Девочка, которая умерла дважды

Я забилась в угол ванной, как ребёнок, который прячется от грозы. Только гроза эта — внутри меня. Толстовка казалась слишком тяжёлой, но я натянула её, чтобы скрыть пустоту под ней, но не холод, что теперь жил под пока оставшейся плотью. Я сидела на холодной плитке, колени прижаты к груди, голова опущена. Мир за дверью жил как обычно — где-то гудели трубы, в соседней комнате шуршали шаги. — Эмм? — тихо постучали в дверь и я вскочила. Голос, который невозможно перепутать. Такой родной, что от одного звука внутри что-то сжалось. Дверь открылась медленно, как будто он боялся меня напугать. И вот он — Майки, в своём вечном расстёгнутом худи, с чуть взъерошенными волосами, такими, как после сна. Он прислонился к косяку, склонил голову: — Хотел сказать, что буду поздно, у меня дела с ребятами. Я подняла взгляд и ногой незаметно спрятала лист бумаги за стиральную машинку. — Иди сюда, — выдохнула я. Он подошёл ближе, и я прижалась к нему. Щекой — к тёплой ткани худи, носом — к его шее. Точно не знаю, сколько у меня осталось времени, но чувствую, что сегодня — мой последний день. — До вечера, — сказал он, тихо, почти на выдохе. Я кивнула, не поднимая головы. Он чуть сжал меня, а потом отпустил. Шаги по коридору, тихий скрип двери — и тишина. Я села обратно на пол, прислушиваясь к затихающим звукам улицы за окном. Мир продолжал жить, а я — нет. Наклонилась вперёд, зубами подцепила уголок листка, который спрятала. Бумага хрустнула в зубах. Я встала, покачнувшись, и пошла в комнату, стараясь держать спину прямо, будто это что-то меняло. Села за стол. Лист положила перед собой и зубами взяла ручку. Она показалась тяжёлой и неуправляемой. И начала писать. Слова шли медленно, неровно, буквы были кривыми, будто их вывела не я, а кто-то, кто учился писать заново. Чернила местами размазывались — я случайно задела их губами. Каждая буква давалась с усилием, но в этом было что-то успокаивающее — как будто пока я пишу, меня ещё можно удержать здесь. Ручка дрожала в зубах, и я боялась, что не успею закончить. Я отложила её, уткнулась лбом в стол и закрыла глаза. В памяти всплыл тот мост так ясно, будто мы стояли там вчера. Летний воздух, густой от запаха реки, тёплое дыхание рядом. Дракен и я смотрели в темноту воды, пока над городом расцветали огненные цветы фейерверков. Их отражения дрожали в волнах, как будто сама река смеялась и плакала одновременно. Я помню, как он тогда слегка коснулся моей руки — будто случайно, но я надеялась, что нет. И улыбнулась, хотя он не видел. Наверное, потому что в тот момент мне казалось, что мы можем стоять так вечно, и мир не посмеет нас тронуть. Но мир тронул. Слишком скоро. Мы столько всего не успели. Я сижу у окна, глядя на серое утро, и понимаю: мне нужно туда вернуться. Не потому что я жду его там — я знаю, он не придёт. А потому что на том мосту я однажды была жива по-настоящему. Я хочу ещё раз вдохнуть тот запах воды, услышать, как старые доски под ногами скрипят от шагов. Я хочу, чтобы этот день закончился там, где когда-то всё казалось началом. POV Дракен. Я стоял у цветочного ларька, чувствуя себя немного глупо. Мужик моего роста и с моим лицом выбирает цветы — всё выглядело так, будто это не про меня. Но эти… я знал их запах. Он был лёгкий, мягкий, совсем не приторный, и когда-то Эмма сказала, что они напоминают ей о детстве. Пионы. Я запомнил. Продавщица улыбнулась, протянула букет, даже ничего не спросила — будто сразу поняла, кому я их беру. В другой руке — пакет с миндальным печеньем. Она смеялась, когда я впервые притащил ей его "как ребёнку", но потом всегда ела до последней крошки. Смешно, но я видел, как она притворится удивлённой, как будто не ждала, и как потом спрячется за чашкой чая, чтобы я не заметил, как сияют её глаза. Я шёл к её дому и мысленно прикидывал, как начну разговор. Я никогда не был хорош в словах. Скорее всего, просто протянул бы ей всё это молча, сел рядом и ждал, пока кто-нибудь из нас наберётся смелости поговорить. По пути встречаю Чифую, он идёт, уткнувшись в телефон. Нервно прячу букет за спину. Увидит – точно вечером об этом будет знать каждая букашка. — О, Дракен! Куда направляешься? — Хочу зайти к Сано перед собранием, дело есть. — К кому именно? Я вот Эмму видел. Только она бледная какая-то и шла как-то странно, надеюсь она не заболела. Передавай ей привет. — Куда она шла? — моментально напрягаюсь. С ней снова что-то происходит. — Да вроде куда-то в сторону реки, — Чифую пожал плечами. Не прощаясь с ним, меняю своё направление и ускоряю шаг, уже не заботясь о том, что он увидит цветы в моих руках. Точную её локацию я не получил, но есть догадка, куда она могла пойти. Я иду быстро, и от нарастающей тревоги перехожу на бег. Слова Чифую будто впились в затылок: «бледная… шла как-то странно… в сторону реки». В голове тут же сложилось. Я знал её. Знал те места, куда она тянулась, когда ей было плохо. И если она выбрала реку — значит, внутри у неё что-то окончательно надломилось. Букет мешался, ударял по ноге, но выбросить его я не мог. Держал крепко, будто в нём была хоть какая-то защита против того, что могло произойти. Печенье шуршало в пакете, и это звучало почти издевательски, слишком буднично для вечера, который грозил стать переломным. Каждый шаг отзывался тяжестью в груди. Словно я опаздываю на что-то, что уже предрешено. Я сворачивал с улицы на улицу, и в памяти сами собой всплывали её слова, её смех, её лицо, когда мы стояли на том мосту в день фейерверков. Она тогда сказала, что небо горит ради нас. Я усмехнулся, в мыслях согласился, но вслух не произнёс. Никогда не признаюсь, но это был, наверное, один из самых счастливых моментов в моей жизни. И вот теперь ноги сами несли меня туда. Чем ближе к реке, тем холоднее становилось. Или это я уже моя кровь замерзала изнутри. Вдруг поймал себя на том, что сжимаю челюсти так сильно, что скрипят зубы. Свернул на мост. Сначала увидел пустоту, серое небо, отражающееся в воде. Сердце рухнуло в пятки. А потом… силуэт. Она стояла у перил. Маленькая, в своей слишком большой толстовке, волосы растрёпаны ветром. И даже издалека было видно: что-то не так. Я остановился на секунду, потому что дыхание перехватило. Цветы задрожали в руке, пакет чуть не выпал. А потом пошёл дальше. Медленно, тяжело, будто каждый шаг мог спугнуть её. И чем ближе я подходил, тем сильнее видел что-то неправильное в её силуэте. Рукава толстовки на ней висели так, будто она просто накинула её, но одежда совершенно точно была полностью надета. — Эмма… — позвал я негромко, но голос всё равно прозвучал хрипло. Она не обернулась. Я так и продолжал стоять в оцепенении, не решаясь даже вздохнуть. Пытался понять, что не так. И тут она медленно поворачивает голову в сторону, смотря на проплывающую мимо лодку. А у меня в глазах моментально застыли слёзы. Сначала подумал, что показалось, но под светом луны совершенно ясно вижу, что она напоминает призрака. Буквально. От её лица осталась еле половина. Остальная часть прозрачная, и исчезает всё с каждой секундой, рассыпаясь будто пеплом в воздухе. Рукава толстовки висят, потому что под ними ничего нет. И, если приглядеться, одна из ног тоже почти исчезла. Я не помню, как переставлял ноги. Мир вокруг будто размывался, звуки города уходили на второй план — осталась только она. Моя Эмма, стоящая на нашем мосту, и её тело, которое рассыпается на моих глазах. — Эмма! — выдохнул я, и в этот раз в голосе прорезалась паника. Она вздрогнула, будто только сейчас заметила меня. Повернулась медленно, слишком медленно. И я увидел её взгляд. Она посмотрела на меня так испуганно, словно не ожидала меня здесь увидеть. Я рванулся вперёд, не думая, не чувствуя больше рук, ног, тяжести в груди. Цветы выпали на асфальт, рассыпались прямо под ногами. Пакет с печеньем ударился о землю, и хруст разлетелся эхом. Остановился в нескольких шагах от неё и просто смотрел обезумевшими глазами. — Ке... т... дела...есь? — еле слышно вылетело из того, что у неё осталось от губ. В неверии качаю головой и пару слёз всё же скатываются по моим холодным щекам. Вижу, что она тоже начинает плакать. Она делает шаг мне на встречу и падает. Её больше ничего не держит. Я тоже падаю на колени, и мы оба просто смотрим друг на друга.  — Кен! — выкрикивает она из всех сил, что могла, чтобы я точно услышал. — Хоте...зать... люб...те... Всег...била... Я... Слова выходят только отрывками, но я понимаю, что она хочет сказать. И от этого мои слёзы превращаются в рыдания. Я быстро подползаю к ней и пытаюсь ухватиться хоть за что-нибудь, но ничего не могу у неё нащупать, только ткань одежды. В панике пытаюсь сделать хоть что-то, пытаюсь выдавить из себя какие-то слова, но запинаюсь, как псих. Её голова падает мне на грудь и больше она ничего не произносит. Нас окутала леденящая тишина, я видел только, как последнее, что от неё осталось, разлетелось куда-то ветром. На мои колени упала одежда, что была на ней в её последние секунды. Закрываю лицо руками и яростно тру его. Господи. Я надеюсь, это ещё один кошмарный сон, и я сейчас проснусь, а потом снова побегу к Эмме. Господи, ты слышишь? Но никто не слышал. Никто не видел. Я остался один на один со своей трагедией. *** Я ворвался в её комнату так, будто за спиной гнались все демоны ада. Дверь со скрипом ударилась о стену, и я даже не попытался закрыть её — не было сил. В руках сжимал её толстовку, футболку и джинсы… всё то, что секунду назад было частью её, а теперь — лишь тряпки, пропитанные запахом Эммы. Я почти рухнул к её шкафу. Дрожащими руками развёл вешалки, повесил худи, аккуратно разгладил складки, будто боялся помять. Джинсы сложил, как она сама любила — ровно, угол к углу. Всё время внутри меня билось одно: она вернётся. Она должна вернуться. Она зайдёт сюда, улыбнётся, достанет всё это, накинет и будет ругаться, что я всё повесил криво. Я отступил на шаг и застыл. Шкаф выглядел так, будто Эмма жила. Как будто всё в порядке. Как будто я просто ждал её домой. Здесь ещё остался запах её духов. Но воздух был мёртвый. Я провёл рукой по лицу и тогда заметил на столе листок. Сначала не придал значения — думал, какой-то конспект по учёбе. Сердце сжалось, я медленно подошёл, будто боялся, что бумага исчезнет, прямо как она, если я слишком резко дотронусь, и беру его дрожащими руками. «Ты помнишь тот вечер, когда мы прятались от дождя под железным навесом у старой мастерской? Ты сказал, что это небо злится, потому что мы смеёмся слишком громко. Я тогда поверила. Ты был весь в каплях, как полевой цветок в росинках, мокрые волосы прилипли ко лбу, и всё равно ты казался огнём — живым, упрямым, настоящим. Я дрожала от холода, а ты снял свою куртку и натянул на меня — растянутая, пропахшая бензином, она тогда показалась мне доспехом. С тех пор всякий раз, когда начинается дождь, я вспоминаю, как пахнут твои ладони — кожей, весной и домом. Ты всегда умел держать удары, даже тогда, когда весь мир валился на плечи. Ты сильный. Не забывай этого. Даже если всё внутри будет гореть — иди сквозь пепел. А если однажды ты почувствуешь, что не можешь… Просто вспомни, как я смеялась. Как прижималась к твоему плечу, как будто оно — весь мой дом. Ты был моим домом. Ты идёшь первым — и даже не замечаешь, что люди за спиной идут следом. Ты вдохновляешь их. Майки не скажет, но он держится на тебе. Береги его. Ты всегда был слишком живой для этой тишины. Даже когда молчал, в тебе всё звенело: сдержанность, гнев, забота, которую ты не умел показывать. Я никогда не говорила, как сильно это чувствовалось. Прости, что не успела. Ты всегда жил сердцем — а я прошу: научись беречь его. Я бы выбрала тебя в любой жизни, в любом времени. Даже если бы у нас отняли имена, память и солнце — я бы всё равно тянулась к тебе, как цветок тянется к свету сквозь камни. Даже если бы между нами были сотни лет и тысячи шагов. Потому что каждый мой выбор — это ты. Может, в той жизни, где мы будем счастливы, ты наконец перестанешь прятать боль под усмешкой. Знаешь, я думаю, если бы мы оба не были такими трусами, то у нас с тобой могло бы быть совместное будущее. Возможно, сын. Я хотела бы сына. Похожего на тебя. Смерть пахнет зимой. Этим едва уловимым запахом цветущей сакуры, смешанным с пылью асфальта после дождя и теплым паром с улиц, по которым уже не пройти босиком. Я помню — на мне были розовые сандалии, слегка потертые, но ещё любимые. Помню, как споткнулась, упала, сбила коленку. Тогда ты поднял меня, отряхнул, не сказал ни слова, только потянул за руку вперёд. Я так завороженно смотрела тебе в спину, и мне казалось, что за ней мне не грозит никакая беда мира. А потом всё замерло. Я думала, что смерть — это мгновение. Щелчок. Холод. Тьма. Но оказалось — это целая вечность. И в этой вечности я осталась — между тогда и никогда.» Последняя строчка была написана корявым почерком, что сначала было трудно разобрать, особенно когда слёзы предательски не останавливаются. «Не волнуйся слишком сильно. Мне не страшно и не больно.» Руки мои затряслись, бумага смялась между пальцами. — Чёрт… Эмм… — прошептал я, голос сорвался. Я рухнул на стул, прижал записку к груди, так же, как недавно её худи. И в этот момент ненавидел всё: ночь, этот город, себя, мир, в котором её не осталось.