. А все почему? Потому что он, дебил, влюбился в человека, которого даже не существует! К тому моменту, как он доходит до дома одноклассника, Оророн снова плачет. Уже не столько от обиды, сколько от злости на себя самого: он ничего в этой жизни, блин, не может сделать правильно. Не может учиться как следует, не может дружить, не может быть примерным внуком и сыном… И даже отличить ложь от правды он не может. Он жалок и безнадежен. И будет справедливо, если мир отвернется от него — он это заслужил. Замерзший кулак змейкой проползает между прутьями решетки на первом этаже, чтобы постучать в окно — именно там находится спальня Ифы. Оророн делает это почти нехотя, полностью раздавленный и униженный своим положением. Даже стук получается не стуком, а мягким поглаживанием по стеклу, едва создающим звук. Если Ифа не услышит… что ж, такая судьба. Однако этого уже оказывается достаточно, чтобы квартира мгновенно отозвалась: за окном раздается удивленное короткое курлыканье, а затем писклявое «Бро! Бро!» в исполнении Какуку — домашнего какаду Ифы. Уже через несколько секунд растрепанная макушка друга появляется в форточке, сканирующая улицу взволнованным взглядом. — Ифа, — зовет Оророн слабым, прерывающимся от всхлипов голосом. — Ифа! Ифа! — повторюшничает попугай, пока Ифа на него не шикает, приложив палец к губам. — Ифа… П-прости меня, пожалуйста… Я такой дебил, я- — Подожди, я сейчас за тобой выйду, — перебивает тот, а затем срывается с места. Совсем скоро дверь подъезда приглашающе отворяется. Ифа кивком приглашает его внутрь, заводит в квартиру, потом в свою комнату… А следом, еще до того, как Оророн успевает хоть что-то сказать, набрасывается на него с объятиями, крепко обвив руки вокруг его холодных плеч. — Господи, я так рад, что ты в порядке! — полушепчет Ифа, прижимая его к себе без капли стеснения. — Твоя бабушка сегодня звонила, говорила, что ты пропал. Я так волновался! — Т-ты… не злишься на меня? — За что? — Ифа… На этом моменте Оророна вновь прорывает. В организме уже почти не осталось воды для слез, а потому он просто насухую надрывисто всхлипывает, впиваясь в пижаму друга пальцами, как в выступ в скале, с которой вот-вот сорвется. — Хей, хей, бро… Ты дрожишь весь. Может, чаю тебе сделать? — Прости меня, пожалуйста, что я на тебя наговнился… Если ты хочешь перестать со мной общаться- — Все хорошо! — Ифа отстраняет его от себя, лучезарно улыбаясь, пусть это последнее, чего Оророн от него ожидает. — Чтоб мы с тобой, да из-за простой ссоры перестали общаться?! Да глаз мне на жопу натянуть и моргать заставить за такое! — Бро! Бро! Бро! Бро! — Какуку танцует на своей жердочке, скандируя это слово вновь и вновь, будто исполняет кричалку во имя их вечной дружбы. — Чш-ш-ш! — шипит на него одноклассник. — Какуку, ты родителей разбудишь! — Ифа… — только и может в который раз проскулить Оророн, наполовину смеющийся от облегчения и все еще хватающийся за эти объятия, будто это первое тепло в жизни, которое он получает. — Спасибо… — Да не за что! Давай, залазь под одеялко, грейся. Я тебе сейчас чаю принесу, расскажешь все. Это Оророн и делает: все еще немного неловко и смущаясь присаживается на чужую кровать и накидывает на плечи плед. Выглядит, наверное, потешно: как всратое, облезлое чучело лисы с потерянным взглядом и тупорылой улыбкой на все лицо. Пока сидел, обнаружил, что протер носки до здоровенных дыр на пятках, кстати… Жалко. Кекные носки были. С Теребонькой. Девчонки на двадцать третье дарили. — Ну, вещай, — командует Ифа, приземлившись рядом и сунув ему кружку в руки. В собственных держит Какуку — чтоб сильно не шумел. Птица очаровательно вертит из стороны в сторону пышной головкой, ожидая начала рассказа. Ох… с чего бы начать?.. За последние сутки он столько опытов новых набрался, сколько за всю сознательную жизнь не было. Наверное, порядок тут не важен. Важно то, что рядом человек, который не осудит и не отвернется от него. — Ну, я… С бабушкой посрался. Очень сильно. Кстати, не говори своим родителям, что я тут, пожалуйста… — Почему? — Ифа удивленно округляет глаза. — Потому что они меня ей сдадут. А я не уверен, что готов идти домой… пока что. — А чего так? — Ну, — Оророн неловко усмехается сам себе под нос, — она у меня инет отобрала. Насовсем. Потому что пьяный домой пришел. — Че-е, реально?! — вот оно. На лице Ифы появляется его типичная хулиганская ухмылочка, какую обычно исполняют синяки у «Пятеры», которым в прошлый раз мелочи из жалости отсыпал. Только в этот раз друг спешит от нее избавиться — пару раз хлопает себя по щекам, прочищает горло, хмурится, примеряя личину умудренного школьного психолога. — Прости. Продолжай. Оророн мягко улыбается. Сегодня его эта реакция ничуть не бесит — наоборот, он искренне по ней соскучился за то недолгое время, что они не общались. — Во-от… Еще в школе меня не было. Потому что в другой город ездил. К… Кире. — Да ладно?.. И что она, как, сасная?! Из горла вырывается нервный, хриплый смех. Да… Сасная. Очень. — Как тебе сказать… Ты прав, оказалось. Вот теперь на все сто. — В чем? — Это парень. Кирилл зовут. По тому, как Ифа набирает воздуха в грудь и куксит лицо, понятно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не зайтись каскадом победных писков. Дурачок… Оророну сейчас самому ржать охота почему-то. Не ситуация, а полное «ничоси», вот уж правда. — Ну и… как погуляли? — потужно давит из себя Ифа. — Вроде бы, хорошо, — уклончиво отвечает Оророн, сортируя мысли в голове, что называется, в прямом эфире. — На кладбище были, там цветы у них цветут. На крыше посидели. Ногти вот, — усмехается он, показывая сделанную Флинсом работу. Какуку с интересом наклоняет голову набок, тоже разглядывая, а затем легонько бьется об ноготь клювом. — Пластик! — констатирует птица. — Нет, не пластик, — хихикает Ифа, а затем бесцеремонно хватает палец друга и сует его питомцу в лицо. — Какой это цвет? — Красный! — Нет, не красный. Посмотри получше. — М-м… — задумчиво воркует Какуку, переминаясь с лапки на лапку на его предплечии. — Черный! — Умничка, черный! Хорошая птичка, — одноклассник треплет попугая по перышкам на голове. Оророн растроганно улыбается. Он не первый раз видит процесс тренировки Какуку, но каждый раз поражается по новой. Вот уж никогда не подумал бы, что эта очаровательная птаха с несмышлеными глазками понимает больше, чем большинство собак. Он как-то даже сам Какуку выучил слову, правда, случайно: показал Ифе видик про «Майнкрафт — это моя жизнь, блять!», с которого малыш-Какуку так впечатлился, что еще пару недель истошно визжал «Майнкра-а-афт!» по утрам вместо приветствия. К сожалению, это слово довольно быстро забылось, когда они с Ифой перешли с «Майна» на «КСку». Зато теперь попугай любит слова «раш на б» и «по параше». — На, погладь его, чтоб полегче рассказывать было, — предлагает Ифа, вытягивая руку вперед. — А то ты все равно кислый какой-то. Че бузишь-то, если хорошо прошло? — Я… не уверен, — вздыхает Оророн, пробегая пальцами по пушистым розовым перышкам на шее животного. — Все-таки… она мне правда нравилась. Ну, он, вернее… — А зачем он врал об этом, кстати? — Долгая история. У него были на то причины. — Уважительные? — По-моему, да. — Ну и? В чем проблема тогда? — Он мне… поцеловаться предлагал, — признается Оророн, чувствуя, как щеки по обыкновению заливаются румянцем. — Ништяк! И че, ты поцеловался?! — задорно спрашивает Ифа. Попугай танцует, подхвативший его настрой. — Нет, конечно! Я ж не!.. Не… — Не?.. — он щурится, склоняя голову набок. — Не знаю я ничего! — выпаливает Оророн, падая на спину и закрывая лицо ближайшей доступной подушкой. — Окей, братик, давай вот как, — Ифа силой отбирает у него подушку и пересаживается в позу лотоса, положив ее под свои локти, — он тебе до сих пор нравится? А вот… и правда. Такой насыщенный вечер был, что у Оророна не было как следует возможности ответить себе на самый главный вопрос. Он хмурится. Рука сама собой оказывается у рта, зубы начинают колупать лак… Стоп, нет! Он же хотел перестать! К тому же, Флинс так старался, он не может просто содрать все в первый же день. Ифа ухмыляется, глядя на это: — Ну так? — Я не знаю. Он, вроде как, классный… Отличается от того, что в ВК было, но в жизни с ним, как будто бы, даже проще общаться. Только… я пьяный был. И у него такая ситуация в семье, ты б видел, в общем… Я не могу понять, было ли то, что я чувствовал к нему, настоящим, или мне просто было его жалко. — Ух ты… — выдыхает Ифа удивленно. — Я, наверное, впервые слышу, чтобы ты столько за раз говорил. — Не издевайся, а?! — Нет, я в хорошем смысле! Тебе почаще надо говорить то, что думаешь, у тебя на удивление занятные мысли. — Спасибо, наверное, — фыркает Оророн немного смущенно. — Да без б. А что до него… Что мешает поехать еще разочек и проверить? — Бабушка, — он обессиленно вздыхает. — Она меня ни за что на свете не пустит. — А ты ее хоть раз спрашивал? — Нет. Ифа растопыривает пальцы и намекающе вскидывает брови. Весь язык его тела сейчас кричит Оророну «Дуралей!» в оба уха. Из клювика Какуку вырывается звук, близкий то ли к журчанию ручейка, то ли к сдавленному хихиканью. Пожалуй, справедливо: в нынешнем положении ему впору менять имя на «Мда», а фамилию на «Рукалицо». Он цокает языком. — А что я ей скажу? «Я женился на мужике? А вдруг не женился, вдруг вышел замуж, тогда все хуже вдвойне?» — Боюсь, она не выкупит отсылку, — смеется друг. — Просто объясни ей, как есть: что есть человек, в которого ты влюблен и из-за которого немного упоролся. Бывает. Мне, вообще, родители, знаешь, что говорили? — Что? — Что матя сказала, что на первое свидание хочет в необычное место. Знаешь, куда батя ее повел? — Куда? — В морг, на вскрытие. Оророн едва не взрывается хохотом на всю комнату от этих новостей. Это ведь не так сильно отличается от их первого «свидания», если так подумать. — Видимо, рабочая схема, раз до сих пор вместе. — А я о чем! — Ифа ободряюще двигает его кулаком в плечо. — Короче, не парься, наши старики в молодости тоже с ума сходили тока так. Хотя бы попробовать до нее достучаться ты должен. — Пожалуй… — неопределенно вздыхает Оророн. — Остается ответить себе только на один вопрос: хочу ли я вообще потенциально встречаться с парнем? — За тебя это решение никто не примет, — Ифа пожимает плечами и тут же добавляет, заметив, как померк блеск в глазах друга: — Ну, типа, у вас похожие интересы. Вы, типа, братаны в первую очередь. Это, типа, как с лучшим другом встречаться, вам же по приколу только будет. Не придется играть в «Трагедию Белок» и «Пара-па», чтоб сконнектиться. По-моему, от этого одни плюсы! — Бро! Бро! — Какуку заходится своей любимой трелью. — Серьезно?.. — Оророн вскидывает на одноклассника допытывающе-жалобный взгляд. — А я че, несерьезный, что ли? Оророн предпочитает промолчать. Это воссоединение лучше не портить замечаниями в сторону чумачечей личности Ифы, тем более, что в этом и есть его шарм. Однако тот считывает намек и многозначительно прикусывает язык. — Ладно, не отвечай лучше. Короче, если собираешь мнения, я бы сказал, что ничего плохого в этом нет. Тем более, — он подмигивает, — фотки ж его были, которые ты показывал? — Да. — Ну вот. У него там пирсинг есть в языке, я слышал, с ним даже круче выгу-выгу, — его брови пару раз игриво подпрыгивают. — Да иди ты! Кончита, блин! — фырчит Оророн растроганно, прежде чем накинуться на друга с новой порцией обнимашек. Остаток ночи они провели болтая о том о сем и пытаясь побить рекорды друг друга в «Темпл ране». Так, как всегда делали до того, как Оророн начал закрываться в своей сычевальне. И это было самым лучшим чувством в мире: не ощущалась усталость, не было скуки, не было одиночества… В какой-то момент Оророну даже смешно стало от мысли, что он и правда верил, что может вот это испортить одним маленьким гормональным всплеском. Нет, лучше не повторять подобного, конечно… Но одно он усвоил точно: до тех пор, пока существует Ифа, его жизнь никогда не будет лишена тепла. Как говорится, отношения приходят и уходят, а братские узы заключаются на небесах. И они с Ифой самые настоящие братаны.

…

На следующее утро все же пришлось вернуться домой. Хотя… к этому моменту Оророн уже не был сильно против. Посиделка с Ифой буквально вдохнула в него жизнь, помогла расчистить тучи сомнений и обид над небом мыслей. Даже если бабушка сейчас решит вновь затеять скандал, он готов: сегодня он четко для себя решил, что попробует понять ее тоже. Все-таки это необходимо, если хочешь, чтобы тебя понимали в ответ. Он тихонечко стучится в дверь. Стоит перед ней, переминаясь с ноги на ногу — все еще в пижаме, как из дурки сбежавший, но хотя бы в заботливо одолженных Ифой тапочках. Спустя пару шаркающих шагов и позвякиваний ключа в двери, перед его глазами предстает лицо бабули: немного бледное и осунувшееся, словно покрытое тонким слоем засохшего гипса. Оно смотрит глазами полупустыми и влажными, будто залитыми молоком. Ох… Она как будто бы постарела еще на пару десятков лет за эту ночь. Так вот как на нее влияют их ссоры?.. — Ба… прости меня, пожалуйста. Я вспылил. Я не должен был на тебя кричать. Вместо ответа бабушка делает шаг вперед и обвивает руки вокруг его шеи, почти повисая на нем. Она на удивление легкая… Оророн никогда ее поднять не пытался, да и внимания не обращал, но она, по-хорошему, очень хрупкая. Наверное, тяжело тянуть на таких тонких плечах кого-то почти на две головы выше… — Ба, — он утыкается носом в ее макушку, бережно поглаживая по затылку. — Не плачь… Прости. Я действительно сдурел последнее время, мне жаль… — Не уходи так больше, — всхлипывает старушка, прижимаясь к его груди лицом. — Не на ночь глядя, не один… Если с тобой что-то случится, я же никогда в жизни себе этого не прощу! Прости меня тоже, старую, что на тебя надавила, я просто так разволновалась за тебя! — Так ты не обижаешься?.. — Ну как я могу на тебя обижаться! Ты же мой внук, моя кровиночка, я люблю тебя больше, чем себя, дуру! — прикрикивает она, потянув за его запястье. — Пойдем, а то за порогом тебя оставила, как чужого, пойдем… Сейчас чаю тебе сделаю, позавтра- — Я сам сделаю, ба, — Оророн забегает на кухню вперед нее и даже предусмотрительно отодвигает стул, подчеркивая свои намерения. — Отдохни. — Нет, правда, тебе- — Мне не сложно, — улыбается Оророн, уже засыпающий заварку в чайничек. Бабушка вздыхает и послушно присаживается на подготовленный для нее стул. Подперев ладонью щеку, она с небывалой теплотой следит за его движениями. — Залей сначала кипяточку нахолостую, дай чайнику прогреться, — учит она мягко. — Хорошо. — Ну, ну, куда столько заварки сыплешь! — А сколько надо? — Одну чайную ложечку на половину чайника! — Как скажешь, — хихикает Оророн тихонечко. Реденькие хлопья известкового налета плавают на поверхности воды, постепенно окрашивающейся уютным янтарным оттенком. Терпкий аромат щекочет ноздри, поднимающийся вместе с клубами пара к лицу. Все существо прогревается вместе с ним: от ноздрей и гортани до холодных кончиков пальцев и замедлившегося сердцебиения. — Ба… — начинает он, немного осмелев. — Я хочу тебе признаться кое в чем. — В чем, родной? — Я, эм… — Оророн запинается, вдыхает поглубже. Вина за эту ситуацию давно его гложет, надо наконец признаться… Самому же проще станет. — Помнишь, ты двести рублей потеряла?.. Это я их взял. Прости, пожалуйста… Мне очень стыдно. — Я так и думала, — отвечает бабуля на удивление спокойно. — Я очень внимательно за деньгами своими слежу, точно бы не потеряла. — Прости… — вздыхает он, заполняя ее кружку чаем. — Ничего. Просто больше так не делай, ладно? Ты можешь попросить, если надо. — Хорошо… — На что ты их потратил хоть? — бабуля допытывающе щурится, ее небесно-голубые глаза ведут за фигурой внука, присаживающегося напротив. — На гулянку, — признается Оророн робко. — Я вчера ездил к подруге в соседний город. — К Кире той? — Да. — Ох… — она качает головой. — Прости, ба… Я не- — Нет, ты меня прости, — бабушка перегибается через стол, чтобы взять его за руку. — Я прочитала твои диалоги. Мне не стоило этого делать. У тебя есть право на личное пространство, на свои собственные секреты… — она усмехается горько, глухо, виновато. — Я все забываю, что ты уже совсем взрослый… И от этого мне так грустно. Я помню тебя еще во-от такусеньким, — ее вторая рука коротко поднимается, чтобы показать мизинчик. — Когда твой мир был крошечным, состоящим из поливки цветов и чтения книжек. А теперь ты интересуешься темами, которые я, старая, не понимаю совсем, тебе нужны вещи, которых я не могу дать… Мне так стыдно, милый… — две крохотные слезинки еле слышно плюхаются в ее чашку. — Прости. Я бы так хотела дать тебе больше. Сердце сжимается от этого ее признания. Только как-то… приятно и уютно оно это делает, будто только что скинуло с себя оковы. Оказывается… понимать окружающих ровно настолько же приятно, как и быть понятым. Оророн поднимается со своего места и обходит стол, чтобы заключить старушку в крепких, душевных объятиях. Он бережно стирает слезы с ее щек, касается губами седеющей макушки… — Куда больше? Ты и так дала мне все, что у тебя есть. Я люблю тебя, бабуль, — шепчет он растроганно. Бабушка впивается в его руку сильнее, что-то трудноразличимо шепчет. Оророн просто позволяет ей проплакаться, пока сам едва ли не смеется от облегчения. Какой же он идиот, право дело… — И чего, не обижает она тебя? — уточняет бабушка спустя пару минут дурманящего спокойствия. — Нет, — мечтательно отвечает Оророн. — Мне с ней очень спокойно. — Ну хорошо… Тогда просто, пожалуйста, не пей больше без присмотра, хорошо? — А под присмотром, значит, можно? — Обсудим это к новому году, — с напускным осуждением фырчит бабуля, наконец позволив ему выпутаться из объятий. — Хорошо, — хихикает Оророн, пересаживаясь обратно на свое место и допивая уже остывший чай в пару глотков. — Ну, что ж… — кряхтит бабушка, вставая. — В школу ты сегодня уже явно не успеешь, значит- — Ба, погоди, — Оророн поднимает на нее жалобный взгляд, потянув за запястье. — Раз уж я не иду сегодня в школу, можно я, ну… — М? — Можно я съезжу к ней еще раз? — полушепчет он — Ох… — старушка многозначительно улыбается, вскинув брови. — Втюхался в нее поди? — Это я и пытаюсь выяснить, — признается Оророн без мгновения заминки. — Ой, ну что с тобой делать… — наигранно причитает она, ковыляя в прихожую, чтобы достать из сумки кошелек. — Но чтоб последний раз такое было, понял? Дальше будете на выходных и каникулах видеться. — Конечно! — резво кивает Оророн, сжимая в руках деньги на билет бережно, как самый ценный подарок, что он когда-либо получал. — И я тебе позвоню с ее телефона, когда приеду, — обещает он, заскакивая в комнату. — Только, — его глаз показывается из-за щели в двери, — не звони нам каждый час, ладно? — Каждые два часа пойдет? — смеется бабуля. — Два с половиной. И я сам буду тебе звонить. — Ладно, пострел… Сейчас гаджеты тебе твои принесу, подожди.

…

А планшет в итоге накрылся медным тазом, как и предполагалось. Что ж, теперь Оророн окончательно остался без музыки на улице… Ладно. Потом разберется с этой ситуацией. Сейчас его интересует одно — переписка с Флинсом. Затаив дыхание, он наконец-то заходит в нее, чтобы увидеть целую вереницу захлебывающихся паникой сообщений:

Кира Шмидт, 1:44

ты доехал?

Кира Шмидт, 1:53

наверное моешься зубки чистишь

я подожду

Кира Шмидт, 2:03

как бабушка встретила?

все нормально?

Кира Шмидт, 2:28

так нет

ты меня пугаешь

ты где

Кира Шмидт, 2:32

блять

не говори что с тобой что-то случилось

ау

хей

куку

все нормально?

оророн

мать твою ну пожалуйста

Кира Шмидт, 2:57

я видел тебя в сети

не говори что ты не хочешь общаться после сегодняшнего

вернее

нет

скажи

просто не молчи

умоляю

Кира Шмидт, 4:20

простао

еслиор я поять чтото сделал нетак

проато скажви мнеобб\ жтом

пожадлуйста

про шу

умолюя

не от савляй меня

пожалуйста

А потом… пустота. Судя по последним сообщениям, он опять «пивчанского бахнул»… Дурачок. Оророн не может не похихикать от осознания, что совсем недавно диалог выглядел совершенно так же с его стороны. Кажется, они и правда друг другу подходят. Тупо улыбаясь самому себе, он набирает сообщение: Оророн, 10:31 Извини пожалуйста У меня произошли ээ

Кира Шмидт, 10:31

о господи

ты в порядке

я думал

ты все

Оророн, 10:31 Технические неадекватки

Кира Шмидт, 10:32

перестанешь со мной общаться

и все

я думал

Оророн, 10:32 Офигеть ты быстро пишешб

Кира Шмидт, 10:32

я опять проебался

хаха

извини

я немного

волнуюсь

Оророн, 10:33 Ничего Хей Ты занят сегодня ?

Кира Шмидт, 10:33

не

сижу хуй пинаю на матеше

а что

Оророн, 10:34 Ну вот Ты сказал что хочешь чтобы от тебя остались хорошие воспоминания

Кира Шмидт, 10:34

так

Оророн, 10:34 Пойдем создадим еще Встретишь меня на вокзале через два часа ?

…

В этот раз электричка была почти пустая, а солнце светило еще более нехотя. Но Оророн совершенно не переживал по этому поводу — его трясло и мандражило перед предстоящей прогулкой. Наушники работали через раз — приходилось все время держать их в согнутом положении, чтоб хоть как-то звук шел, но и это не было проблемой. Все мысли были заняты ровно одним. Когда Оророн соскочил с поезда на платформу, он почти побежал к выходу с вокзала. Связи у него, как обычно, не было, зато были префаером порозовевшие щеки и бушующее море волнительных эмоций в груди, которые уже и не хотелось унимать. Все вокруг казалось таким красивым: от мельчайшей трещинки в асфальте до длинющей пошарпанной линии на перроне — все резко стало родным, уютным, приветливым и радушным. Сегодня Флинс ждал напротив дверей, не прячась. Оророн заметил его еще до того, как вышел — по поднимающимся над головой вязким, тягучим облачкам дыма. Опять придется перед бабушкой объясняться, почему сигаретами пахнет, пф… Странно ли будет ей сказать, что ему в какой-то мере этот запах нравится? По крайней мере остаточный, сладко-горький, древесный почти. Тот, который он нюхал всю дорогу сюда на свитере. — Хе-ей, а вот и т- Флинс не успевает закончить. Оророн влетает в него сразбегу, почти сбивает с ног объятиями. — Ты чег- Флинс снова пытается завязать разговор, но Оророн сжимает его крепче, уткнувшись в плечо носом и впившись в кожанку пальцами, будто гопнуть на нее пытается. У уха раздается усмешка: в ней слышится то ли облегчение, то ли какое-то странное, обнаглевшее умиление… А в следующую секунду его отрывают от земли, выбив из легких воздух цепким объятием за талию. Оророн и пискнуть не успевает — его кружат вокруг своей оси настолько быстро, что воссоединение грозится вот-вот перейти из душещипательного в «есесное». — К-куда?! — хрипит он, хватаясь за обвившие его руки. — Ты из меня щас… кишки выдавишь… — Фреш мит, — гортанно рычит Флинс. — Ну все, все, распуджевал… Поставь! — булькает Оророн последними оставшимися в горле словами. Флинс заливисто смеется, наконец высвобождая его из-под натиска своего воображаемого хука. — Ф-фуф… Жесть! — фырчит Оророн, сложившийся напополам в попытках отдышаться. — Ты не делай так больше! — Почему? — Да надорвешься еще! Я ж тебе не Мипик, я вешу прилично! — Да ничего подобного! — Флинс игриво тяпает его за щечку. — Ты легенький! Я тебя сегодня хоть весь день могу на спине носить, бля буду! — Отпути, нимучий… — Ладно, ладно, так уж и быть… Куда пойти хочешь? — его ладонь хитрющей ящеркой забирается в ладонь Оророна, смыкая их вместе. — Хм… — тот чуть медлит. Рефлексы говорят смутиться, избежать любыми способами телесного контакта, но… Оророн приехал проверять. Нет, даже не так… он приехал убеждаться. А для этого надо выйти из зоны комфорта и, что называется, принять тьму внутри себя. Он перекатывает костяшки чужой руки между своими, привыкая к ощущениям. — Ты вчера говорил, что в следующий раз можно съездить в гипермаркет за городом… Флинс кивает. — Можно. Там есть детская комната приколдесная, можно будет в бассейне с шариками полежать, — с этими словами он начинает тянуть компаньона к остановке. — Детская? Дай угадаю, там нам тоже нельзя быть? — Там на вывеске написано «от трех лет». Мы подходим, — хихикает он. — Меня еще оттуда ни разу не прогоняли. Только смотрели очень косо, но мнение старперов не учитывается. — Короче, нельзя. Как и везде, где ты ходишь, — усмехается Оророн, закатывая глаза. — Что поделать, я люблю расширять границы дозволенного. Если бы революционеры боялись революционировать, мы бы не жили с тобой сейчас в том мире, в котором живем. — И твоя идея революции заключается в том, чтобы штурмануть детский городок? — Ван степ эт э тайм, — подмигивает Флинс. — Понятно все с тобой, — хихикает Оророн, прежде чем вытянуть в его направлении вторую руку. — Дашь мне свой телефон? Мне бабуле звякнуть надо.

…

— То есть, твоя бабуля про меня знает? — удивленно моргает Флинс. К этому моменту они уже загрузились в маршрутку, а Оророн успел поведать обо всем, что случилось прошлой ночью. — Ну… Не совсем, — крякает он. — Я решил пока что ее не травмировать песней Стрыкало. — Какой именно? — Флинс подныривает к нему поближе и кладет подбородок на плечо. — «Все решено»? — Скорее «Все мои друзья». — Э, в смысле?! Я не нюхаю и не колюсь. Пока что. — Не «пока что», — хмурится Оророн, тюкнув его в лоб виском. — Ладно, так уж и быть. Раз уж ты просишь, буду стрейт э-э-э!.. — он широко зевает прямо Оророну в лицо. А зубки-то идеально ровные… И пирсинг на языке в виде черного шарика. И пахнет мятной жвачкой. Тск… — …дж, — Флинс заканчивает свое предложение, причмокнув губами и потужно моргнув. — Сорямба. — Если б реально было стыдно, ты б рукой прикрылся, — хихикает Оророн с ноткой околоискреннего осуждения. — Хей, это твоя вина, что я не выспался! Я до последнего от тебя сообщений ждал! — Я видел. До половины пятого в сети сидел. — Да, — усмехается Флинс тускловато. Его пальцы нервно подергивают бинты на запястьях, выглядывающие из-под рукава распушившимся кончиком. — Хей, — Оророн легонечко двигает его коленом, — а нам долго ехать? — Ну, типа, полчаса, — отвечает собеседник с очередным зевком. — А чего? Оророн осторожно надавливает на его голову, укладывая на свое плечо. — Хотя бы чуть-чуть успеешь отдохнуть. — В смысле?! Хелл но, мэн, ты ж только приехал! — У тебя будет больше сил со мной тусить, если ты поспишь. Или тебе не нравятся мои плечи? — он шутливо куксится. — Пф! — Флинс демонстративно обтирается об него щекой, словно любвеобильная кошка. — Если хотел, чтоб я на тебе полежал, мог бы так и сказать. — Все, спи, — фыркает Оророн, вновь издевательски раскрасневшийся. Капздец… Один раз трайнул слабенький флирт, на самом, блин, донышке, и его уже перекосоебило. И как остальные это делают с прямыми лицами?! Магия вне Хогвартса какая-то! — Ладно, убаюкал, — посмеивается Флинс, доставая из кармана наушники. — На хоть, чтоб не скучать, пока я с Морфеем обнимаюсь, — мурчит он, втыкая один в ухо соседа и устраиваясь на его плече поудобнее. — Стрыкало будем слушать? — «Сатана печет блины», — зевает Флинс. — Все. Гуднайт, свит принс. — Оясуми, — бархатно прощается Оророн. Такой Флинс все-таки… дурашкинс. Сил нет. Бодался-бодался, а в итоге закемарил буквально спустя минуту. Дышит тихонечко, щекой греет плечо… А в наушниках-то ни разу не «Сатана» играет. Что-то даже похожее на колыбельные, наверное… Только спетые надрывистым голосом пожилого треш-стримера под фонящую гитару. «Я знаю, ты понимаешь, как мне плохо сейчас И я почти себя убил, но ты пришла в нужный час Ты знаешь больше обо мне, чем я сам представляю И лишь тебя я как хорошее воспринимаю» А ведь… что-то есть в этом. Какая-то очень живая, дышащая, уязвимая настоящность. Такая, какую они оба позволяют себе в компании друг друга. Только что это за группа?.. Оророн впервые ее слышит. «Луна согреет и покажет нам с тобой куда плыть Она научит нас смеяться, ненавидеть, любить Ты хочешь быть немного лучше, но со мною никак Прости меня, что я такой мудак» Флинс любит называть его миленьким. Котеночком. Оророн, признаться, не в восторге, только… Черт, он как будто бы понимает это желание. В этот самый момент, когда вылавливает из-за шума музыки мерное посапывание и следит за тем, как мелко трепещут темные реснички на бледном лице. Он тоже ведь ужасно милый… С такими мягкими волосами, с такими красивыми глазками цвета сочной грушевой мякотки. Оророн позволяет себе пробежать ладонью по чужим волосам. «Еще одну бессонную ночь посвящаю тебе Луна исчезнет во тьме, а я останусь здесь жить Как-то надо, и я в живых оставлю себя Лишь для того, чтоб тебя любить» А потом еще разочек. И еще. И… нет, хватит. Нет, гребаный шашлык, не хватит! Господи, какие мягкие! Оророн бы себе из них одеяло связал и спал исключительно под ним, окруженный этим запахом мяты, грузного табака и сковывающих руки непромолвленных фраз. Как так вышло, что он никогда и ни к кому ничего подобного еще не чувствовал?! И почему этот человек рядом кажется таким знакомым и близким, почти частью его самого, несмотря на то, что они, можно сказать, только-только познакомились? «Я знаю, ты понимаешь, как мне плохо сейчас Постоянная грусть — да это жизнь для нас Остальных я не вижу — не различаю цвета Я перестал ненавидеть — наверное, просто устал» Мерно покачивается кресло под ними, словно баюкающая младенца люлька. В салоне стоит немного щекочущий запах влажного кожзама. А вечнозеленые сосны мелькают в окне, текут мимо дороги, как бесконечная бурная речка. Стекло едва ощутимо содрагается под редкими ударами капель дождя. Постепенно асфальт за окном идет крапинкой, точно спинка дикой кошки, обрастает темными пятнышками. Наверное, Оророн бы подобрал бы какую-нибудь метафору к этой ситуации… Только смысла в метафорах, как будто бы, нет, когда рядом что-то настолько живое, теплое, осязаемое и льнущее к нему, как к самому настоящему спасению. «И, наверное, из нас двоих слабее я Хотя меня меньше заботит вся людская хуйня Ты хочешь быть немного лучше, но со мною никак Прости меня, что я такой мудак» У него… опять синяк на шее. И немного дальше по ключице. Оророну даже самому простреливает болью в плечо, когда он смотрит на это. Этот человек… носит на себе больше отметин, чем самые яростные берсерки, проводящие всю свою жизнь в бою. И его совершенно некому понять и успокоить. Может быть… Может быть, Оророн хочет это сделать? В его жизни нашлись те, кто согласился светить для него даже самой темной ночью. Ему ли не знать, как это ценно… Он вновь забирается пальцами в ладонь Флинса, чувственно гладит. Искусство — это всего лишь мазки на бумаге, если никто его не ценит и им не восхищается, не смотрит восторженными глазами, если оно спрятано за слоями пыли и паутины на темном чердаке. А перед ним ведь… самый настоящий мальчик-искусство, которого он может не просто согреть, но пролить окружающим свет на то, насколько он может быть ценным. — О-ох! — Флинс снова громко зевает, изгибая спину и потягиваясь, насколько ему позволяет поза. — А ведь клевое плечо, удобное. Мое будет, забились? — Хорошо, — кивает Оророн потерянно и разнеженно, будто это он только что очнулся от сладкой дремы. Флинс смотрит на него не моргая, глаза в глаза. Выражение его лица блуждает где-то в диапазоне между недоумением и обожанием. По крайней мере Оророну так кажется. Он уже наполовину ожидает очередной залп из писков на тему того, какой он миленький, но… в следующую секунду компаньон огорошивает его совершенно неожиданным вопросом: — Слышь, а мы, э… Где?.. — Э… — эхом отзывается Оророн, промаргиваясь. — Где-то?.. Не парься, мы еще не останавливалсь. — Котеночек, — Флинс стискивает ладони на его щеках, — ты ж знаешь, что в маршрутке надо просить остановку сделать, да?.. — А… — Пиздец, аха-хах! — Флинс взрывается на весь салон хохотом. — Мы с тобой щас в соседний город уедем! Водитель, останови! Так они и вываливаются из машины прямо по среди дороги. Флинс не прекращает гоготать, Оророн смущенно кусает губы. — Ата-ас! У вас в городе, что, нет маршруток? — Есть, п-просто ты не сказал мне, что мы не до конечной едем! — защищается Оророн робко. — О-о-ох! Ну какой же ты очаровашка, я не могу, ха-ха! — Да все, хорош! Я не специально! — Не специально такой очаровашка? Охотно верю! — Я сейчас на тебя обижусь! — Ладно, ладно, все, уф… — пыхтит Флинс, вытирая слезы с лица и подступая к нему поближе, чтобы положить руки на плечи. — Все, узбагойся, все нормально. — Мне кажется, это тебя узбогаивать надо из нас двоих, — Оророн театрально насупливается. — Все, все, — спутник примирительно хлопает по его макушке пару раз. — Все реально нормально. Ну протупили, че, бывает. Ты смотрел, мы проезжали такой, э, здоровенный, нахуй, короб с оранжевой крышей? — По-моему, да, — кивает Оророн, задумчиво сведя брови к переносице. — Отлично. Когда? — Минут пять назад, может быть?.. — Ну вообще ништяк! Щас спокойненько просто допиздохаем ножками, ничего страшного! — Флинс приободряет его, крепко похлопав по спине, точно пытается помочь не подавиться. — Дорога тут все равно ровно одна, не заблудимся! — И на том спасибо… — выдыхает Оророн. — Ну и гуд. Давай пока вот о чем поговорим, — Флинс забегает немного вперед него и разворачивается спиной к дороге, пока они чапают по обочине в обратную сторону, — ты играл в «ЛиС»? — «Лайф из Стрендж»? — Йеп-йеп. — Да, было. — И как тебе? Тоже Хлою выбрал? — в его губах, как по волшебству, возникает пахучая сигарета. — Ага. — И я. Видишь, сколько у нас общего. — Оба любим сопливые истории про обреченных лесбиянок? — Не-а. Ай мин, в том числе, но я в первую очередь о том, что мы оба позволили бы этому блядскому миру сгореть ради любви. Нет? Оророн поджимает губы, в очередной раз борясь со своей привычкой замалчивать все подряд, а затем все же сознается: — Ты… будешь надо мной смеяться, если я скажу, что сначала выбрал Аркадию, а потом так рыдал над смертью Хлои, что перепрошел на концовку с ней? — Нет, конечно! Я сам слезу пустил. Скупую такую, мужскую, — он проводит пальцем по своей щеке. — Одну? — Оророн допытывающе щурится. — Тск… Ладно, не одну! Я ревел, как сука последняя, китом, нахуй. — То же самое. Еще такая музыка там светлая, вот прямо за душу берет… — И не говори! Я, вообще, какую-то диссоциацию словил после прохождения: все время каждое свое действие видел в этих сраных белых линиях. Не случалось с тобой такого? — Мда-а, клиника, — саркастично хихикает Оророн. — Не. Я просто описывал то, что делаю, в башке у себя. — Типа?.. — Типа как в посте. Подходишь к зеркалу, а в мыслях: «Из отражения на меня смотрит худощавый парень почти пятнадцати лет, с неопрятной челкой и голубыми глазами…» — Очень красивыми голубыми глазами, — подмигивает Флинс. — Прекра… — Оророн уже хочет по обыкновению его осадить, только… А зачем? Приятно же это слушать. Неловко, конечно, но в хорошем смысле. Флинс ведь это говорит не просто из вежливости — он видел ту нежность, на которую этот человек способен по отношению к нему. Есть ли смысл сопротивляться, если сам тянется к возможности ответить тем же? — Вернее… Спасибо. У тебя тоже очень красивые глаза. Правда. Флинс замирает. Прямо так, с занесенной для шага ногой и полуоткрытым ртом. Зрачки в его красивых медовых глазах заметно расширяются, будто не человек он вовсе, а какой-нибудь робот с камерами в глазах. — Я тебя сожру нахуй, я клянусь… — полушепчет он очарованно. — М… — Оророн отворачивает моську, застигнутый врасплох столь нетривиальным проявлением любви и бьющим прямо в глаза сигаретным дымом. Возможно, они бы постояли так еще немного. Возможно, Оророн бы сорвался с места от смущения и просто побежал, куда глаза глядят. А возможно и вовсе позволил бы Флинсу поцеловать себя в этот самый гребаный момент, если бы прямо на нос ему не приземлилась крупная капля. Спустя мгновение — следующая, уже на макушку. Затем еще одна с шипением затушила бычок в чужих губах. А потом листья деревьев затрепетали, зашуршали и запели под безжалостным напором дождя, вновь полившегося с неба неостановимым воплем неба. — Оя… — только и может выдохнуть Оророн, по-идиотски подставив расправленные ладони под внеплановый душ и наблюдая за тем, как в них быстро собирается миниатюрная лужица. — Вот уж реально! — ржет Флинс, выдергивая его из транса и начиная тащить за собой ускоренным шагом. — А могли бы сейчас в бассейне с шариками сидеть! — журит он шаловливо. — Ой, вот это не начинай! Ты сам выбрал вылезти среди дороги, а не ехать до остановки! — Да с тобой у нас остановки бы не было вообще! — А как же остановка твоего сердца? — Оророн подмигивает. Выходит кривовато: наполовину из-за того, что, нафиг, не умеет нормально заигрывать, а наполовину из-за того, что вода с челки заливается в глаза. Во второй раз за день Флинс теряется в словах. Ему же… ему же нравится, правда?.. Оророн хочет верить, что нравится. Потому что он сам начинает входить во вкус, и было бы очень обидно сейчас останавливаться. Возможно, до смерти обидно. Буквально. У него, по ощущениям, пульс минимум двести в этот самый момент. — Нет, я точно тебя сожру… — сипло шепчет Флинс. — Н-не надо! — пищит Оророн, читающий животный блеск в его глазах. — Надо, Федя! Иди сюда! В его лице читается такое неприкрытое, звериное, первородное обожание, что оно начинает походить на безумное. Оророн не придумывает ничего лучше, кроме как взвизгнуть и понестись вперед по скользкому асфальту. — Стоять! — вопит Флинс, бросаясь в погоню. — Я зацелую тебя, а ну вернись! — Сначала поймай! — надрывисто смеется Оророн, отплевываясь от хлещущих по лицу капель. Уже через минуту бега деревья поредели. Из-за них громадным исполином показался внушительных размеров универмаг: рыжая крыша, залитая дождем, полупустая парковка с брошенными на ней тележками… А Оророн все бежал. Дождь все еще хлещет косой плетью, вторя бешеному ритму сердца. Жжет в груди, но не от бега, пульсирует в висках, но не от мигрени… Как же классно! Серьезно, всю жизнь бы так провел, если бы мог! В этом замыленном от ливня кадре андерграундного кино, на запечатленном вскользь на сраный поларойд кадре, бурлящем жизнью и взрывными фейерверками впечатлений. Он даже искренне не может поверить в то, что как-то дожил до пятнадцати лет ни разу не испытав этих чувств. Этих потрясающих, насыщенных чувств, налитых свежими красками осенних листьев и трелями дождя. — Все! Все, я выиграл! — заявляет он, наконец затормозив на парковке. — Ты не догнал! — Да щас! — Флинс врезается его, почти сбивая с ног. Хотя какое «почти»… Оророну удается устоять только благодаря вовремя подхватившей за талию руке. — Мы не… спорили… — пыхтит он. — А мы и не грибы, чтоб спорами размножаться, — хихикает Оророн. — Все, пойдем внутрь, пока мы эболой не заболели нахрен. — А как же мой утешительный приз? — компаньон жалобно сводит бровки к переносице. — Какой? — Танец. Раз уж мы встали в позицию, — он многозначительно стискивает хватку на талии Оророна посильнее. — Так, нет! — тот принимается барахтаться так активно, будто за выживание борется. — Пусти! Женщина, не танцую! — Я не женщина, — ухмыляется Флинс, перехватывая его трепыхающуюся в воздухе ладонь. — И со мной ты будешь танцевать. Матерь Божья… Ладно, возможно, и правда будет. Потому что у Оророна банально не хватит духу отказать этим пьянящим медовым глазам и дурманящему разум настойчивому полушепоту. Шаг вперед. Шаг назад. Шаг в сторону. Он позволяет этому вальсу начаться: под аккомпанемент из шуршания листьев и завывания ветра, под апплодисменты невидимой толпы в лице топочущих по крышам автомобилей капель дождя. А уже спустя полминуты он не просто позволяет… он активно играет роль. Их кроссовки скрипят по парковке, волосы липнут к лицу, пока мокрые ладони чувственно смыкают друг друга, словно сросшиеся кожей. И Оророн всецело отдается этому моменту: кружится, держась за чужие плечи, отстраняется, только чтобы вновь прильнуть к теплу чужого тела, всецело доверяет ему держать свой вес. Это… то, что они делают… не может быть реальностью. Не имеет право ею быть. Как может что-то столь уродливое и куцее, как эта жалкая жизнь, быть таким сиятельным, волшебным, неземным? Это просто не имеет смысла. И тем не менее… оно таковым является. И доказательством тому служит грохот, с которым Флинс вжимает его в капот ближайшей машины. — Можно поцелую тебя? — шепчет он сбивчиво, в самое ухо, обдавая жгучим теплом. — Я, ам… — лепечет Оророн, наполовину оглушенный собственным сердцебиением. — Я, ну… Я не знаю… — Пожалуйста. — Я не умею… — Я научу тебя. Ничего сложного тут нет. Оророн жмурится. Да? Нет? Он не знает, Боже! Это все так быстро, так неожиданно, так волнительно, так неестественно для него и правильно одновременно… Он не- К сожалению, он не находит себе достойного оправдания — его организм делает это сам. Вместо ответа изо рта вырывается испуганный, писклявый чих, а голова сама собой дергается, тюкая лбом по носу Флинса. — Ой, я!.. Прости!.. — Ничего, — усмехается тот, распрямляясь и подавая Оророну руку. — Я поторопил события и получил за это по шапке, все честно. Пойдем, котеночек, а то реально заболеем.

…

Заболеть действительно было возможно: ни Оророн, ни Флинс до конца не осознавали, насколько они продрогли и вымокли за время прогулки. Когда они ввалились через автоматические двери универмага, все присутствующие — пусть их было немного — уставились на них глазами по пять рублей. Одна из кассирш даже сжалилась и отвела в туалет для персонала, где они еще десять минут пели ту самую песенку про ослика, суслика и паукана, по очереди пытаясь высушить волосы под феном для рук. Вышло, кстати, так себе: Оророну еще, может быть, сносно, а вот Флинсу с его лошадиной гривой совершенно не помогло. Пришлось греться об стаканы с чаем, которые налила все та же заботливая кассирша. Без сахара, правда, но за бесплатно грех жаловаться. А потом они пошли гулять по универмагу, чавкая кроссовками и оставляя за собой влажные следы, как два сраных Сквидварда. В целом, было прикольно: поглазели на живую рыбу, дали каждой имена, раскидали по семьям, потом забыли, кто есть кто, как только рыбы немного поменяли позицию в аквариуме. Почитали надписи на продуктах на татарском — звучало, откровенно говоря, угрожающе. Как речь Дарт Вейдера. Потом хотели посидеть на креслах-качелях, но Оророну совесть не позволила — после всей той любезности, что им оказали сотрудники, да промочить их насквозь? Нет уж, на такое кощунство его даже Флинс не смог подбить со своими щенячьими глазками. И вот, они очутились в том самом месте, ради которого едва не утонули под проливным дождем — в бассейне с шариками. Повезло, что детей особо не было, поэтому они смогли полностью приватизировать пластмассовую джакузю. — А ты был на море когда-нибудь? — спрашивает Оророн, ленивенько раздвигая разноцветные шарики руками туда-сюда, будто лежит спиной на самой настоящей поверхности воды. — Не-а. А ты? — Тоже. А хотелось бы? — Пожалуй. Посмотреть хотя бы, как оно там, камешков пособирать… — мечтает Флинс, запрокинув голову. — Плавать бы наконец научился. — А ты не умеешь плавать? — Оророн удивленно вскидывает брови. До сих пор ему казалось, что Флинс умеет в этом мире все, что дано ему самому, и даже больше, а тут вот оказывается, что он не умеет плавать. Даже верится с трудом. — Ноуп, — спутник простодушно пожимает плечами. — Вот те на… — А что? Тебя это удивляет? — Если честно, да. А почему не умеешь? — Родители никогда ни на какие речки не возили, не учили. Да и зачем? Будто какой-то жизненно необходимый скилл. — Ну, вообще, от него вполне себе может зависеть твоя жизнь. — Или смерть. Тут уж кому что предпочтительнее. Оророн прикусывает губу. То, что он сказал, было вещью бездумной и автоматической, необремененной какими-либо глубинными смыслами. Только Флинс ответил на нее как-то настораживающе. Не то философски, не то обреченно… Это не может не напрягать. Не первый раз он шутит про смерть, говоря о ней не столько как о неизбежном явлении, но важном чекпойнте на древе развития личности. В каждой шутке доля правды, говорят… — Чего стал такой грустный? Хуй сосал невкусный? — усмехается Флинс, заметивший его оцепенение. — Флинс… — Да я пошутил, не волнуйся! — он отлипает от бортика, его руки зарываются в месиво из мячиков по плечи. — К тому же, — он лукаво подмигивает, — в таком бассейне мне совершенно не обязательно уметь плавать. С этими словами он ныряет в разноцветное море с головой, напевая тему «Челюстей». Это смешно. Он наверняка думает, что выглядит угрожающе: невидимый в темных водах зубастый хищник, предвестник кончины… Оророн не будет разрушать эту иллюзию, хотя с поверхности вид предстает совершенно полярный: полуслепой крот, наугад передвигающийся через нечесанные кудри клоунского парика. Чужая рука касается его щиколотки, щекоча. Потом впивается в колено. Это было бы неловко, если бы не контекст — Флинс явно использует его конечности как способ не заблудиться еще больше. Затем его руки вслепую нащупывают чужие ляжки, надавливают… — Бу! А затем он выныривает на поверхность, при этом раскидав шарики в стороны вулканчиком крупных, шумно стучащих друг об друга конфетти. — А-а-а! — Оророн изображает настолько наигранный крик, что Ривер Феникс небось в гробу перевернулся, оскорбленный до глубины души его неуважением к искусству актерской игры. — О нет, нееш, подумой! — Мой ты хлебушек, — бархатно мурчит Флинс, укладываясь на его груди подбородком. — Надеюсь, все-таки не сладкий? — По-своему. Ты моя булочка коричная, — полушепчет он, зажав между пальцами прядку своих волос и проведя ими по шее собеседника. — Бр-р, — тот ежится, — они до сих пор мокрые. — Такова цена за говнарские патлы. Любишь быть трушным, люби и часами репу сушить. — Сентябрь ты поджег? — смеется Оророн. — Не, меня бесит эта песня, — фыркает Флинс. Одинокие волоски на его более-менее просохшей макушке стоят дыбом после дайвинга в пластмассу. Оророн не отказывает себе в удовольствии бережно пройтись по ним ладонями, приглаживая. Кожу легонько покусывают миниатюрные разряды статического электричества, потрескивающие, как маленький костерок. — Почему? — Потому что попсой стала уже — из каждого позерского тапка играет, — собеседник блаженно прикрывает глаза, ластясь к его ладоням. — То есть, никакого нам «без лишних слов нажми на курок»? — Да нет, почему же… Оригами — это классика, а не баян. — А то, что мы в маршрутке слушали, — это что? Рояль в кустах? — А э-э-это… — тянет Флинс с необъяснимо самодовольным выражением лица. — Это «Ssshhhiiittt!», ты их вряд ли знаешь. Они вот только-только появились. — Почему же, теперь знаю. — Понравилось? — Весьма. Скинешь мне альбом? — Даже не зна-аю… — гнусавит он, пока Оророн накручивает на указательный палец прядь его волос. — Мейби. Скину, если начнешь челку на левый бок укладывать. — А какая разница? — усмехается Оророн. — Щас же эпоха эмо-ренессанса, надо соответствовать. — Эх, Кирик-Кирик… — воркует Оророн, самозабвенно уперевшись своим лбом в его. — Такой ты дурашкин, я не могу с тебя. Тот привстает. Его медовые глаза изумленно расширены, самые кончики ровных зубок видны в приоткрытом рту. — Ты… Как ты меня назвал?.. — шепчет он сипло. — А, эм… — Оророн уводит взгляд. По правде говоря, он сделал это неосознанно… Только как будто бы в этом и есть соль, правда? — Кирик. Миленько звучит просто. — Я думал, ты не хочешь меня ассоциировать с- — Не хотел, — перебивает Оророн, не прерывая зрительный контакт. Необычно. Пожалуй, ему нравится быть немного самоуверенным — для здоровья полезно, говорят. А еще, говорят, полезно кардио заниматься. То, что он делает, вполне себе может считаться кардио: кладет ладонь на чужую щеку, ласково гладит скулу большим пальцем, пока сердце в груди в очередной раз заходится беспорядочно-торжественной трелью. — Только как я могу не ассоциировать тебя с тобой? Это ведь… это все ты. Всегда, с самого начала, это все был ты. Мед в глазах напротив как будто бы на мгновение плавится, подергиваясь влагой. А потом он накидывается на Оророна с объятиями: такими морозящими кожу, но такими греющими сердце. Он тихонечко шмыгает носом и явно стесняется этого, потому что пытается спрятать каждый всхлип в чужом плече. — Спасибо… — слабо благодарит он, зарываясь пальцами в одежду Оророна. — Мне можно так тебя называть? Или предпочтешь «Флинс»? — уточняет тот, навалившись на него виском. — Можно. Тебе как угодно можно, котеночек.

…

К сожалению, вскоре после посиделок в бассейне им пришлось ехать обратно — бабушка по телефону распереживалась, что Оророн будет возвращаться домой по темноте. Справедливо. Оророн бы сам предпочел больше не ходить по той улице в потемках по… понятным причинам. Поэтому они сели на первую проезжавшую мимо маршрутку, сплелись руками и провели всю дорогу до города с наушниками в ушах и изредка переговариваясь — полушепотом, лишь для них двоих. Теперь в проплакавшемся небе сгущаются сумерки, где-то вдалеке за пятиэтажками и пассажами едко дымят заводские трубы. Волосы распушились, одежда почти полностью обсохла, прямо как и сигареты Кирилла, одна из которых тут же оказалась зажата между ровных зубов. Наверное, это неправильно — находить столь вредную привычку красивой. А Оророн находит. Потому что весь этот образ перед ним — это одна большая совокупность вредных привычек. Собранная из подручных материалов лампа, пахнущая едким керосином и гарью. И именно это в нем настолько притягательно. Лучшее искусство — это то, которое пробуждает неоднозначные эмоции, говорят… Бессонные ночи вместе и порознь, кинутые невпопад обзывательства, сменяющиеся комплиментами, разрушение и созидание — все кусочки одного хаотичного, великолепного пазла, мозаики из битого стекла. Все это делает человека перед ним — им. — Ну что? — Кирик кивает на здание вокзала. — Пойдешь? — Еще пять минуточек есть, — Оророн мотает головой. Что-то… гложит. Он не может просто уйти сейчас. Остаться тоже, конечно, просто… Чего-то не хватает. Какого-то знака препинания в сегодняшнем дне, который бы определил дальнейшую судьбу их истории. Он переминается с ноги на ногу, кусая свои губы и сминая рукав свитера в кулаке. — А… Можно я себе этот свитер оставлю? Типа, насовсем. — Да я на это и рассчитывал, — ухмыляется собеседник. — С-спасибо… Я тебе тоже что-нибудь привезу в следующий раз. — У меня уже есть. Астра. — Она еще не начала вянуть? — ахает Оророн. — Эта малышка еще меня переживет. Есть в этих словах и его взгляде что-то очень тоскливое. Хотя Оророн понимает: ему самому безмерно тяжело на сердце сейчас. Он бы все отдал, чтобы не пришлось уезжать, чтобы они могли вновь пойти смотреть на звезды вместе, чтобы еще немного послушали музыку и подержали друг друга за руки. Чтобы мальчик-искусство был рядом, позволил греть себя и не стеснялся того света, что в нем живет. — М… — мычит он, почти задавленный количеством чувств, стискивающих грудную клетку. — Мне бабуля не разрешит больше в учебные дни приезжать. На выходных давай встретимся? Ты можешь приехать ко мне. Я бы с радостью познакомил тебя с Ифой, мне кажется, вы подружитесь. У него попуг смешной. Можно было бы по району погулять, у нас там есть пара прикольных местечек, — тараторит Оророн, ощущая, как на щеках расцветает обычное для него и уже в какой-то мере любимое тепло румянца. — П-посмотрим. Не могу обещать пока что, — голос Кирика слегка вздрагивает на этих словах. Он уводит взгляд, выкидывает сигарету им под ноги. — Ты же не обиделся на меня ни за что?.. Я напишу тебе, когда вернусь, в этот раз точно. — Нет-нет, котеночек, разумеется, я не обиделся, — дерганно перебивает его собеседник. — Я… Я просто устал немного. Мало спал и вот это все, ну, ты знаешь… — Да… — вздыхает Оророн, переминаясь с ноги на ногу. — Я… Мне тоже очень грустно уезжать. Я бы хотел побыть с тобой подольше, правда. — Я с тобой тоже, — кивает Кирик с печальной улыбкой. — Спасибо, что приехал. — Спасибо, что пригласил. Оророн впивается в нижнюю губу зубами. Все еще чего-то не хватает. Горько-сладко на душе, как от крепкого чая, после которого не вытер губы. Он же… приехал сюда проверять и убеждаться, верно? Он же хотел понять, может ли переступить последнюю нарисованную собою же черту. Он до сих пор не уверен, готов ли, но сейчас он уедет. Томиться еще несколько дней в неведении будет просто невыносимо — он чувствует. — У тебя всего минута, а тебе еще билет покупать, — напоминает Кирик мягко. Давай. Давай, решайся. — Сейчас пойду, просто… Зрение плывет, грудь ноет под напором запертого в ней сердца. Он делает шаг вперед — рвано и неуверенно, но все вокруг замедляется и смягчается, точно в горячечном сне. Медовые глаза смотрят всеобъемляще тепло и ласково — так, как не смотрят ни на кого в этом мире больше. Хочется навсегда сделать их частью своей реальности. Для этого надо… надо решиться. — Что, все-таки остаться решил? — ухмыляется собеседник. Его бархатному голосу вторит ритмичное эхо мчащихся по рельсам колес — еще тихое, но нарастающее с каждой секундой. — Нет, я… Ну? Позволишь этой жизни пролететь мимо локомотивом? Или все-таки, блять, запрыгнешь в уходящий, сука, вагон?! Начни уже, мать твою, принимать собственные решения! — Если останешься, придется спать в одной кровати, у нас гостевой не- Оророн не дает ему договорить. Электричка на фоне визжаще тормозит, двери вокзала ухают, получившие удар порывом ветра… А он наконец подается вперед. Жмурится, будто ожидает пощечину за то, что собирается сделать… И наконец касается губ Кирика своими. Дерганно, быстро, испуганно — даже не успевает украсть с них кроху чужого тепла. Не может заглянуть в медовые глаза после этого, не может как следует попрощаться… Просто в полуобморочном состоянии срывается с места и исчезает в дверях, весь красный и запыхавшийся, словно этот маленький шаг вперед был для него несколькими километрами спринта. Вот так оно должно быть… да?

…

В этот раз домой Оророн дошел без происшествий. Если не считать за происшествие почти случившийся сердечный приступ, конечно. Сюр… Обычно его вездесущее смущение отпускает буквально за несколько минут, а тут он два часа голову поднять не мог и взгляд от пола оторвать. Крутило, вертело, сводило с ума… Он даже не понял, как приехал. Как дошел до квартиры тоже не понял — пришел в себя только тогда, когда хлопнул входной дверью и услышал голос бабушки. Быстро отписался Кире о том, что добрался, а потом выкинул планшет в дальний угол, даже не посмотрев, ответил ли он хоть что-нибудь. Наверное… ему просто нужно пережить это. Подумать. Прийти в себя. Немного оклематься, проспаться, может быть, а потом уже ответить себе на вопрос, доволен ли он принятым решением. В конце концов, торопиться ему некуда. И он не стал. Принял душ так, будто ничего не случилось, сделал уроки так, будто каждые пару минут не отвлекался на мысли о произошедшем, помог бабушке по дому, даже нашел время немного потупить в играх… А потом лег в постель. И понял, что, нахрен, не уснет, если не ответит сам себе на свои вопросы здесь и сейчас. Поэтому попыхтел, поторговался со своей совестью, покрутился в обнимку с подушкой, да и пошел за комп. Пальцы трясутся, промахиваются по кнопкам. Часы показывают четыре часа утра — любимое время Кири. Дыхание перебивается. Оророн, 4:09 Хей Ты спишь ?

Кира Шмидт, 4:11

ноуп

приветос

какдлеа

Оророн, 4:12 Ты пил ? :(

Кира Шмидт, 4:12

немнрожкоь

чучть

Оророн, 4:13 Тебе плохо ?

Кира Шмидт, 4:13

ужасно ахахзпха

Оророн, 4:13 Почему ? Это из-за того что я сделал ?

Кира Шмидт, 4:15

нет

ты был единсттвенным что ыло хорошо в этлй ебанройжизни

Оророн, 4:15 Ты о чем ? Ты где ? Все в порядке ? Вместо ответа… ему приходит фотография. Крыша многоэтажки — через открытую на лестнице дверь. Малюсенький кусочек звездного неба мутным пятном вписывается в ужасающую картину.

Кира Шмидт, 4:16

я дуамю о томчтобы подняться

Оророн, 4:16 Почему Ты сдурел Ты что творишь

Кира Шмидт, 4:17

ты знаешь об этиъ

кит ах

сних

Оророн, 4:17 Немного

Кира Шмидт, 4:17

мойтаймер вышел ещ вчреа

ядолжен было еще вчерра прыгоуть

но я несмог

я преживал за тебя

Оророн, 4:18 Я СЕЙЧАС ЗА ТЕБЯ ПЕРЕЖИВАЮ НЕ ХОДИ ТУДА ВЕРНИСЬ

Кира Шмидт, 4:18

я ещк думаю

Оророн, 4:19 Я ЗА ТЕБЯ ПОДУМАЛ НЕ ХОДИ

Кира Шмидт, 4:19

не капси хахахазахп

тебене идект

мнепо ра

Оророн, 4:19 НЕ ПОРА ПОЗВОНИ МНЕ ТЫ МНЕ НУЖЕН ЗДЕСЬ

Кира Шмидт, 4:20

спасибо что сделал мои последние дни волшебными

Оророн, 4:20 НЕ ПОСЛЕДНИЕ ЭТО НАЧАЛО НАШИХ ПЕРВЫХ ВОЛШЕБНЫХ ДНЕЙ И Оророн бы отправил еще миллион сообщений. О том, что не хочет его терять, о том, что, когда его нет рядом, существование становится невыносимым, о том, что он и правда, черт возьми, любит… Отправил бы. Прокричал бы в трубку. Если бы был рядом, прижал бы к себе. Если бы их в следующее мгновение не разделила чертова серая собачка с крестиками вместо глаз на аватарке. Слезы тут же подкатывают к горлу. Все-таки… он не успел. Он столько колебался, столько тупил, что в итоге потерял самое важное, как только его обрел. Это не может быть по-настоящему, нет… Кирик ведь сказал, что он подумает, верно? Он не сделает этого по-настоящему! Эта мозаика не разобьется в то же мгновение, что Оророну удалось ее собрать, не сейчас! Почти в беспамятстве он выбегает из комнаты. Не думает о том, насколько шумно скрипит под ним паркет или о том, как гремят вещи, которые он выкидывает из бабушкиной сумки. Почти вслепую выискивает там ее телефон, долбит по мелодично пищащим клавишам, выискивая в списке звонков тот самый номер… Гудки обжигают слух. Длинные, на протяжении тридцати секунд, затем короткие, душераздирающие. Еще. Снова звонок, снова тишина, снова неудача, снова паника и льющиеся из глаз рекой слезы. Но он не сдастся. Не сегодня. Он набирает и набирает номер, пока не заболят подушечки пальцев и не въестся в подкорку ритм гудков. Все не может закончиться здесь! — Ты чего не спишь?.. — хриплый голос бабули привлекает его внимание. Только сейчас Оророн выныривает из-под толщи адского кошмара, в котором пребывал последние пять минут. — Ох… Что с тобой? Почему ты плачешь? Ее лицо кажется искаженным и нечеловеческим за застилающей зрение пеленой. Оророн громко, истерично всхлипывает, ломаясь под весом ее взволнованного взгляда. — Ба… Обними меня… Обними меня и скажи, что все будет хорошо. Умоляю. Та не задает лишних вопросов, почти тут же подступая ближе и заключая его в теплые, успокаивающие объятия. Сказанные заботливым шепотом слова поддержки гладят уши после истошных воплей телефонных гудков, чужая рука елозит по содрогающейся от всхлипов макушке. Оророн просто… не может поверить в случившееся. Он медленно оседает на пол. — Бабуль… А что происходит, когда люди умирают?.. — задушенно спрашивает он. — Милый, откуда такие вопросы? — удивленно полушепчет бабушка, все еще смыкающая вокруг его плеч руки. — Кто умер? — Н-никто… Я очень надеюсь, что никто. — Ты не хочешь об этом говорить? — Н-нет… — шепчет Оророн. — Я понимаю, — бабуля кивает, прежде чем слегка потянуть его вверх. — Пойдем. Чаю с ромашкой попьешь, успокоишься немножко… Хочешь, я тебе книжку почитаю, как в детстве? Когда-то… это ведь правда помогало справиться с истериками. Оророн помнит это крайне плохо, урывками — просто тепло бабушкиных рук на макушке и нечленораздельные слоги, повествующие о чем-то далеком и мистическом. Наверное, нужно хотя бы успокоиться. Раз уж поднял бабушку, грехом будет отказываться от ее предложения помочь. — Д-давай…

…

Слезы пообсохли, чай придал немного сил, бабушкино размеренное чтение помогло хотя бы немного сосредоточиться на чем-то, кроме обреченных мыслей. Оророн даже почти поверил, что все случившееся ему приснилось, если бы не горькое напоминание в виде раскиданных по коридору вещей из бабулиной сумки. — …и жили они долго и счастливо, и умерли в один день. Вот так, — заканчивает историю старушка. Пф… в один день, да уж… Бабушка выбрала именно эту книгу, потому что, по ее словам, он лучше всего под нее засыпал, когда был маленький. Может быть, засыпал до того, как до концовки доходило? Потому что в нынешнем своем состоянии Оророн предпочел бы керосин в глаза вместо такой заключающей фразы. А звоночки-то… всегда были, если так подумать. То, что Киря всегда появлялся в сети к четырем утра, его шутки, сохраненки… Но в то же время это совершенно не имеет смысла! Им было так хорошо вместе… Оророн отказывается верить, что Кирик воспринял это все, как сраное прощание, последний обед приговоренного к смерти, если так можно выразиться. Оророну бы и в голову не пришло с собой покончить после всего того, что они прошли! Так а почему же… люди решаются покончить с жизнью? Наверное, из-за того, что больше ничего не держит. Но его держит! Оророн хочет верить, что сделал достаточно, чтобы держало. Или потому что нет надежды на будущее. Но у него есть! Он такой умный, такой нежный, такой замечательный… И теперь у него есть тот, кто хочет открыть все эти черты миру. Он не лишился близких людей, с которыми можно преодолеть тяжелые времена, он, наоборот, обрел! Тогда почему?.. — Ба… — спрашивает Оророн уже не столько жалобно, сколько задумчиво. — А ты… не скучаешь по дедушке? Она вздыхает. — Скучаю, конечно… Но, знаешь, что он сказал мне, когда мы прощались? — Что? — «Не плачь по тому, что кончилось, радуйся, что оно было.» — Это… не слишком сильно обнадеживает, — хмурится Оророн. — Может быть. Я восприняла эти слова по-своему: нет смысла убиваться по прошлому, его уже не вернуть и не изменить. Остается только принять его, как часть своего будущего. Потому что его мы создаем сами. Например, его прошлое подарило мне моего любимого внука, — бабушка мягко улыбается, тюкнув кончик его носа пальцем. Хм… А ведь и правда. Если бы бабушка не нашла в себе силы пережить смерть мужа, их бы сейчас друг у друга не было. Она сама своими руками работала над тем, чтобы их связь выглядела так, как выглядит сейчас, чтобы Оророн мог с надеждой смотреть на грядущие годы. Если бы она не взяла на себя заботу о нем, он бы не переехал в этот район и не познакомился с Ифой. С Ифой, который верил в него и поддерживал, несмотря ни на что. Все, что у него есть сейчас — это одна большая ода усилиям и надеждам других людей. Пора бы… и ему найти смелость сделать усилие. Он резко садится — солдатиком, озаренный мыслью. Кирик ведь… не первый раз так делает — исчезает, пугает, выводит на эмоции… В этот раз все может быть иначе, только Оророн отказывается пока что в это верить. Все закончится тогда, когда он испробует все варианты — точка. Наверное, чтобы решиться покончить с жизнью, нужно быть человеком… напуганным. Настоящая смелость — это верить, что однажды черная полоса кончится, и вокруг появятся люди, готовые подставить плечо. — Ну и куда ты? — недовольно охает бабушка, когда Оророн вскакивает с кровати и бежит к компьютеру. — А спать кто будет? Али опять школу прогулять вздумал, негодник? — Бороться за свое будущее! — с широкой, воодушевленной улыбкой отвечает он. Ведь это и есть любовь, да?

…

И все же с борьбой за будущее пришлось немного повременить — обещание-то бабушке само себя не сдержит, школа-то сама в себя не сходит. К тому же, если его предположение верно, время тут особой роли не играет. Может быть, Оророн слишком беспечен в этой ситуации, может быть, наивен. Однако он просто обязан верить в лучшее в этой ситуации. За них обоих. Еще ночью он написал Ифе с предложением поехать в соседний город. Хотя там не предложение было, а, скорее, требование на грани с угрозой. В шутку. Но настойчивое. Слава Богу, Ифу уговаривать никогда не надо — пацан за любой движ, кроме голодовки, что называется. Так что сразу по окончании школьного дня они полубегом рванули к Оророну домой, чтобы он мог переодеться и сообщить о своих планах бабуле. — Я тока до сих пор не понимаю, зачем я тебе с собой? — уточняет Ифа, пока они поднимаются по лестнице. — Для связи и моральной поддержки, — бодро отвечает Оророн, перешагивающий через две ступеньки за раз. — И, ну… Потому что мне с бабули неловко трясти деньги третий день подряд. С меня желание, лады? — добавляет он уже чуть менее уверенно. — Пофармишь за меня месяцок кейсики в КС, и мы в расчете, — подмигивает Ифа. — Да как нефиг вообще, — с этими словами Оророн несколько раз поворачивает ключ в скважине и заявляет на всю квартиру: — Ба, я дома, но всего на пару минут, скажи привет Ифе! Кстати, дай свой телефон! — Батюшки, как раскомандовался! — пыхтит бабуля, вывалившаяся в коридор. — А куда это вы так спешите, соколики? — С девушкой его мириться, — ухмыляется Ифа. — Еще не с девушкой. Но скоро будет, — твердо заявляет Оророн в первую очередь для себя, пока широким шагом проходит в свою комнату переодеваться. Бабушка между тем продолжает выпытывать у Ифы информацию: — А ты там чегось, каким местом, проныра? — Я, типа, купидон, — напыщенно заявляет тот. — Тю! Ну банда! А телебон вам мой на кой? — Номер ее переписать, — объясняет Оророн, закончивший к этому моменту со всеми сборами. — Кстати, если она тебе вдруг позвонит, скажешь ей, чтоб набрала Ифе? Я тебе записал в книжку. Кстати, по деньгам у нас все схвачено, вернемся около девяти вечера, что еще, что еще… — он сканирует помещение беспокойным взглядом, перебирая все необходимое в голове. — А, точно! Тебе может вместо нее ее брат набрать, не пугайся. — Вот те раз! — бабушка изумленно всплескивает руками. — Штирлицевский план какой вышел! Тебя точно не подменили давеча? — В какой-то мере подменили, — кивает Оророн, накидывая на плечо портфель. — Ну, мы пошли! Обязательно дай нам знать, если она позвонит, ладно? — А ты и правда подрос у меня, — вздыхает она не без чувства родительской гордости. По уже привычной дороге Оророн протащил Ифу за собой на станцию, назвал кассиршу в окне с билетами по имени даже не глядя на бейджик. Есть у него чувство, что они частенько будут видеться в будущем. Или надежда. Сегодня все на ней построено… Так они и очутились на маршруте, с которым Оророн уже успел полноценно породниться. На местах у окна, где печет стареющее сентябрьское солнце. Оба: Ифа, бесконечно ерзающий на своем сидении и тычущий пальцем в проносящиеся за окном граффити на станциях, и Оророн, у которого все нутро ходит ходуном не хуже неусидчивого соседа. — Долго нам еще? — Минут тридцать, — прикидывает Оророн, беспокойно мнущий рукав полосатого пахнущего табаком свитера. — И какой у нас план? — Сходить в места, которые он зовет своим «домом». Если там не будет, пойдем дежурить к подъезду — я помню, как его мама выглядит. Может быть, сможем что-то через продавщицу выпытать, если- — Чувак, у тебя колени дрожат, — перебивает Ифа обеспокоенно. Оророн медлит. Ком в горле мешает ему выразить вслух ту гадостную мысль, что живет в голове. — Конечно, дрожат, — наконец отзывается он, прикусив губу. — Что, если мы придем к многоэтажке, а там полиция, и желтыми лентами все огорожено? — Хей, бро, не грузись… — Ифа приобнимает его за плечи. — Не будет такого. Он у тебя в целом король драмы, как мы уже знаем. Все ништяк будет! Оророн кисло улыбается в ответ и прикрывает глаза, позволяя себе немного расслабиться на чужом плече. Должно быть «ништяк», обязано просто! Он знает этого человека. Знает, насколько он может быть сильным. Кирик все эти годы блуждал во тьме совершенно один, не мог он сдаться тогда, когда появился в его жизни смотритель маяка! А что будет, если все-таки сдался?.. Нет, Оророн не хочет размышлять об этом. Этого не существует. Либо они приедут и найдут сраную лужу крови на асфальте, и тогда- — Бро, бро! — Ифа толкает его локтем, заходясь восторженным лепетом, прямо как его попугай. — Звонок! — Что?! В смысле?! — Оророн резко распрямляется, встрепенувшись. Без лишних слов друг сует ему истерично вибрирующую трубку, которая едва ли не выскальзывает у Оророна из рук от волнения. Без секунды промедления он принимает вызов: — Алло? — Хе-ей… Привет, котеночек, — слышится на другом конце немного гнусавящий бархатный голос. — О, Господи! Я тебя ненавижу! — Оророн вскакивает со своего места и быстрым шагом направляется в тамбур. — Я знаю, я знаю… — хрипит Кирик. — Я тоже себя ненавижу, прости… — Ты придурок! Какого черта ты исполнил?! Ты хоть понимаешь, как я переживал за тебя?! — последнюю фразу Оророн позволяет себя сказать уже во весь голос, скрытый от лишних ушей за хлопнувшими раздвижными дверями. — П-прости… — всхлип наполовину тонет в помехах. — Прости, я такой дебил, прости… Мне так жаль, что я заставил тебя волноваться, клянусь, такого больше не повторится, котенок, мне жаль… Пожалуйста- — Ты где сейчас? В больнице? Ты сделал что-то ночью? — перебивает Оророн, чувствуя, как тяжелый ком в горле постепенно тает, давая дорогу облегченным слезам. — Н-нет, я… Я такой бухой был, что тебе последний раз написал, положил телефон рядом на лестницу и з-забыл… Стоял на крыше, думал над твоими словами, пока ты мне звон-нил, и… — Тихо, тихо… Успокойся немного, — мягко воркует Оророн, пусть сам едва ли не давится собственной речью и травянистым запахом от рукавов. — Фак, извини… Сейчас высморкаюсь, подожди момент… Все. В общем, я телефон на лестничной клетке оставил, и на звонок из квартиры вышла какая-то бабулька… Ну и она меня оттуда согнала ссаными тряпками, — он прогоркло усмехается, — сказала, запрет, нахуй, крышу. Короче… ты, считай, два раза подряд мне жизнь спас. Дебил… Такой дебил, Боже! И это… его дебил. Теперь точно. — Не делай так больше. Никогда, — требует Оророн настолько напористо, насколько позволяет сейчас голос. — Никогда, котеночек, я обещаю. Прости меня, я такой еблан, я- — Ты занят сегодня? — А… Не особо. А что? Оророн на пару секунд прижимает телефон к сердцу, собираясь с силами. Все, хватит. Он не будет больше позволять жизни проходить мимо, он не будет больше тушеваться и бояться. Он будет принимать решения — пофиг, правильные или нет, главное, что это будут решения его собственные. Он сползает по стенке тамбура, жмурящийся от жгущего глаза лучика солнца, мешающегося со слезами на щеках в терпкий мед. Сползает и не может прекратить смеяться: звонко, заливисто, облегченно и искренне, как смеются впервые младенцы. Жизнь, сволочь, неправедливая… И поэтому он создаст среди нее надежду себе сам. — Будь на вокзале через полчаса. Я дам тебе по роже за этот выкидон. — Справедли- — А потом поцелую. В этот раз по-настоящему.