Искусство вечно

Рэндольф Картер и упырь, некогда бывший художником Ричардом Аптоном Пикманом, сидели бок о бок на невысокой скале, нависавшей над равниной, где обитало упыриное племя. Внизу упыри занимались своими делами: одни, сбившись в небольшие группки, сидели кружком возле кучи полуобглоданных костей и заканчивали ужин, прерванный появлением Картера, другие предавались игрищам, напоминавшим возню дружелюбных псов, третьи расходились по своим норам, явно готовясь ко сну. А Картер и Пикман, как и положено добрым друзьям, встретившимся после долгой разлуки, предавались увлеченной беседе. Пусть новые челюсти и изменившиеся голосовые связки Пикмана были не слишком приспособлены для английской речи, отчего он вынужден был помогать себе то жестами, то упыриным лопотанием, разговор тек весьма оживленно. — Твои старые картины теперь пользуются успехом, — сообщил Картер, решив, что другу приятно будет узнать о признании публики, которое все же нашло его, пусть и запоздав на несколько лет, — а Бостонский музей даже готовит выставку, хотя как я слышал, они так и не решились включить в нее «Обед упыря». Пикман хрипло рассмеялся, и звук этот напомнил Картеру ночные кличи гиен, которые ему доводилось слышать во время путешествия по Индии. Внизу один из упырей поднял голову и что-то залопотал в их сторону, но Пикман только отмахнулся — жест был настолько человеческим, что Картер невольно улыбнулся. — Боюсь, я не смогу её посетить, — проговорил Пикман, но в голосе его не было сожаления. Картер взглянул на его когтистые пальцы, некогда так ловко управлявшиеся с карандашом и кистью, и не удержался от вопроса: — А живопись? Не скучаешь по ней? — ведь он хорошо помнил, что в бытность Пикмана человеком живопись была его подлинной и едва ли не единственной страстью. Пикман замер. Казалось, даже его дыхание — хриплое, прерывистое — на мгновение остановилось. Картер испугался было, что вопрос расстроил или оскорбил друга, но Пикман вдруг указал в сторону равнины, где среди скал темнели входы в упыриные норы. — Пойдем, друг Картер. Я покажу тебе кое-что. Он ловко спустился вниз, и Картер последовал за ним куда медленнее и осторожнее, ведь человеческие руки и ноги, в отличие от цепких упыриных когтей, плохо приспособлены для того, чтобы карабкаться по отвесным скалам. Пикман терпеливо ждал, пока Картер не оказался наконец на ровной земле, а потом повел его к огромному валуну, возвышавшемуся чуть поодаль от упыриных нор. Валун этот представлял собой обломок мягкого песчаника; одна сторона его была почти идеально ровной, и подойдя ближе, Картер, к своему удивлению и восторгу, различил на ней рисунки, подобные на первый взгляд тем, что обнаружила в пещерах юная дочь одного испанского юриста. Однако при ближайшем рассмотрении стало ясно, что эти рисунки были выполнены с куда большим мастерством и изяществом. Здесь были фигуры упырей и ночных призраков, искусно процарапанные в камне и подкрашенные чем-то вроде темной краски, сцены охоты и мирной жизни, но среди них проступали и другие образы — силуэты городских крыш, в которых Картер узнал милые его сердцу виды Бостона и Аркхема, и человеческие лица. Одни казались смутно знакомыми, других же он не признал. — Видишь ли, теперь я гравёр, а не живописец, — усмехнулся Пикман. — Кистей и красок тут не достать. А когти... — он поскреб когтями по камню, оставив тонкие белесые царапины. — Отлично подходят. Картер медленно кивнул. Ветер с равнины донес запах гнили и древней пыли, но ему почему-то вспомнился запах масляных красок и скипидара в старой мастерской в Норт-Энде. — Иногда, — проговорил Пикман, и голос его на миг стал почти прежним, — иногда мне снится, будто я снова стою перед холстом в своей мастерской. А потом просыпаюсь и вижу эти лапы, так что... Он вновь вытянул руку и резким движением оставил на камне еще одну царапину, а затем еще одну и еще. Приглядевшись, Картер вдруг понял, что теперь среди других рисунков появился и его портрет. — Работаю с тем, что есть, — заключил Пикман, и в этот момент он выглядел весьма довольным собой. Картер замер, разглядывая грубые, но удивительно точные штрихи, сложившиеся в его собственные черты. В этих резких линиях было что-то от старых эскизов Пикмана — та же беглая уверенность, та же жутковатая выразительность. — Чёрт возьми... — пробормотал он. — Ты всё ещё лучший график, чем половина выставляющихся в Бостоне. Пикман гортанно заурчал, и его желтые глаза сверкнули. На мгновение в них вспыхнуло что-то почти человеческое: удовольствие от работы. От признания.