Seven minutes in Heaven

Сириус был пьян. Нет, не так — Сириус был бухой в стельку. И всё же это не мешало мародёрам вести себя по‑своему. Джеймс свято придерживался роли хорошего, поддерживающего друга, который, парадоксальным образом, должен был делать вид, что проблем у Сириуса нет, и при этом умудряться убеждать в этом окружающих. Ремусу в этом спектакле отводилась отдельная роль напарника по пьянке и вне штатного клоуна, который должен был смешить его величество, являя собой живой пример человека, у которого всё в тридцать раз хуже. Единственное, что требовалось от Питера, — не лезть к горе-страдальцу. Действительно, обычная мародёрская рутина.  Вообще‑то горе у Сириуса было отнюдь не таким поверхностным. На днях последняя девушка бросила его. И всё бы ничего, если бы напоследок та, со зла, не обвинила Блэка в самом страшном — в гомосексуализме. К несчастью, такого оскорбления тонкая душевная составляющая Бродяги стерпеть не смогла.  Именно поэтому, сейчас Ремус был вынужден наблюдать довольно удручающую картину. Сириус, по счёту уже в двенадцатый раз, пытался подкатить к девушке на вечеринке; от него чудесным образом всё ещё не разило алкоголем, а сигареты только придавали тому драматизма. Мерлин и Моргана, это становилось чем-то ужасно несправедливым. Сириус даже пьяным и обкуренным в ноль выглядел неприлично хорошо. Настолько, что Ремусу иногда хотелось побиться головой об стенку от того, насколько хорошо это было. С девушками Блэк умудрялся держаться наигранно идеально — так, что самого Ремуса ненароком тошнило. Ему всегда нравились несовершенства. И ему всегда нравился Сириус — последний человек, кого он смог бы окрестить подобным словом. Когда‑то Ремус пытался анализировать свой типаж. Бродяга выходил полной противоположностью: слишком яркий, слишком громкий, наглый, ранимый, близкий… и одновременно такой холодный. Вот и сейчас, после очередного согласия девушки, Сириус вернулся к Джеймсу, параллельно отпуская шутки про Министерство магии и «отвратительных», ебущихся пидоров в нём. Ремус уже даже не вздрагивал от таких реплик. Эти двое стремительно приближались, и Люпину оставалось только встать и натянуто улыбнуться. — Привеееет… Лунатиккк, слушааай, Джеймс предложил сыграть в такую… — Ремус, он бухой в стельку, — перебил Поттер. — Я предложил ему сыграть в «Семь минут в раю». Не хочешь присоединиться? Люпин уставился на них с подозрением. В прошлый раз подобное предложение от Джеймса едва не закончилось тем, что он увидел рай лично. — Ничего опасного, — поспешил заверить Поттер. — Нам просто нужно побольше людей, и Бродяга предложил тебя. Крутим бутылочку — на кого упадёт, те идут в шкаф на семь минут. — В каком ещё шкафу? Джеймс, это гостиная. — Ага. А ещё я трансфигурировал из того никому не нужного кресла в углу очень тесный шкаф! Соглашайся, уже даже Лили согласилась. Ты обязан помочь мне! Бутылка должна упасть на неё, когда будет моя очередь. Желательно без жертв. Ты в деле? Ремус ещё разок удрученно взглянул на весёлого Джеймса, покосился на абсолютно невменяемого Блэка и уже понимал, что это будет плохой идеей. Хотя, навряд-ли будет хуже чем сейчас. — Куда я от вас денусь. Да, в деле.

***

К большому разочарованию Сириуса, большинство однокурсников оказалось не настолько толерантно к алкоголю, как был он сам. Добрая половина уже валялась на полу, смирившись со своей судьбой и принимая завтрашнюю верную смерть с распростёртыми объятиями. Блэки имели привычку упрямиться до конца. Так или иначе, помимо них троих, на игру согласились Лили, Мэри, Марлин, Доркас, Питер, Фрэнк, Алиса и ещё пара младшекурсников. В общем, пятнадцать человек — более чем достаточно.  Бутылочка начала крутиться. — Фрэнк и Лили! Джеймса чуть не стошнило, а Лили, явно не воодушевлённая первым раундом, изо всех сил пыталась улыбнуться такому же равнодушному Фрэнку. Поттер запер их в шкафу и наложил заглушающие чары, нервно отсчитывая семь минут. — Сохатый, забееей… Им обоим друг на друга плеваааать… Ты же… видишь? — Сириус, похоже, даже не пытался протрезветь, и это начинало раздражать Ремуса. Когда Фрэнк и Лили вышли, они выглядели смущёнными, что только добило Джеймса. Сам Ремус, однако, услышав краткий пересказ ситуации от Лили, едва сдержался от того, чтобы не расхохотаться. Оказалось, Лили в шкафу случайно наступила Фрэнку на ногу, а тот, решив, что это паук, начал орать и пытаться вырваться из изначально заколдованного шкафа. Остаток времени Эванс успокаивала его. — Питер и Доркас! Так игра продолжалась полтора часа. Честно говоря, большинству она, вероятно, уже казалась адски скучной, но никто не осмеливался ретироваться под тяжёлым взглядом Блэка. Из «эпичных» моментов: Поттер всё же побывал с Лили в «раю» и вернулся ещё более растерянным. Блэк целовался почти со всеми девчонками, Алиса — с Фрэнком, и даже Питер — с младшекурсницей. Ремусу удалось провести время в шкафу с Фрэнком, потом с Доркас и ещё раз с Питером. Ему чудовищно не везло на партнёров, и он решил, что на этом с него хватит. — Ребят, я спать. Дальше без меня. Бродяга к этому моменту почти протрезвел. Почти. К сожалению, он всё ещё был уверен в том, что играть должны все. — Лунатик, давай, последний раз! Последние минуты в раю, прежде чем завтра проснуться с похмельем, головной болью и торжественными клятвами никогда больше не прикасаться к бутылке. Он обворожительно улыбнулся и подмигнул. Ремус знал, что проиграл без битвы. Взял бутылку и мысленно молился, чтобы выпал Фрэнк… ну или Питер. Лишь бы не девочки — те воспринимали это слишком серьёзно. — Лунатик и Бродяга! У Ремуса неприятно сжалось в груди. Джеймс почему‑то громко заржал, а у Сириуса дёрнулся глаз. Пару секунд тот молчал, а потом чуть привстал и с самой фальшивой улыбкой, которая только была в его арсенале, посмотрел на него. Именно так он улыбался, когда скрывал раздражение, насмешку или издёвку. И если сейчас это было хоть чем-то из трёх — Ремусу действительно проще было бы выброситься с Астрономической башни. — Лунатик, учти, я беспредельно пьян! Если облюю тебя в шкафу — смирись со своей судьбой и оставь меня в живых. Пошлии? Блять?… И какого хрена эта свинья подаёт ему руку, как какой‑то даме в беде? Мало того, что сейчас он явно симулирует свою нетрезвость, так ещё и ведёт себя с ним ровно так же, как со всеми теми девчонками, которых собирается затащить в постель. О нет. Ремус как раз таки очень сомневался, что Блэк останется в шкафу живым. И уж точно — не из‑за того, что тот его облюёт.  Джеймс всё ещё совершенно некрасиво продолжал ржать, девочки, кажется, делали вид, что всё хорошо, а Сириус терял уверенность с каждой секундой, с которой Ремус продолжал зло смотреть на его протянутую руку и в голове у него уже крутился целый список способов, как отправить её в мир иной. Через минуту Ремус всё же поднялся — без помощи великодушного и абсолютно бессовестного друга — и почти военным маршем направился к шкафу. Что ж, если они и будут разговаривать с Сириусом, то, скорее всего, он на него наорет, и они умудрятся подраться даже тут. Плохое начало конца. Интересно, если шкаф действительно такой тесный, получится ли у них драться полноценно или это скорее превратится во что‑то ужасно интимное? Бродяга, разочарованно вздохнув, поплёлся за ним. Это вполне могло означать, что они проведут семь минут в полном молчании. Двойного удара по эго Блэка ещё никто не наносил: сначала разрыв с девушкой, потом — демонстративное игнорирование от собственного же друга. Хотя Ремус сильно сомневался, что кто‑то в принципе способен игнорировать другого человека в пространстве два метра в высоту и метр в ширину. Но в исключительном инфантилизме Сириуса он не сомневался никогда, поэтому, зайдя внутрь, демонстративно отвернулся от входящего силуэта и по‑детски попытался не замечать его. К его несчастью, в эту ночь Бродяга решил отличиться: с той же фальшивой, во все тридцать два зуба, улыбкой он втиснулся в шкаф. Финал. Занавес. — Лунатик, ты меня раскусил. Я уже не так пьян, так что можешь не злиться. — С чего ты решил, что я зол? Всё нормально. — Конечно. Я клянусь, ещё минута — и на моей руке был бы выжжен знак «пиздабол». Ладно, может ты и не злишься, но всё равно извини. Джеймс придурок, а я просто не хотел терять лицо. — Кстати, почему он ржал так, будто ты застрял со Слизнортом… или с кем похуже? — Рем, не злись. Сохатый идиот, но точно не считает тебя кем‑то вроде Слизнорта. Фууу… Тут причина в другом… Ремус заинтересованно обернулся, скрестил руки на груди, давая Сириусу последний шанс объясниться. — О, неет. Вот это я не расскажу. Ты хотел меня развести, да? Нет, я не такой уж и болтливый, даже когда пьян! Если честно, я вообще довольно закрытый человек. Помнишь, как‑то… Люпину ничего не оставалось, кроме как выслушивать этот поток бреда и надеяться, что он хотя бы слегка выглядит заинтересованным. Он не считал, сколько времени прошло, но надеялся, что хотя бы половина уже миновала. Честно говоря, последние пару минут он то и делал, что украдкой смотрел на ключицы Сириуса, открытые из‑за небрежно расстёгнутой рубахи.  Боже, он определённо был его карой сверху.  Только вот, за что, спрашивается? Может, за то, что в детстве он случайно разрушил гнездо ласточки? Но зачем тогда вселенная послала ему собаку вместо птицы… да ещё и такую суку? Может, он неправильно сформулировал желание на Новый год? Но где можно было так ошибиться, чтобы вместо «я хочу щенка» получилось «я хочу свихнуться»? Или, может… — РЕМУС!! — Аа?.. — Ты меня не слушаешь! Я спрашивал тебя последние раз пять! Ты не слушаешь!! Он звучал, как капризный ребёнок. Ремус невольно задумался, действительно ли алкоголь настолько меняет Сириуса… или он меняет и его самого, искажая правду для обоих? — Да, прости. Говори, я буду слушать. — Да. Будешь слушать. Ну, я вот о чём… Тебенравятсямужчины? — Что? — Тебенравятсямужчины? Мгновение — и внутри Ремуса всё сжалось. Паника вспыхнула мгновенно. Неужели догадался? Каким образом? Что он сделал не так? — Прости, я услышал, но, по‑моему, не так понял… — О, да. Это довольно неожиданно, не так ли? Просто… недавно я смотрел справочник для чистокровных волшебников. В нём было написано, как отличить геев от нормальных, и там… Серьёзно? Из‑за какой‑то глупой ксенофобной книжки? — Да пошёл ты. Я не гей, и если ты спросишь меня об этом ещё раз, клянусь, я дам тебе по лицу. — Прости, просто… Просто что? Просто я уже минуты две не могу оторвать взгляд от твоих ключиц? Просто паника накрыла с головой от одной догадки, потому что потерять тебя страшнее, чем признаться себе в чём‑то? Просто мы уже больше семи минут в этом тесном шкафу и…  — Бродяга, слушай… Мне кажется, или мы тут находимся гораздо дольше отведённого времени? — Чего? Да ну, не может быть! Сириус даже обрадовался переключению темы. Но радость мгновенно испарилась, когда они оба поняли очевидное: через щель в шкафу было видно, что в гостиной темно и пусто. Ребята ушли спать. Или, что более вероятно, Сохатый — законченный кретин. — Блядь, я ненавижу Джеймса Поттера. Ремус посмотрел на Сириуса, постепенно осознавая масштаб катастрофы. — Он запер нас здесь, чтобы… — Чтобы помирить. Леопольд хренов! Я убью его, когда мы отсюда выйдем! Лили! Мэри! Марлин! Кто‑нибудь! Питер! — Сириус, думаю, это бесполезно. Мы же видели, как на шкаф наложили заглушающие чары… Нас никто не услышит. — Кретин! Идиот! Придурок! Клянусь, когда я выйду отсюда… У Ремуса кружилась голова. Мозги почти не работали от недостатка кислорода, но он всё же попытался собраться. — Бродяга, может просто растрясём шкаф, и он упадёт? Сомневаюсь, что он такой уж стойкий. — Конечно. А знаешь, что ещё может случиться вместе с падением этого шкафа? Он вернётся в свою до‑трансфигурационную форму, и нас просто размажет в процессе! Хочешь остаться инвалидом без пары конечностей? — Значит… мы не сможем спать, иначе потеряем равновесие и… — …и сдохнем, да. — И ты пьяный в стельку, на шаг близок к тому, чтобы вырубиться. — Не я один, между прочим. Нам каким‑то хером нужно держать равновесие и не уснуть, иначе нам определённо точно пизда. — Ты прав. Джеймс Поттер — полнейший кретин. — Когда мы выйдем, я своими руками превращу его в крысу и спущу на него какого‑нибудь голодного кота! Прелести трансфигурации стоит ощутить на себе лично. — С чего он вообще взял, что мы поссорились? Кроме того, что я вспылил на тебя, когда Джеймс ржал, мы ведь больше и не ссорились. Да и ссорой это вряд ли можно назвать. — Лунатик, не ищи логику в поступках человека, у которого этой самой логики даже в мечтах нет! Он кретин, и ему, скорее всего, просто захотелось развлечься. — Как весело. Но нам точно нужно чем‑то заняться, иначе я усну, и нам хана. — Можем обсудить все варианты мести Сохатому. Например, чтобы у него появилась аллергия на слова «Лили Эванс» — даже в мыслях. Представь: мечтает о ней постоянно, а подозревать будет кого угодно, кроме неё. Или запереть его в шкафу со Снейпом. — Бродяга, если ты считаешь, что находиться в шкафу со мной и со Снейпом — это одинаковые по ужасу вещи, то иди к чёртам собачьим! — Никто так не считает, Лунатик. Перестань всё мерить через себя. Я просто предлагаю варианты! Если у тебя такая тонкая душевная организация, то иди полечись, я не знаю!  — Это у меня то тонкая душевная организация, Сириус? Ты устроил истерику только потому, что твоя бывшая назвала тебя пидором! Ты весь вечер театрально страдал и всем демонстрировал свою гетеросексуальность, а теперь спрашиваешь, нравятся ли мне парни? — Я не гей. — Сириус, тебя никто в этом не обвиняет. Просто перестань быть таким мудаком, и никто не станет называть тебя «пидором»!  — Почему это вообще так плохо?! — В смысле? — Почему это так плохо быть геем? — Я не говорил… — Ты, именно ты мне это сказал! Четвёртый курс, поезд до Хогвартса. Ты впервые тогда затронул эту тему и назвал подобных людей мерзкими пидорами. О, чёрт. Ремус помнил этот момент. Тем летом он часто зависал с компанией местных парней, подхватил от них словечки и позы, и в том числе дурацкий пунктик насчёт гомосексуальности. Он не мог сказать, что ненавидел геев по‑настоящему, вероятно, просто хотел казаться круче, чем был на самом деле. А потом, на том же курсе, начал ловить себя на том, как залипает на лице Блэка с самыми очевидными намерениями. Отрицать очевидное стало бессмысленно. Но даже если и так, то что с того? Много ли было случаев, когда Сириус его беспрекословно слушал? — Не припомню, чтобы ты хоть раз так слепо меня слушал. — Я всегда тебя слушал! Особенно той осенью. То есть… Раньше от своей семьи я конечно же слышал, что такие люди заслуживают мучительной смерти, но знаешь, я привык подвергать сомнению слова своей любимой матушки. Когда Джеймс впервые врезал мне за «грязнокровку», брошенную в адрес Лили, я понял, что так говорить нельзя. А ты… ты носил в себе это презрение. Я решил, что так надо. Если тебе противно — мне тоже должно быть. Но я не думал, почему… Так почему это так плохо, Лунатик? — Я… я не знаю. Сириус, зачем ты вообще слушал меня? Мне было четырнадцать, я страдал юношеским максимализмом, пришёл в школу лысым, с ущербным пирсингом. Держал сигарету так, будто это единственная ценность в моей жизни. — И ты выглядел круто. — Боже мой… — Так почему это плохо, Лунатик? Объясни, прошу. Сохатый всегда объясняет. — Бродяга. Это не плохо. Никогда не было чем-то плохим. Я был идиотом. Хотел казаться круче, чем был. Прости… Прямо сейчас Ремус готов был провалиться сквозь землю. Клишé, да, но оно описывало момент пугающе точно. Сириус стоял, опустив плечи, будто с него одним движением срезали всё бравадо. Былая ухмылка исчезла, на лице — только усталость и что‑то, похожее на обиду. Он выглядел так, словно ещё секунда — и он либо взорвётся, либо ударит. Ремус поймал себя на том, что отчаянно хочет обнять его. Просто схватить, прижать, успокоить — даже если в этот момент Блэк в ответ оттолкнёт его или обругает. И пусть этот дурацкий шкаф рухнет на пол, переломав им кости. Ему нужно было извиниться. — Сириус, мне так жаль. Блэк посмотрел на него ужасающе злобно, и в этот момент совершенно убитым тоном всё же заговорил:  — Джеймс никогда не говорил, что это нормально. Он ржал с моих шуток про «отвратительных» геев, ты тоже смеялся, девочки смеялись… даже Лили. Не может быть, чтобы это было в порядке вещей. Ты врёшь. — Просто мир гомофобный. Много кто ненавидит геев по всему миру, но это не значит, что сама гомосексуальность — это плохо. Но, бродяга… мне кажется, большинство из наших просто не хотели с тобой спорить. Ремуса мутило. И не только от душного воздуха, который пробивался в шкаф через крошечную щель. Сириус сидел в углу, ссутулившись и закрыв лицо руками. Он всегда любил драматизировать, но сейчас… сейчас он выглядел так, что хотелось сжаться вместе с ним. У Ремуса было миллион вопросов к его поведению, но в этой тесноте пазл вдруг начал складываться. Он напивается, когда кто‑то называет его геем. Флиртует с каждой девушкой, будто доказывая что-то самому себе. Целуется с любой, кто попадёт с ним в этот чёртов шкаф. Джеймс ржёт, когда бутылка останавливается на Ремусе, а Сириус в ответ улыбается своей идеально фальшивой улыбкой. Он притворяется пьяным. Он нервничает, когда они остаются наедине. Спрашивает, нравятся ли Ремусу мужчины. И теперь — спрашивает, почему он так ненавидит геев. О, Мерлин… — Сириус, ты… Он поднял взгляд. Красные от выпивки и сигарет глаза блестели в темноте, а в уголках рта дрожала та самая фальшивая улыбка, которой он прятался за всю эту бесконечную браваду. — Я что? — почти шёпотом спросил он. Ремус сглотнул. Горло сжало, в груди стало тесно, как в этом грёбаном шкафу. Он не знал, как сказать, не знал, стоит ли вообще говорить. — Ты не обязан… никому… ничего доказывать, — наконец выдохнул он. Сириус усмехнулся, но это вышло больше как всхлип. — Ты правда так думаешь? — Я знаю это. Между ними повисла пауза. Где‑то снаружи раздался чужой голос, кто‑то громко крикнул, чтобы быстрее выходили, но это будто было в другом мире. Здесь был только этот тугой воздух, запах алкоголя и табака, и Сириус — в двух шагах, но всё равно будто очень далеко. Ремус потянулся вперёд и осторожно убрал руки с его лица. — Смотри на меня, — тихо сказал он. Сириус поднял глаза. И в этот момент Ремус понял, что если сейчас отступит, если снова сделает вид, что не видит — он будет ненавидеть себя ещё сильнее, чем тогда, в четырнадцать. — В этом нет ничего плохого, — повторил он. — Ни в тебе, ни в том, что ты чувствуешь. Он видел, как что‑то дрогнуло в Сириусе. И прежде чем тот успел снова нацепить маску, Ремус просто шагнул ближе и коснулся его губ. Неуверенно, почти вопросительно. Сириус замер… а потом коротко, почти нервно рассмеялся, ухватил его за ворот и поцеловал в ответ — уже так, что воздуха точно не хватало..