Absolution / Отпущение грехов

***

Аминь

A - men

Восклицание.

Произносится в конце молитвы или песнопения, означая «да будет так».

***

Отец Малфой никогда не смотрел в глаза тому, кого не любил Бог. По этой причине он избегал взгляда Гарри Поттера. — Благослови меня, Отче, ибо я согрешил, — раздался голос Поттера из-за деревянной перегородки исповедальни. — Моя последняя исповедь была четыре дня назад. Я пришел к вам со смирением и надеждой. Отец Малфой сделал вид, что не заметил хриплого желания в голосе Поттера, приглушённого толстыми стенками из красного дерева. Сделал вид, что не различает смутного силуэта Поттера сквозь решётчатое окошко. Сделал вид, что не услышал, как перехватило его собственное дыхание. И уж точно притворился, что не чувствует огня, пылающего под кожей. — Мне так много нужно исповедать с тех пор, — тихо произнес Поттер. Отец Малфой видел, как его голова запрокинулась, словно он обращался к высшей силе, которой они оба должны были поклоняться. Каждый раз, когда Поттер приходил в исповедальню, Отец Малфой клялся себе, что это будет последний раз. И каждый раз, когда тот уходил, это его разрушало. Он не мог точно сказать, когда это началось и почему он позволил этому продолжаться. Поттер стал являться на исповедь каждую неделю больше года назад. Сначала всё было как обычно: он приходил по воскресеньям, перед службой. Каялся в обыденных грехах: резкое слово другу, ложь коллеге, вожделение новой машины. Всё было в порядке. До той ночи. Отец Малфой молился стоя на коленях перед церковными скамьями, как делал каждым субботним вечером, готовясь к завтрашней проповеди. Прося у Господа наставления. Умоляя Спасителя помочь ему привести паству ближе к Нему. Вошёл промокший от дождя Поттер. Отец Малфой предложил ему сесть рядом и помолиться. Он не смотрел на него, не смотрел в его зелёные глаза. В тот единственный раз, когда он взглянул на лицо Поттера много месяцев назад, ему пришлось отвернуться прежде, чем он смог увидеть их. Прежде чем он успел согрешить в своем сердце. Поттер сел. Он не сказал ничего, кроме: «Простите меня». Слова остались без объяснений. Исповедь не была продолжена. Но после той ночи Поттер перестал приходить по воскресным утрам. Вместо этого он стал являться по ночам. Словно просил прощения ещё до совершения греха. — Расскажи мне о своих грехах, — произнес Отец Малфой, стараясь говорить равнодушно словно это была обычная исповедь. Его голос слегка дрожал, выдавая предчувствие того, что последует дальше. Наступила тишина. Затем раздался знакомый звук — шорох кожи, когда Поттер пошевелился на скамье. — Я много думаю о соблазне, — сказал Поттер низким голосом. Он всегда говорил так, когда они оставались наедине в темноте, — тихо, словно мог скрыться за напряжением, висящим в воздухе. Отец Малфой жалел, что тишина не заглушает его собственные мысли. — Сам соблазн — не грех, — ответил Отец Малфой, ощущая сухость во рту. — Если мы отворачиваемся от него и не поддаёмся, мы не грешим. Так он убеждал себя в такие ночи. — Верно, — легко согласился Поттер. — Но я не уверен, что могу сказать, будто не грешу. Мне трудно отвести от этого мысли. И тогда он услышал это. Поттер двигался так медленно, будто хотел, чтобы каждый щелчок молнии прозвучал по отдельности — один за другим, пока она не затихла — вместо того, чтобы расстегнуть её одним рывком. Это было осознанное движение, словно медлительность давала ему шанс остановиться, пока не стало слишком поздно. Но он не остановился. — О чем ты думаешь? — спросил Отец Малфой, стараясь сохранить профессиональный тон. Легкая дрожь в голосе? Это можно списать на поздний час. Он устал, весь день готовился, молился, размышлял. Конечно его голос мог дрогнуть. — Я не думаю, что вы хотите это услышать, — сказал Поттер, и снова послышался шорох. Шелест одежды, лёгкое движение и из того немногого, что мог разглядеть Отец Малфой ему показалось, что Поттер на мгновение слегка приподнялся, но тут же опустился обратно. — Мне кажется если я произнесу это вслух, проклятье падёт на меня вдвойне. — Нет покаяния в молчании, — возразил Отец Малфой с легким укором, как его учили. — Добрые люди каются. — Он сглотнул, чувствуя ком в горле, и добавил: — Ты ведь хочешь быть добрым, правда? — Хочу, — выдохнул Поттер, его голос дрожал. — Я хочу быть добрым. — И? — подтолкнул Отец Малфой. Поттер не мог получить отпущения не раскрыв своих мыслей. — Эти мысли преследуют меня, — тихо сказал Поттер откинувшись назад, так что его голова слегка стукнулась о деревянную стенку исповедальни. — Соблазн. Я не могу отвести от него взгляд. Особенно потому что у меня есть глаза. Я стараюсь не смотреть… правда стараюсь. Но всё равно вижу. И чувствую желание. Драко вгляделся сквозь тени отбрасываемые деревянной решеткой. — Что ты видишь? В ответ раздался лёгкий смешок, смешанный с едва слышным стоном. — Думаю, даже Бог был бы разочарован во мне, если бы я сказал это. — Тебя это тревожит? Мысль, что Бог мог бы быть разочарован в тебе? — О, да, — прошептал Поттер. Сквозь решетку было видно, как его тело начало покачиваться… едва заметные движения вперёд-назад, словно что-то невидимое подталкивало его. Отец Малфой, конечно, не позволял себе представить, что это могло быть. — Я не хочу быть разочарованием. Я хочу, чтобы Бог любил меня. Наблюдал за мной. Наступила тишина, нарушаемая лишь лёгким шорохом скольжения. Сокрушаясь в сердце, Отец Малфой положил руку на свою ноющую выпуклость. Лишь чтобы сдержать её, ничего больше. Он не двигал рукой и не делал ничего, за что пришлось бы искупать вину. Так он, по крайней мере, убеждал себя. И так он твердил себе, пока его нога невольно начала покачиваться, заставляя ткань брюк скользить по коже, усиливая ноющее давление. Не касаясь. Просто… снимая напряжение. Поттер по ту сторону решетки медленно, дрожа, выдохнул. — Он любит тебя, — наконец произнес Отец Малфой. — Он всегда за тобой наблюдает. — После паузы он добавил: — Ты часто молишься Ему? Мгновение тишины, затем тихий стон. — Да, — ответил Поттер. А затем, чуть помедлив: — Но недавно Его имя изменилось, когда я молюсь, прося Его услышать меня. — Его имя? — Да, — повторил Поттер. — Это кощунство?.. Молиться с вашим именем на устах? Ох. Впервые кто-то из них открыто признал, что происходит в исповедальне. Поттер делал… своё дело. Отец Малфой притворялся, что не замечает. Притворялся, что не желает этого. Но его тело предало его: оно напряглось ещё сильнее, жар скапливался внизу живота, бёдра сжимались, борясь с тем, как сладко было поддаваться этому чувству. Столь человеческому. Малфой знал, что будет каяться за это позже. Он зажжёт свечу, будет поститься, молиться и на этой неделе посвятит больше времени служению. Но сейчас он больше не мог это выносить. Так тихо, как только мог, он расстегнул четыре пуговицы на брюках. Раздвинул ткань, образовав аккуратный треугольник. Пальцы скользнули по краю белья, пока не нащупали отверстие в боксерах. Он вытащил лишь кончик своего члена… только кончик, словно из осторожного любопытства. Ничего больше. Но его напряженная плоть не выражала ни осторожности, ни любопытства. Как и густая, прозрачная жидкость, уже покрывавшая головку. Она выражала голод. Дрожа, он провел кончиком большого пальца по головке, и гладко скользящая влага послала искры через низ живота — к мышцам, к чему-то глубоко внутри него. Он двигался так тихо, как только мог, и наконец ответил. — Да, — произнес он напряженным шепотом. — Это так. — Мм, — снова простонал Поттер, словно подтверждение лишь усугубляло его состояние. — Похоже, я снова согрешил. Снова раздался тот звук. Медленный, скользящий. И в этот момент его накрыло видение. Он представил, как наклоняется к Поттеру, их тела прижаты друг к другу, в воздухе витает солоноватый запах, и это его рука, а не рука Поттера, совершает эти действия. Прикасается, удерживает, берёт своё. Это видение ударило так сильно, что он едва не кончил в это же мгновение. Рука дернулась прочь. — Стой, — вырвалось у него, голос сорвался на этом слове. — Вы хотите, чтобы я остановился? Поттер не насмехался. Его голос звучал искренне, с придыханием. Это был вопрос, который задают, отчаянно надеясь услышать «нет». — Я… — начал Драко, но слова застряли в горле. Он не мог ответить. Не мог говорить. Плоть слаба, напомнил он себе. Дух крепок, да плоть слаба. И теперь всё, о чем он мог думать, — это крепость, плоть и слабость. Когда Драко не ответил, Поттер издал ещё один тихий стон. А затем завершил исповедь: — Это всё, что я могу вспомнить. Я сожалею об этих и всех моих грехах. — Его голос дрогнул, и долгий, глубокий и вибрирующий протяжный стон заполнил кабину исповедальни. Чувствуя, что контроль окончательно ускользает, Драко произнес: — Готов ли ты к своему покаянию? Поттер снова простонал. — Да. Драко открыл рот, чтобы назначить Поттеру привычное покаяние: пять «Аве Мария» и день поста. Но тут звук скольжения ускорился. Он взглянул сквозь маленькие отверстия решетки и увидел, что Поттер был лицом к нему, хотя глаза его были закрыты. Драко не мог разглядеть точное выражение лица — лишь фрагменты: сдвинутые брови, чёткую линию челюсти, слегка приоткрытые губы, из которых вырвался шёпот: — Как мне получить прощение, Отче? Драко не мог этого вынести. Его руки горели от желания прикоснуться, умолять, услышать, как умоляет Поттер. Ему нужно было, чтобы Поттер покаялся, обрел отпущение грехов. И, не успев себя остановить, он произнес: — Преклони колени. Движение замерло. А затем Поттер, совершенно, абсолютно едва дыша, прошептал: — Вы хотите, чтобы я молился? — Нет, — ответил Драко шёпотом. — Я хочу, чтобы ты поклонялся. Поттер двинулся, медленно, словно нерешительно. Драко услышал два глухих стука, когда колени Поттера коснулись пола исповедальни. Не сдержавшись, он поднялся, поспешно заправив себя обратно в боксеры, брюки так и оставив расстёгнутыми, и встал перед своим блудным прихожанином. Поттер, стоя на коленях, смотрел на него снизу вверх, будто Драко был тем, кому дóлжно поклоняться. И в этот момент он перестал быть Отцом Малфоем. Он не был Малфоем. Он не был даже Драко. Он был Богом. Поттер неуверенно поднял руки, раскрытыми ладонями вверх, словно он тянулся к чему-то божественному. Его пальцы коснулись края брюк Драко, вызвав горячее покалывание на коже. Затем он медленно потянул их вниз, будто ожидая, что Драко прикажет остановиться. Но останавливаться уже не было смысла. Грех был совершён. Драко не оттолкнул его, и на лице Поттера мелькнула дерзкая ухмылка — на лице, на которое Драко всё ещё не решался взглянуть. Затем одним быстрым, решительным движением Поттер стянул брюки до лодыжек. Щеки Драко пылали, и он мысленно возблагодарил себя за то, что заранее погасил все свечи. Единственным светом, лившимся сквозь окна, был слабый отблеск полумесяца. Поттер наклонился так, что его лицо оказалось у голых коленей Драко. Слегка приподнявшись, он поцеловал внутреннюю сторону его бедра. Его горячее дыхание скользнуло вдоль мышцы, медленно наращивая напряжение, желание и потребность в теле Драко. Поттер приблизился ещё ближе и поцеловал складку между бедром и пахом — его щека невзначай коснулась его эрекции. Драко резко вдохнул и положил руку на голову Поттера, наконец впервые ощутив его тёмные, кудрявые волосы. В тайне ему всегда было любопытно, каковы они на ощупь. Они оказались мягче, чем он представлял. Поттер тихо рассмеялся, оставив ещё один поцелуй и подняв взгляд на Драко. Но Драко не мог встретиться с ним глазами. Он знал, что это разрушит его, вернет к человеческой слабости. Его взгляд оставался прикован к сиденью исповедальни — тому самому, что Поттер использовал столько раз. Но он чувствовал взгляд Поттера на себе. — Луна освещает ваши светлые волосы, словно ореол, — сказал Поттер. А затем он лизнул головку, посылая волну удовольствия через тело Драко. — Вы выглядите как святой. И затем он, наконец, вобрал его. Это чувство было новым. Драко посвятил свою жизнь отрицанию подобных желаний, годами довольствуясь мыслью, что некоторые человеческие переживания ему недоступны. Теперь он понимал: от этого он уже не сможет отказаться. Тишина, нарушаемая лишь гулом крови в ушах, сковала Драко. Он смотрел вниз на макушку Поттера. Тот ритмично двигался вперёд и назад, посасывая. Его губы плотно обхватывали его член. Порой он давился, и это движение, казалось, поглощало его целиком, захватывало и переполняло. Драко издал странный, сдавленный звук — такой, какого никогда раньше не издавал. Он тоже едва не рухнул на колени. Вместо этого он сильнее сжал волосы Поттера, притягивая его ближе. Никогда прежде он не жаждал такой близости с другим человеком — близости, сравнимой лишь с его стремлением к Богу. И тогда в его голове вспыхнула ужасающая, жалкая, но мощная мысль. Я мог бы оставить часовню ради этого. Эта мысль наполнила его странным чувством, но при этом взволновала. Он знал, что никогда не уйдет — слишком сильно любил служение, проповеди, любовь паствы. Но само осознание, что он мог бы, дало ему смелость опустить взгляд на макушку Поттера. На краткий миг он представил, как поднимает его за волосы, прижимает к стене и воплощает все те желания, в которых боялся себе признаться. Но прежде чем он успел решиться, Поттер издал глубокий стон, идущий из самой глубины горла, и вибрации этого звука пронзили всё тело Драко. А затем Поттер сделал то единственное, чего Драко молил не делать. Он поднял взгляд. И Драко встретился с его зелёными глазами. Мгновение — и его накрыло оргазмом. Тело Драко содрогнулось, пальцы судорожно вцепились в дверной косяк, пока он пытался удержаться, распадаясь на части под напором ощущений. Громкий стон вырвался из его груди, и он тут же попытался заглушить его, хватая ртом воздух, словно это могло отменить всё, что уже произошло. Словно это могло вернуть ему святость. Поттер издал удивленный звук, продолжая сосать, пока не осталось ничего. Тишина, наступившая следом, была оглушительной. Удушающей. Но затем Поттер взглянул на него, его глаза сияли. — Прости меня, Отче. Драко взглянул на него сверху вниз. В эти зелёные глаза, в которые наконец решился заглянуть. Он жестом без слов велел Поттеру подняться. Указал на скамью исповедальни. Поттер, с благоговением во взгляде, сел. Дверь закрылась. Отец Малфой вернулся в свою часть исповедальни. Сел. Воздух пах иначе. Теперь, когда он наконец понял, что такое настоящая религия, всё ощущалось иначе. — Это всё, в чём ты хочешь исповедаться? — спросил он, и его голос, громче прежнего шёпота, всё ещё дрожал. Пауза. — Да. Во имя Его, моего Бога, помилуй. Отец Малфой сглотнул. Он не знал, чувствует ли себя ближе к Богу или дальше от Него в этот момент. Казалось, он испытывал и то, и другое одновременно. И всё же он богохульствовал ещё сильнее, осознавая, что теперь действует от своего имени. — Через служение Церкви дарую тебе прощение и мир, и я отпускаю тебе твои грехи во имя моё. Аминь. В любом случае, не было в этом ни ритуала, ни святости истины. И тогда Поттер заговорил. — Аминь.