красота спасёт мир

      Боб редко видел красивых людей — почти, в общем-то, никогда. Окружённый торчками, анорексичными просвещёнными и проститутками, он мог разве что любоваться актёрами да иногда заглядываться на симпатичных прохожих, старательно отворачивающихся от него и делающих вид, будто его вовсе тут нет. Ничего, он привык.       Как привык к уродству — раскиданным по серой коже язвам, выпирающим костям, покрытым коркой губам, запавшим блёклым глазам, вони немытых тел и кислой болезни, блёсткам, дешёвым духам, шрамам, развязным фальшивым улыбкам и синякам.       Единственная красота только на экране, недосягаемая, почти иллюзорная, только картинка, до которой не дотронуться.       Но вот перед ним стоит Баки, Зимний Солдат, и у Боба перехватывает дыхание и искрит в мозгах — мысли панически носятся, сталкиваются и рассыпаются, и он просто завороженно таращится, не в силах оторвать глаз и не слушая болтовню Валентины. Она что-то говорит, кажается, издевается, но ему нет дела, он скользит взглядом по мощной стройной фигуре — крепким бёдрам, широким плечам, обтянутой футболкой груди, суровому лицу и шелковистым волосам.       Господи боже, Баки такой красивый, что Боб не может поверить — это реально? Это правда происходит? Этот человек действительно стоит прямо тут? На смешном расстоянии, сделать три шага и можно коснуться.       Он может его коснуться.       Он очень хочет коснуться — нет, не так, ему до смерти нужно коснуться, хотя бы чуть-чуть, хотя бы на секунду, но дотронуться, ощутить твёрдость мышц, мягкость волос, уколоться щетиной. Интересно, как ощущаются его губы?       О чём он думает вообще? Он ведь Часовой, герой нового мира без Мстителей, спаситель и защитник человечества, его должно заботить развитие, наращивание силы, улучшение контроля, но всё, о чём он может думать — как будет ощущаться Баки в его руках.       А потом Валентина даёт ему миссию убить их, убить их всех, его первое задание как Часового, но всё внутри противится, возмущается, дребезжит, и он хмурится, неловко переступает с ноги на ногу и ничего не делает — как он может напасть? Как он может превратить Баки, такого поразительно красивого и досягаемого, в то уродство, которое прежде окружало каждый проклятый день? Как он может избить, сломать кости, покрыть кожу гематомами, исказить лицо, заставить кричать от боли?       Нет-нет-нет, неправильно, он не хочет.       Но он должен, должен, должен, ведь именно этого хотел, быть кем-то, быть героем, делать нечто значимое — для этого ему придётся устранить Баки.       В горле сухо, а пальцы зудят от потребности ощутить теплоту чужой кожи.       Но ему нельзя, но ему не оставляют выбора, они бросаются в атаку и оказываются поразительно слабыми, даже странно, он с изумлением раскидывает их в стороны, поражаясь тому, насколько это легко, насколько он сильный — настоящая сила, только его, уникальная, делающая его уникальным, и в груди всё трепещет от стыдливого восторга. Совсем недавно ему казалось, что и за сотню жизней не получится достигнуть их уровня, даже приблизиться, а теперь он швыряет их как плюшевые игрушки и не напрягается.       Поразительно и упоительно, он растворяется в этом ощущении, в превосходстве, во власти, и прежний Боб растворяется тоже, прячется далеко, и это уже неважно, потому что он непобедим, неуязвим, действительно, по-настоящему могущественен.       Теперь он словно БОГ.       А затем Баки остаётся единственным, кто стоит, и снимает куртку, смотря прямо на него.       Что?       В голове пусто-пусто, и он замирает, таращаясь, разглядывая, даже не пытаясь увернуться, когда Баки начинает бить его — лишь наблюдает, как перекатываются напряжённые мышцы живой руки, как блестит искусственная, так красиво, щемяще красиво, до одури, и он смыкает пальцы на шее, вынуждая остановиться.       В ладонь бьёт быстрый пульс, жар кожи жжёт, и ему вдруг плевать на Часового — аккуратно заправляет прилипшую к лицу прядь за ухо, и это круче, чем мет.       УБЕРИ ЕГО       ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЗАВАЛИТЬ ПЕРВУЮ ЖЕ МИССИЮ       Я ГРЁБАНЫЙ ГЕРОЙ И НЕ ПРОИГРАЮ       Резко, хлёстко, грубо, инородно, мысли врезаются поездом и проезжаются колёсами, разрезая и перемалывая, и Часовой отрывает металлическую руку, откидывая Баки и протез к остальным неудачникам. Убивать их нет смысла, они не представляют угрозы, сплошь слабаки, не способные и поцарапать его — и почему вообще он должен слушаться Валентину? Он сильнее всех, сила прижилась лишь в нём, так почему же он должен подчиняться этой женщине?       Неудачники уходят, поджав хвосты, а Валентина думает, что может командовать, и Часовой расправляет плечи, и Боб трусливо обнимает колени и мечтает о герое с шикарными волосами.       А потом они умирают.

***

      Пустота оглядывают город — шумный, сверкающий миллионом стёкол, живой, и муторное раздражение клубится в груди.       Они хотят тишины, хотят покоя — и показать, что значит настоящее одиночество, что значит быть Робертом Рейнольдсом, от которого все отвернулись, выбросили на обочину и помчались дальше, счастливые и глупые.       Теперь не только они будут всегда одни, теперь каждый человек навеки будет одинок, заперт в худших периодах своей жизни без надежды на спасение, на спасительную ладонь, на крепкое плечо.       Это правильно, так и должно быть — люди рождаются одинокими и умирают одинокими, это неизбежная константа, которую они приняли давно, а другие продолжают отрицать, прячась в одноразовых связях и фальшивой дружбе.       Пустота заглатывают больше и больше, запирают ньюйоркцев в персональных комнатах страха, чувствуя, как места под рёбрами становится на каплю меньше. Быть может, если они проглотят весь мир, то станет легче?       Те, на кого рассчитывал Боб, кого хотел считать своими друзьями, пытаются бороться, пытаются кого-то спасти, и они скучающе скользят по ним взглядом, осознавая всю тщетность попыток — от пустоты не убежать, не укрыться за бетонными стенами, она найдёт везде и обнимет со всех сторон до тресканья костей быстрее, чем удастся заметить.       Джон Уокер, провалившийся Капитан Америка, провалившийся муж, провалившийся отец, отчаянно кричит «Боб», но Боб не слышит, не желает слышать, закрыв уши ладонями и зажмурив глаза, трусливо сбежав в детскую комнату в надежде, что там не достанут.       Глупый, всегда был глупым.       Пустота опускают глаза вниз, на мелкие фигуры людей, стремительно убегающих прочь, на наёмников, старающихся спасти как можно больше, и позволяют им жить чуть дольше — чтобы они увидели, чтобы они смирились с неизбежностью и приняли своё тотальное одиночество.       Ведь кто у них есть, кроме них самих?       А затем их взгляд спотыкается о Баки, поднимающего споткнувшегося мужчину, и на миг всё делается совершенно неважным — им нужно поглотить его, срочно, но Боб истерично верещит, наконец очнувшись, вдруг решив, что имеет право голоса, а Часовой недовольно ёрзает вокруг позвоночника.       Нет.       Баки мешает, Баки стоит поперёк глотки и не даёт дышать, и Пустота вскидывают руку, чтобы отправить Баки на вечный цикл страданий, но ничего не происходит — они просто оба застывают, Пустота смотрят на Баки, Баки смотрит на Пустоту.       В льдистых глазах нет страха, нет отвращения, нет ненависти, такой открытый, прямой контакт сбивает с толку — когда последний раз они так долго смотрели кому-то в глаза?       Никогда, кажется.       Странно.       Озадаченно склонив голову, Пустота опускаются ниже, ближе к горячему, покрытому бетонной крошкой асфальту, и Баки не отступает, лишь напрягается, сжимает кулаки и хмурится, но остаётся на месте, готовый вступить в бой. Хотя проиграл даже Часовому, что уж говорить о них — их не победить никому, потому что пустота вечна, потому что пустота сломает любого.       Потому что, каким бы сильным человек ни был, героем или злодеем, он всё равно один.       Ноги опускаются на землю, шаг, второй, третий — и Баки совсем рядом, можно дотронуться до щетинистой щеки или жёсткого плеча из металла.       Но зачем им это?       Темнота ползёт дальше по улицам, ветвится и растёт, а Пустота разглядывают Баки под трепещущий восторг Боба, словно заевшая пластинка «красивыйКРАСИВЫЙКРАСИВЫЙ». Начинает болезненно дёргать висок.       Пустота не уверены, считают ли они Баки красивым — что вообще такое красота?       Но ладонь уже ложится на щеку, осторожно, и Баки крупно вздрагивает, зрачки расширяются, но не отстраняет, не отталкивает, позволяет обвести большим пальцем влажные от слюны губы, ямочку на подбородке, опуститься на шею, ощущая бешеное биение жилки — такой живой, такой горячий, такой насыщенный, Пустота теряются, слишком много всего.       Неудачники замирают, переглядываются в недоумении, пока остальные продолжают с воплями нестись прочь, будто сумеют сбежать от мрака, а Пустота склоняются ближе, втягивая воздух — Баки пахнет пылью, потом, почему-то лавандой. Почему лаванда, так неуместно, что Пустота спотыкаются об этот запах, и тень тормозит, упуская жертв. Лавандовый запах заполняет нос и мозг, и они утыкаются лицом в волосы, шумно вдыхая, и Баки издаёт смешной звук то ли удивления, то ли страха.       Отчего-то Пустота хотят, чтобы верным было первое.       Как странно, этот человек ломает что-то внутри, и Боб неудобно шевелится, волнуется и хочет наружу, и Часовой хочет то ли раздавить трахею, то ли поцеловать, запутывающийся в самом себе, это заполняет голову помехами — Пустоте не нравится.       Но сжать пальцы сильнее не получается — у них, не у Боба или Часового.       пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста остановись, не трогай его       давайте просто заберём его себе, мы боги и можем получить всё       Шумно.       Начинает раздражать, но в словах Часового есть смысл, и Боб вроде согласен, хотя формулировка его смущает — Пустота думают, что, наверное, получить Баки не так плохо, просто вкусно пахнущее красивое тело рядом, не друг, не любовник, не партнёр, просто кто-то, кем можно воспользоваться, кто-то вроде рыбки или домашней мыши.       не делай ему больно       мы будем делать, что захотим, так что заткнись       Пустота согласны, Бобу это ни к чему, он запутается, увидит то, чего нет, а затем попытается обдолбаться от отчаяния, надеясь метом и героином склеить разбитое сердце. Ведь он всегда был таким, верил людям, в людей, и каждый раз получал кулаком под рёбра, глупый маленький мальчик, верящий, что кому-то есть до него дело, что родители однажды найдутся и взглянут с любовью.       Ни Часовому, ни Пустоте это не нужно, они сильнее, они выросли, они знают, кто они, и не верят ни в кого, кроме себя.       Пустота запихивают Боба подальше, запирают в комнате, как прежде делал отец, и отпускают, втягивая мрак назад и выпуская людей — им хватит увиденного, чтобы осознать истину.       Баки изумлённо оглядывается, ничего не понимая, а остальная команда осторожно приближается, держа руки на оружии. — Серьёзно? Всё, что надо было сделать, это дать суперзлодею понюхать твои волосы?       Джон Уокер то ли шутит, то ли раздражён, и Пустота оборачиваются, склонив голову к плечу. — Он красивый, разве нет? Нам нравится.       Баки издаёт изумлённый забавный звук, а команда — видимо, теперь в некотором смысле их команда — переглядывается, осматривает царящий всюду хаос и разруху, раненных и дезориентированных людей, покрытых серой пылью. — Pizdets.