Девочка из шкафа

Помещение было странно пустым. Не было видно каких-либо вещей или предметов, указывающих, что журналистка здесь работает постоянно. Казалось, будто помещение арендовали специально для этой встречи. Маленькая студия с темно-бордовыми стенами, ярким светом, двумя креслами и камерой на штативе. Девушка сидела, нервно теребила кольцо на пальце и молча наблюдала за оператором, который подготавливал оборудование для съемки. По ее просьбе, желая скрыть личность, девушке было разрешено надеть белую маску. Внезапно дверь с грохотом распахнулась, и в студию вошла журналистка. Высокая блондинка с четкими чертами лица, аккуратной прической. Темно-синий костюмчик идеально сидел на ее стройной фигуре. Помещение тут же заполнил аромат свежего кофе. — Привет, — произнесла она, пройдя и присаживаясь на пустующее место. — Я Лина. Я писала вам. Благодарю, что пришли, — на колени положила блокнот, рядом прямо на пол поставила термокружку с кофе. — Приятно познакомиться, я Кэтрин. Кстати, я не уверена, что останусь до конца, — сразу предупредила девушка. — Это нормально. Вы контролируете этот разговор. Я задам вопросы, и вы отвечаете только на те, на которые хотите. Мы можем начать? Кэтрин кивнула. Затем еле слышно произнесла. — Хорошо. Только, если можно, без слова «жертва». — Конечно. Тогда начнем. Камера щелкнула. — Кто вы сегодня? — Выжившая. — Когда вы впервые почувствовали, что в доме происходит что-то ненормальное? Что ваше детство не такое, как у других детей? — Наверное… Когда я перестала бояться темноты и начала бояться тишины. — Почему? — Потому что тишина у нас в доме всегда значила одно: он скоро вернется домой. И скорее всего, пьян. А вообще… Я долгое время не знала, что такое «нормальная жизнь». Что она вообще существует. Мой отец был как плохая погода. Ты не спрашиваешь, почему идет дождь. Ты просто прячешься от него. — В видео вы часто говорите «он». Кто «он»? Отец? — Да. Я не знаю, как назвать его иначе. Биологически он мой отец, но… — Он вас бил? — Нет. Долгое время нет. Просто «хранил». Говорил, что девочек не бьют. Что их «ломают» иначе. — Что вы чувствовали в такие моменты? — Бессилие. Стыд. Страх, смешанный с ожиданием. Иногда вину. Будто это я плохо себя вела. — Что вы делали, чтобы избежать его гнева? — Пряталась. Иногда вставала ночью, чтобы вынести из кухни все, чем можно ранить. Вилки, ножи, даже ножницы… Чтобы спасти маму. Хотя я была ребенком. Мне нужно было прятать куклы, а не кухонные приборы. — Что делала мама? — Молчала. Защищала меня. Или старалась… Она говорила: «он просто переживает». Или: «подрастешь — поймешь». Я выросла. И поняла… Это был не мужчина. Не отец. Это был монстр. — Были моменты счастья? — Были. Когда он не пил и иногда играл со мною. Или когда мама улыбалась, будто забывая обо всем. О вчерашнем дне, как он все крушил и орал на нас. Или когда рисовала. Я рисовала мечту: мама, папа, я, солнышко, радуга… Однажды ему даже письмо написала. Попросила не пить. Он прочитал и посмеялся. Тогда я поняла, что пришло время меняться. — Меняться? Что вы имеете в виду? Можете рассказать подробнее? — Ну… Я не всегда выглядела так, как сейчас. Была обыкновенным ребенком. Отличницей… Но вроде лет в тринадцать начала увлекаться тяжелой музыкой и разными субкультурами. Изначально придерживалась эмо-движения. Челка, черепа, яркие цвета вперемешку с черной одеждой… Был период «канцелярского ножа», — Кэтрин усмехнулась, невольно дергая за рукав блузки. — Насколько понимаю, вы причиняли себе вред? То есть были попытки суицида? — Да. Несколько… Изначально начала вскрываться из-за несчастной первой любви. Лишь теперь понимаю, насколько была дура. После резала руки и ноги, чтобы избавится от внутренней боли. Представьте, какого было терпеть все те унижения, крики и скандалы дома… А еще и мальчик, который тебе нравится, отшил и начал встречаться с твоей лучшей подругой. Со временем все это превратилось в некую зависимость. К счастью, скоро поняла, что из всего этого ничего хорошего. Шрамы быстро заживали, а внутри боль все еще оставалась… — Как вы отреагировали на то, что тот мальчик начал, скажем так, ухаживать за вашей подругой? Вы все ведь были одноклассниками, подростками, верно? — Да. Однажды я попыталась поговорить с ней… Стало лишь хуже. Та шлюха пустила по всей школе нелепые слухи обо мне. Но тут цветочки, по сравнению с тем, что было дальше… Однажды летом с классом мы отправились в лагерь. Я сидела на берегу озера. Та дура изначально издевалась надо мною. Всячески провоцировала, но я сдерживалась. Пока… Пока она не схватила меня сзади и не потащила вглубь озера. А я не умею плавать. Представляете, каково мне тогда было? Меня охватил ужас. Дикая паника. К счастью, все это увидела наша классная руководительница и помогла мне выбраться на берег. А та стерва с группой своих подружек лишь ржали с меня. Для них это была всего лишь шутка… С тех пор я еще больше начала бояться воды и открытых водоемов. И после того случая решила действовать… — Действовать? Что вы имеете в виду? — Я вновь решила поговорить с ней, а когда она меня не поняла, тогда… — девушка на мгновение затихла. Потеребила кольцо на пальце, усмехнулась, а затем продолжила. — Тогда в меня будто бес вселился. Я напала на нее. Начала душить. Бить ее тупую голову о стену! Я просто… Просто хотела избавиться от нее. — Ужас… А как на все отреагировали родители, учителя? — Они ничего не знали. Никто ничего не видел и не знал. А та… Видимо, побоялась кому-либо что-то рассказывать. На следующий год она перевелась в другую школу. Он также… Мне стало жить легче. — Вы все еще любите его? Вспоминаете? — Честно? Да. Долгое время старалась забыть, ведь он не любил меня. Придурок. Но так же он сильно изменил меня. За что ему до сих пор благодарна… Познакомившись с ним, открыла для себя готическую субкультуру. Да, замкнулась в себе, начала избегать окружающих, но продолжила жить. В надежде, что жизнь изменится к лучшему, как в детстве… — Продолжая тему вашего детства… Вас когда-нибудь… Трогали? — Отец? Он тронул меня… Однажды, когда я собиралась на свой первый концерт. Мне было двадцать один. Он подошел и сказал: «Ты красивая». Потом: «Ты уже женщина», «я имею право знать, какая ты стала». Его рука скользнула по моей спине. Я хотела, но ничего ему не сделала… Просто собралась и пошла на концерт. Стояла в толпе и ничего не чувствовала. Хотелось рыдать и… И просто умереть. Исчезнуть с лица земли. Ведь однажды мы все раньше или позже умрем… — Были ли моменты, когда вы хотели кому-то рассказать обо всем? — Хотела. Но не верила, что мне поверят. Да и кому рассказывать? Бабушке, которая не пустила нас в дом на Рождество? Или тете-наркоманке? А мама… Что тогда было бы с мамой? — голос сорвался на смешок. В ее глазах блеснули слезы. — И все-таки вы выжили. — Нет. Я… Я перестала быть той девочкой. Она умерла. Теперь я другая. Без веры в семью и «доброту». Пока… — она замолчала. — Пока не появился он. — Кто «он»? — Человек, который не испугался моей темноты. Который по-настоящему любит меня. Лина кивнула. Но в ее взгляде что-то изменилось. — А почему все это решились рассказать публично? — Потому что кто-то сейчас прячется в шкафу. Так же, как я в детстве. Или держит нож под подушкой. Если она услышит меня и хоть на секунду поверит, что не одна… Значит, я сделала что-то правильно. Вдруг журналистка наклонилась вперед. Ее голос стал тише. — Вы чувствуете, что исцелились? — Нет. Я просто научилась говорить. И жить с болью… — А если бы вы встретили отца снова? — Я бы прошла мимо. Не потому, что простила. А потому, что он больше никто. Не человек. Не отец. Даже не монстр. Просто пустое место для меня. Тишина. Лина закрыла блокнот. Интервью закончилось. Камера выключилась. Оператор покинул студию. Кэтрин уже собиралась уходить, как журналистка вдруг сказала: — Спасибо, что рассказали. Знаете… В какой-то момент я узнала себя в вашей истории. Это странно. Я много таких историй слышала, но ваша… Кэтрин приостановилась у выхода, кивнула. — Можно вопрос теперь мне? — Конечно. — Вы сказали «узнала себя»? И почему вы занимаетесь этим? Столько лет слушать чужую боль… Лина отвела взгляд. Села. Ее руки дрожали, а ответ прозвучал неуверенно. — Я занимаюсь этим потому что… Может быть, я тоже когда-то была в шкафу. И ждала, чтобы кто-то сказал: «я тебя слышу». Я тоже выросла не в сказке. Детдом. Приемная семья. Потом снова бегство. Меня отдали, когда мне было пять. Может, меньше. Мне всегда говорили, что я лишняя. Бабушка не хотела растить меня, мать боялась отца… Кэтрин замерла. — Простите… А как вас звали… В детстве? — Я не помню, честно. В детдоме меня записали как Лина Харт. У меня сохранился только один клочок бумаги, с фамилией матери. Редкой. — Какой? — Грейсон. Кэтрин села обратно, ее руки также дрожали. Она открыла сумку и вытащила маленькую серую папку. — Фамилия моей матери тоже была Грейсон, — Кэтрин посмотрела на журналистку. — Но у меня не было сестры. Лина медленно подняла взгляд. — У тебя был зайка. Белый. С одним оторванным ухом, — прошептала она. У Кэтрин пересохло горло. Журналистка продолжила: — Это был мой зайка, единственная игрушка, которую мне подарила мать и которую после отобрала… — Лина усмехнулась. На глазах у нее выступили слезы. У Кэтрин тоже. — Нас разделили, — выдохнула она. — А я все думала, что придумала тебя. Что ты просто плод воображения… Вдруг Кэтрин встала. Сделала шаг. Потом еще. И обняла девушку. Неуверенно. Лина вздрогнула. — Мы выжили, — прошептала Кэтрин. — Обе. — И теперь нашли друг друга… — ответила Лина, обнимая девушку в ответ. Они стояли в пустой студии, в тишине, в полумраке. Две когда-то потерянные сестры…