Джентльменское пари

Как-то ноябрьским вечером я сидел у себя кабинете и пытался работать над рассказом, пока Беатрис, моя персидская кошка, дремала на спинке кресла. За окном завывал ветер. Этот звук, похожий то ли на плач потерявшегося ребёнка, то ли на вой безумца, мешал сосредоточиться. Образы, возникавшие в моем воображении, были слишком туманны, а слова никак не желали складываться в нужные фразы и смыслы. В конце концов, я поймал себя на том, что больше вглядываюсь в переплетение веток старого клена за окном, чем пытаюсь писать, и, со вздохом отложив перо, откинулся назад, прижавшись затылком к теплому боку Беатрис. Еще один потраченный впустую вечер. Я снял очки и потер переносицу, чувствуя подступающую головную боль — верную спутницу умственного перенапряжения. Разбуженная Беатрис ткнулась мне в ухо сухим холодным носом, а потом с присущей её племени текучей грацией соскользнула ко мне на колени, требуя обычных почестей, и я с удовольствием повиновался и стал гладить густой мех, почесывая Беатрис за ушами. Кошачье мурлыканье, как я давно убедился, исцеляло головную боль лучше лекарств, которые советуют современные аптекари. Я едва не задремал, убаюканный мурлыканьем Беатрис и её теплой тяжестью на коленях, когда из прихожей внизу донесся шум — кто-то энергично стучал во входную дверь. Следом послышались шаркающие шаги и недовольное ворчание: мой верный слуга Паркс шел открывать незваному гостю. Несколькими минутами позже он появился в дверях кабинета. — К вам мистер Пикман, сэр, — сообщил Паркс, в его взгляде читалось явное неудовольствие, вызванное как поздним визитом, так и личностью самого гостя. — Скажи, что я подойду через пять минут, — ответил я, — и подай в гостиную чай и бренди. Ричарда Аптона Пикмана я встретил пару лет назад, прогуливаясь поздним вечером по кладбищу Коппс-Хилл. Прогулки среди старинных надгробий и памятников всегда дарили мне странное умиротворение и настраивали на созерцательный лад. В тот вечер, погруженный в свои мысли, я сам не заметил, как забрел в старую часть кладбища, а когда опомнился, то обнаружил, что, во-первых, уже начало темнеть, а во-вторых, я понятия не имею, как найти дорогу обратно. Именно тогда я и заметил человека, удобно расположившегося на одной из гранитных плит. Незнакомец сидел, склонившись над альбомом, и, как мне показалось, делал набросок памятника на соседней могиле — ангела с отбитым крылом. Он не поднял головы, когда я приблизился, но уголок его рта дернулся то ли в усмешке, то ли от досады, что кто-то нарушил его уединение. Тем не менее, я вежливо окликнул его и, дождавшись, когда он взглянул на меня, представился и объяснил, что заблудился и буду весьма благодарен, если он подскажет, в какой стороне находятся кладбищенские ворота. — Коппс-Хилл любит затягивать путников в свои закоулки, особенно на закате, — произнес он, когда я закончил. Голос его был низким, слегка хрипловатым, словно от долгого молчания. — Да, признаться, не ожидал, что здесь так легко заплутать, — согласился я. Он помолчал немного, а потом решительным жестом закрыл альбом и стал убирать рисовальные принадлежности в потертый кожаный портфель. — Я тоже засиделся. Идемте, провожу вас до ворот. По дороге я несколько раз пытался завести разговор, но мой спутник отвечал по большей части односложно и без особой охоты, так что я оставил эти попытки, и остаток пути до кладбищенских ворот мы проделали в молчании. Прежде чем расстаться, я поблагодарил его за помощь и пожелал приятного вечера, на что мой спутник кивнул и, развернувшись, зашагал в сторону Салем-стрит. Неделей позже я снова встретил его на Коппс-Хилл возле все того же ангела с отбитым крылом. На сей раз я пришел в эту часть кладбища вполне осознанно — тот памятник пробудил во мне известное любопытство, и я решил получше рассмотреть его при свете дня. К моему удивлению, художник сидел на том же месте; услышав мои шаги, он оторвался от своего занятия, и в его взгляде мелькнуло узнавание. — Картер, верно? Вы что же, снова заблудились? — уголок его губ дернулся в однозначной усмешке. — В этот раз я запоминал дорогу, — заверил я. — Я хотел взглянуть еще раз на вашу… модель, — я кивнул на ангела, и художник неожиданно улыбнулся, будто услышал от меня удачную остроту. — С ним связана одна любопытная история, если вам и вправду интересно, — он знакомым жестом закрыл альбом. — Да и не только с ним. Все эти статуи и склепы хранят множество историй… Так и получилось, что до самых сумерек я просидел на гранитной плите, слушая рассказы моего нового знакомца о Коппс-Хилл и похороненных там людях. В тот вечер расстались мы уже добрыми друзьями. Ричард Пикман, как он представился, обладал оригинальным, хоть и мрачным взглядом на мир, сюжеты его картин подчас вселяли ужас в неподготовленного зрителя, но все же мне казалось, что в его лице я нашел не только приятного собеседника, но и родственную душу. Когда я спустился в гостиную (Беатрис лежала у меня на плечах подобно роскошному меховому воротнику), Ричард стоял возле растопленного камина, протянув руки к огню. У его ног крутился мой черный кот Люцифер, и Ричард как раз наклонился, чтобы погладить его, но услышав мои шаги, выпрямился и обернулся. На его обычно мрачном лице мелькнула улыбка. — Прости за поздний визит, — сказал он. — Но я увидел свет в окнах и подумал, что ты, наверное, еще не спишь. — Все в порядке, — ответил я, снимая Беатрис с плеча и усаживаясь в кресло у камина. — Я… работал над рассказом. Ричард опустился в соседнее кресло, и пламя осветило его резкие черты, подчеркнув глубокие тени под глазами. Люцифер, по-прежнему крутившийся у его ног, поднялся на задние лапы и положил передние ему на колени, недвусмысленно требуя внимания. Ричард усмехнулся и почесал кота между ушей. Вскоре появился Паркс и поставил на кофейный столик рядом с нашими креслами фарфоровый чайник, чашки и хрустальный графинчик с бренди. К завываниям ветра с улицы добавился дробный перестук дождевых капель по оконному стеклу; непогода грозила перерасти в настоящую бурю, и я предложил Ричарду остаться и переждать её. — Благодарю, Картер, — пробормотал он, плеснув бренди в свою чашку с чаем. Я последовал его примеру. — Так, значит, новый рассказ? — Ричард внимательно посмотрел на меня поверх чашки. — И как продвигается работа? Я неопределенно пожал плечами: — Моя муза весьма капризная особа. — А ты, друг мой, излишне внимателен к её капризам, — отозвался Ричард. В его глазах вспыхнул знакомый мне фанатичный блеск. — Ты ждешь вдохновения, как божественной благодати. Но искусство — это не благодать, Картер. Это борьба. Когда я пишу своих демонов, то не жду, пока они явятся ко мне, а сам спускаюсь к ним во тьму. Я вздохнул, почесывая Беатрис за ухом. — Твоих демонов, Ричард, можно приманить с помощью фунта свежей говядины или куриной тушки. Мои же сюжеты ускользают, словно сны на рассвете, едва я пытаюсь их ухватить… Ричард усмехнулся, откинувшись в кресле. — Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Зачем ждать, пока капризная муза сменит гнев на милость? Я сделал еще глоток чаю и аккуратно поставил чашку на столик. — По-твоему, вдохновение — это роскошь, а не необходимость. Но разве не оно отличает настоящее искусство от ремесла? И разве можно создать что-то истинное без внутреннего огня? — Огонь? Я видел, Картер, как горят художники, слишком уж на него полагавшиеся. Они сгорают дотла за пару лет, а потом могут только рыдать за стаканом виски, что никогда им больше не создать шедевров. А я — я работаю. День за днем, даже когда мне хочется сломать кисти и сжечь  все холсты. — Но тогда зачем? — спросил я. — Если нет того мгновения, когда все вдруг становится ясным, когда чувствуешь, будто кто-то ведет твою руку… — Ты думаешь, я не знаю этого состояния? Когда пальцы сами движутся, а перед глазами пляшут образы, которых ты никогда не видел наяву? Конечно, я знаком с ним. Но видишь ли, друг мой, чем сильнее ты его ждешь, тем реже оно приходит. — Тогда в чем разница между нами? — спросил я. — Ты утверждаешь, что можешь обойтись без вдохновения, но сам только что описал его. — Разница в том, что я не сижу сложа руки, когда его нет. Я иду в темные уголки мира и вытаскиваю свои картины когтями. А ты ждешь, пока твои сны сами явятся к тебе во всей первозданной красе и лягут на бумагу, а потом сидишь с недовольным видом, когда публика не может оценить их изящества. — Говорит мне тот, чьи картины раз за разом отвергает Художественный клуб, — отозвался я, пожалуй, с чуть большим ядом в голосе, чем хотел бы, но Ричард только рассмеялся и вскинул ладони, как будто признавая поражение. — Туше, Картер, туше. Люцифер, недовольный тем, что его прекратили гладить, поймал когтистой лапой рукав Ричарда. Ричард аккуратно отцепил когти от ткани и потрепал кота по пышному воротнику. Из-за кресла Ричарда появился мой третий кот, рыжий проказник Меркурий. Окинув нас сонным взглядом, он прошествовал к камину и улегся на коврике, подставив теплу пушистый живот. В гостиной воцарилось молчание, нарушаемое лишь треском дров в камине, мурлыканьем кошек да шумом дождя за окном. Я неторопливо пил чай, обдумывая слова Ричарда: в них определенно имелся резон, но все же что-то мешало мне признать его правоту. Вдруг Ричард заговорил снова, и в его голосе зазвучало веселье: — А что, Картер, как ты смотришь на небольшое джентльменское пари? — Пари? — удивился я. Ричард никогда не был склонен к подобным развлечениям, да и я, признаться, не находил их привлекательными. — Какого рода? — О, все просто, — Ричард подался вперед, и в отблесках пламени выражение его лица казалось подлинно мефистофельским. — Ты попробуешь писать без вдохновения по моей методе, а я… я напишу картину, которую примет Художественный клуб. Я снял очки и стал протирать их носовым платком. — Ты хочешь сказать, что наконец-то создашь что-то, от чего почтенные дамы не будут падать в обморок, а доктор Рейд перестанет честить тебя нелюдем? Ричард широко улыбнулся: — Именно. А ты, — он указал на меня длинным пальцем с заостренным ногтем, — будешь писать каждый день, даже если текст будет казаться тебе унылым, как телефонный справочник. Беатрис зевнула, будто выражая свое мнение об этой затее. — И каков срок этого безумного предприятия? — спросил я, чувствуя, что против воли меня начинает охватывать азарт. — Две недели. Достаточно, чтобы сочинить хоть завалящийся рассказ? — А чтобы написать картину, которая не вызовет у зрителя желания прочитать молитву? — Более чем, — Ричард разлил по чашкам оставшийся чай. — Я, знаешь ли, всегда ставлю перед собой реалистичные сроки. — А ставка? — Проигравший угощает победителя обедом, — он пожал плечами, — в ресторане по его выбору. Я задумался. Мысль о том, что мне придется две недели корпеть над текстами, будто ремесленнику или заводскому рабочему, была пугающей, но перспектива отвести Ричарда к Джейкобу Вирту, зная его нелюбовь к немецкой кухне, казалась заманчивой. — А что, если мы оба проиграем? — Тогда признаемся друг другу, что мы — редкостные бездарности, зря коптящие небо, и опустошим твой винный кабинет. А если оба выиграем, то отпразднуем это шампанским, — весело ответил Ричард. — Так что, Картер? По рукам? Я вновь надел очки. — По рукам.   И мы обменялись рукопожатием над чайными чашками.