Нулевая чувствительность

      Холодный металл стола впивается в спину, а резкий свет лампы режет глаза, оставляя на потолке расплывчатые желтые пятна, будто отпечатки чьих-то пальцев. Изуку лежит неподвижно, стараясь не думать о том, как провода, прикрепленные к его протезам, передают сигналы вглубь механизмов — туда, где когда-то были нервы, мышцы, живая плоть. Воздух насыщен запахом машинного масла, жженой пластмассы и чего-то кисловатого — возможно, перегретой электроники.       — Детка номер 1554 почти готова к очередной калибровке! — восклицает Хацумэ Мей, и ее голос, звонкий и беззаботный, кажется неуместным в этой мастерской, где на полках громоздятся обломки механизмов, а со стен свисают провода, словно лианы в забытом джунглевом храме.       Она возится с сенсорами его пальцев, попутно бормоча что-то о том, как он умудрился за два месяца раздавить кружку, сломать телефон и сорвать дверную ручку. Изуку не отвечает. Он просто смотрит в потолок, пытаясь удержать мысли в неподвижности, словно воду в ладонях. Но они все равно просачиваются сквозь пальцы.       Прошло уже больше трех лет.       Три года с тех пор, как он победил.       Три года с тех пор, как проиграл.       — Готово! — Мей откидывает волосы, заляпанные машинным маслом, и постукивает отверткой по его локтю. Изуку вздрагивает. Он не чувствует прикосновения, только вибрацию где-то глубоко в кости. Мей хлопает в ладоши, отвлекая его от размышлений, и протягивает листок. — Так, опросник! Оцени по десятибалльной шкале.       Удобство хвата — десять. Подвижность запястья — десять. Сила сжатия — десять.       Мей улыбается, довольная. Изуку знает — ее работа безупречна.       — Чувствительность?       Он замирает.       — …Ноль.       Мей лишь кивает, ставя галочку. Она не удивлена. Никто уже не удивляется.       — Нервная ткань в порядке, — бормочет Изуку, повторяя слова врачей, как заклинание. — Это мой мозг отказывается принимать протезы.       — Ты справишься, — бросает она, уже отвернувшись к своему новому проекту — бронекостюму, который больше напоминает миниатюрный танк, чем геройский костюм.       Он знает, что это не так.       Но благодарит и уходит, оставляя за спиной гул работающих механизмов и запах железа.

***

      Квартира Очако пахнет чаем, ванилью и чем-то неуловимо домашним — возможно, теплом печенья, которое она всегда покупает, но никогда не ест одна. Изуку сидит на розовом диванчике, сжимая кружку в металлических пальцах, стараясь не думать о том, как легко она может рассыпаться в пыль.       Очако поливает цветок на подоконнике — желтые бутоны, яркие, как солнечные зайчики, распустились в пышную крону. Она вырастила его из чахлого ростка, купленного у старушки на улице. В память о Химико.       — …И представляешь, этот бандит пытался убежать, но споткнулся о собственные шнурки! — Очако смеется, и ее смех, звонкий и легкий, наполняет комнату, будто птичье пение.       Изуку улыбается.       Хруст.       На коленях — осколки. Чай растекается по джинсам, капает на ковер, оставляя темные пятна.       — Прости! — Изуку судорожно хватает салфетки, но Очако уже тут, вытирает лужу, улыбается.       — Пустяки.       Он ненавидит себя.       Она садится рядом, осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие между ними.       — Значит… чувствительность так и не вернулась?       Он сглатывает ком, который встал в горле еще три года назад и так и не растаял.       — Да. Как будто… клешней в автомате с игрушками управляю.       Она грустно улыбается, и в ее глазах — что-то, от чего у него сжимается сердце. Тишина. Ее ладонь ложится поверх его металлической руки.       Он должен чувствовать тепло.       Должен чувствовать ее кожу, мягкую и теплую, как солнечный свет.       Она была его первой любовью.       Но теперь…       Теперь его сердце словно онемело, как и эти проклятые протезы.       Он медленно вытягивает руку.       — Мне пора.       Она не удерживает.

***

      Тодороки приводит его на стройку.       Воздух здесь пахнет свежим бетоном, краской и чем-то новым — возможно, будущим. Район еще не открыт для посещения, но стены уже поднялись, будто скелеты гигантских существ, готовых ожить.       — Зачем мы здесь? — спрашивает Изуку, но Шото молча отодвигает полиэтиленовую пленку, занавешивающую вход.       Внутри — пустота. Голые стены, коробки, прожектор, брошенный посреди зала, как единственный свидетель чего-то важного.       Шото включает свет. На коробках — чертежи.       Изуку подходит ближе, и бумага шуршит под его пальцами — даже этот звук кажется чужим.       — Это…       — Агентство, — говорит Шото, и его голос, тихий и ровный, звучит как приговор. Документы. Три графы для подписей.       Тодороки Шото.       Бакуго Катсуки.       Мидория Изуку.       Изуку замирает. Его пальцы непроизвольно сжимают край бумаги, оставляя на ней едва заметные морщинки.       — Я… — голос предательски дрожит. — Шото, я не могу.       Он видит, как брови друга чуть сдвигаются — единственный признак беспокойства.       — Почему?       — Посмотри на меня! — Изуку резко поднимает руки, и металл блестит под холодным светом прожектора. — Я даже кружку нормально держать не могу. Как я могу быть героем?       Шото не отвечает сразу. Он делает шаг вперед, и Изуку невольно отступает — но за спиной только стена.       — Ты герой, — говорит Шото. — Ты всегда им был.       Изуку сжимает зубы. Где-то глубоко внутри поднимается знакомая волна гнева — не на Шото, никогда на Шото, а на себя, на эту нелепую ситуацию, на мир, который продолжает двигаться вперед, пока он застрял в прошлом.       — Это не руки делают из человека героя, — продолжает Шото. Его голос по-прежнему спокоен, но в нем появилась та самая твердость, которая когда-то заставила его бросить вызов собственному отцу. — И даже не причуда. Это сердце.       Изуку хочет возразить, хочет крикнуть, что его сердце тоже будто онемело, что он больше ничего не чувствует — но тут он поднимает глаза и встречает взгляд Шото.       Эти удивительные глаза. Лед и пламя.       И что-то в груди екает.       Это не просто дружба. Это никогда не было просто дружбой.       Он помнит, как Шото первым пришел в больницу. Помнит, как тот молча сидел рядом, когда все остальные уже разошлись. Помнит его руку на своем плече — единственное, что тогда казалось реальным.       — Ты… — Изуку сглатывает. — Ты действительно веришь, что я еще что-то могу?       Шото не отвечает словами. Он просто берет ручку и протягивает ее.       Изуку смотрит на нее, потом на свои руки.       Они дрожат. Но он берет ручку.       Рисует корявую подпись — свою фамилию, которая теперь выглядит как детская каракуля.       Потом видит эскиз вывески.       — «Три мушкетера»? — смеется он, и звук собственного смеха кажется ему странным, будто он забыл, как это — искренне радоваться.       Шото розовеет.       — Мама предложила.       И тут…       Тепло.       Рука Шото на его руке.       Сквозь пелену, сквозь металл, сквозь годы боли и пустоты — Изуку чувствует.       Шероховатость мозолей. Легкое давление пальцев. Тепло, которое медленно растекается по груди, будто первые лучи солнца после долгой зимы.       И что-то еще. Что-то, от чего сердце бьется чаще.       — Мне нравится, — говорит он слегка хрипло.       И сжимает руку Шото чуть крепче, доверяя своим новым рукам самое драгоценное.