Тринадцатая прелюдия

«Уехав из России, я потерял желание сочинять. Лишившись родины, я потерял самого себя» С.В. Рахманинов

Гитлер одобрял творчество в каждом из ведомств своего государства, от РСХА до организации службы безопасности. Он считал, разумеется не только со своей подачи, что классическая музыка вполне поможет продвигать традиционные ценности, кои он сделал основой национал-социализма. Поэтому в домах у влиятельных людей Рейха часто устраивали званные вечера, поощряли игру на скрипке и фортепиано, танцы и литературные вечера. Но для стоящих ниже в своём звании сотрудников, которые не «заслуживали» внимания высочайших бонз рейха, устраивались свои посиделки в определенные дни недели. Сегодня как раз был такой день, любой желающий мог прийти и сыграть то, что он захочет, зачитать, спеть, но, как очевидно было думать, в последние дни войны люди предпочитали от души напиться айнциана или пива, чем сидеть в душной комнатке и заливаться соловьями. Руководству теперь было не до этого. Комната в шестом управлении РСХА также пустовала. В каждом отделе и ведомстве было своё помещение для, как по нашему это называлось, - самодеятельности сотрудников. Мужчина в форме СС сидел за инструментом и играл. Играл далеко не Вагнера, нет и не Баха, не Штрауса... а ту музыку, которую не жаловали в рейхе и называли вражеской и уничтожающей национальный дух. Мужчина средних лет с явно проявляющейся из-за постоянных нервных напряжений проседью в своей русой шевелюре играл Рахманинова. Композитора, который в свое время покорил его сердце, и только он - Сергей Васильевич мог с помощью музыки, после стольких лет утешить его. Искусство ведь для того и служит, чтобы один страждущий, нашедший своё исцеление, даже создавший лекарство через свои произведения, поделился ими с другими страждущими. Теми, кто поймёт, оценит и сможет жить дальше, зная, что он не одинок со своей проблемой. Далёкий образ грустной мелодии, ещё из детства, играл в его сердце. Перед глазами был отчий дом, старый рояль и отец, который сам учил его играть. Глаза застлала пелена слёз. Он их сдерживал, по крайней мере всеми силами старался, но ничего не мог с собой поделать. За роялем сидел Максим. Он часто сюда заходил, но лишь в этот вечер он позволил себе сыграть музыку, что так давно терзала его душу. И это наконец помогло ему выплеснуть эмоции наружу, показать себя настоящего. - А, вы снова здесь, Штирлиц, не самое удобное место для откровений, да ещё и таких откровений... За спиной раздался знакомый «мурчащий» голос. Максиму казалось, что он ему снится, слишком уж это виделось ему нереальным. «Нет, он сюда не ходит, сегодня ведь весь свет съезжается у Гитлера в бункере, а он точно должен там присутствовать. Должен быть рядом с рейхсфюрером Гиммлером». Исаев перестал играть и удивлённо обернулся. Перед ним и в правду стоял Шелленберг, нет, не во сне, а лишь в тёмном полумраке комнаты, у самого входа, прислонившись к стене, словно вот-вот и исчезнет, как его и не было. На лице Вальтера невозможно было сейчас прочитать, что он чувствует, эту маску не снять. Непонятно, что значит его равнодушие, пылающая страсть во взгляде, а те часто вспыхивающие огоньки смеха? Трудно сказать, вот и сейчас Максим не мог себе ответить на этот вопрос. - Бригадефюрер, разве вы не должны быть сегодня на рауте? Не боитесь пропустить нечто важное? Вдруг кто о чем проболтается. - ухмылка освятила лицо советского разведчика, помогая скрыть неловкость и удивление. - Должен. Но я признаюсь вам, Штирлиц, я не жалею о том. В этой комнате меня ждало куда более приятное общество. Шелленберг вышел из тени, сложив руки за спиной. Он медленно прогулочным шагом подошёл к Штирлицу. - Позволите? - лёгкий кивок в сторону стула. - Конечно... - Макс устало проследил за действиями шефа, он пребывал в некотором напряжении, - «Чего же ты медлишь? Когда последует наказание за несанкционированную музыку?» Вальтер пододвинул стул к роялю и сел рядом. - Штирлиц, я знаю, что вы приходите сюда каждую среду, но очень редко вижу, чтобы вы играли сами. Не любите музыку Геббельса? - в его глазах заиграли те самые озорные огоньки смеха. - Не люблю, бригадефюрер. Скажу честно, терпеть не могу. Они находились близко, на расстоянии каких-то пятидесяти сантиметров друг от друга. Штирлиц решил играть по-крупному. «Мне нечего больше терять, всё кончено, со дня на день меня должен схватить Мюллер, я это знаю, он нашёл все данные против меня, не зря был тот визит в застенки гестапо... Пусть лучше тебя, Максим, повяжет кто-то другой, кто-то вроде Шелленберга, тогда ты проживёшь ещё какое-то время, а может протянешь и до победы. Я сделал все, что мог, теперь нашим ребятам нужно немного постараться и взять Берлин.» Вальтер усмехнулся и пододвинул свой стул ближе, склонившись к самому лицу Максима и лукаво прошептал - После таких слов, вы можете окончить жизнь в концентрационном лагере, Штирлиц, не надо так, поберегите себя ещё какое-то время. - Он поднял взгляд серых туманных глаз на советского разведчика, долго смотрел на него, пытаясь прочитать в глазах подчинённого нечто большее, сквозь эту натренированную оболочку, которую каждый день как маску носил Штирлиц. - Что вы играли? Я знаю наших классиков, музыка очень знакомая, но наверняка это что-то из запрещённого, если я так давно её не слышал. - Это Рахманинов - завершающая тринадцатая прелюдия, да, это русский композитор, и насколько мне известно, он умер эмигрантом в Америке, потому вы её давно и не слышали, Вальтер. Можно вас так называть? Вы ведь помните, что я говорил вам про нынешнее время, теперь вы и сами наверняка согласны, что каждый имеет право голоса и уже не столь значимы понятия начальников и их подчинённых? Пусть и лагерь. Садите куда хотите, я уже ничего не боюсь... Шелленберг грустно усмехнулся, больше не глядя на Штирлица. Он восхищался смелостью и не любил безрассудства, но наверное так во всех семьях среднего толка? Он столько времени пробивался в свет, поэтому безрассудство для него так не выгодно, сколько бы Вальтер не пытался идти против всей системы, она его победила, да, именно победила, уложила на лопатки и без того нестроптивого жеребца. Он перестал пытаться что-то делать после провала переговоров Гиммлера с Бернадоттом. Теперь он понял - всё окончательно и бесповоротно катится к чертям. «Прав ты, Макс, все имеют право голоса, теперь снова имеют. Я же всю жизнь чего-то опасался, наступал на грабли своеволия и каждый раз обжигался всё сильнее. Может, стоит об этом позабыть, хотя бы под конец спектакля, и принять свою волю? Дать ей право на жизнь, рискнуть наконец?» - Можете, Штирлиц, теперь вы всё можете, мне и самому будет приятно слышать своё имя из ваших уст. Рахманинов - он на некоторое время задумался, стуча пальцами по крышке рояля. - Я его знаю, прекрасный композитор, припоминаю, я слышал его музыку на приёме у одного графа во Франции. Настоящую музыку пишут с душой и для людей, а уж кто её написал, не имеет значения... Исаев поднял удивленный взгляд на своего шефа. - Не имеет значения, вы и правда так считаете, Вальтер? - Да, Штирлиц, считаю. Считаю. И это моё подлинное мнение, если хотите, знайте, что я сказал такое впервые за долгое время. Это всё из-за вашей откровенности, я привык отвечать на правду правдой. И пусть она наконец будет от чистого сердца. Знаете, во Франции вашу тринадцатую прелюдию играл русский юноша, находившийся на попечительстве у графа с двенадцати лет, до того жил в Петербурге. Он из семьи богатых эмигрантов, родители мальчика, увы, погибли, но дар к музыке спасал его от тоски, как он объяснил мне свою чувствительность. А вы играете также, словно понимаете Рахманинова как никто другой, вы немец, Максим, а чувствуете его музыку и печалитесь из-за неё, как истинный русский, может ли так быть? Исаев испугался. Его сердце забегало в башенном ритме, он старался сделать вид, будто ничего не изменилось, а эти слова он воспринял как комплимент. Не успел он бросить и пары растерянных взглядов на Шелленберга, как тот рассмеялся - Шучу, Штирлиц, я шучу, не бойтесь вы так, ни в чём я вас не подозреваю, вы же не Мюллер. Он положил свои локти на колени, облокотив голову на сжатые ладони, снизу вверх изучающе посмотрев на Штирлица. - Макс, прошу вас, сыграйте музыку этого вашего Рахманинова, хочу услышать её в вашем исполнении ещё один раз. «Мой Рахманинов, а ведь верно, земляк, родной русский композитор, живя в эмиграции, он создал так мало произведений, и не раз говорил, что оставил там в России нечто большее, чем то, что сумел взять с собой. А ведь Вальтер даже не подозревает, насколько близок к правде». - Так и быть, я сыграю вам, бригадефюрер, но у меня возникла одна мысль, - он лукаво посмотрел на немецкого разведчика - вы не хотите присоединиться и сыграть её со мной в дуэте? Слышал, ваш отец занимался производством роялей. Думаю, у вас «врожденное» чутье к музыке. Шелленберг удивился. Давно его не выводили из равновесия. Но у сидящего напротив человека снова получилось сделать это. Он хотел лишь любоваться им, хотел изучать выточенные из камня черты лица, смотреть, как его тонкие пальцы касаются клавиш, наблюдать, как он улыбается и закрывает глаза, поддаваясь музыке. Сегодня он планировал занять роль наблюдателя, не собираясь ничего делать, что выходило за рамки субординации. Но по факту он уже её нарушил, ещё тогда, когда сбежал с приёма у фюрера. Так, что ещё терять? - А вы очень внимательны, Штирлиц. Максим начал играть, он показывал Вальтеру направленность музыки, у шефа немецкой разведки был прекрасный музыкальный слух, он присоединился, и их руки забегали по клавишам старого рояля. Совсем рядом, очень близко, но не это было важно, важнее то, что они понимали друг друга, а музыка помогала им поддерживать молчаливый диалог. Она уносила их куда дальше пространства этой комнатки, дальше Берлина, на задворки свободного мира. Она не избавляла их от внутренних тревог, но на это время они могли забыться, тешить себя иллюзиями покоя. «Никогда я раньше не слышал, как он играет, Вальтер так тонко чувствует музыку, а его аристократичные пальцы созданы лишь для того, чтобы играть на инструментах или творить, но ни в коем случае не заниматься бумажной волокитой» - Максим следил за каждым движением Шелленберга, он мог себе позволить изучать его профиль боковым зрением, мог позволить себе наблюдать за его руками, быстро перебирающими клавиши эбенового дерева. Он прекрасно знал эту прелюдию, но Вальтер нет, тот не мог отвлечься, он хотел сыграть её от всей души, как в последний раз. Последние перебранные клавиши отзвучали, всё, конец. Постепенно в комнате наступила тишина. Тоскливо и пусто стало на душе у обоих разведчиков. Словно они отдали дань прелюдии Рахманинова, почтив его память, прилагая все свои чувства, эмоции и страдания к музыке. Они молчали. Вальтер опустил взгляд куда-то в пол, но так и не убрал руки с эбеновых клавиш. Штирлиц, не думая, опираясь неведомо на какие побуждения, с сомнением потянул свою руку и слабо сжал ей ладонь Шелленберга. Тот порывисто поднял голову, задевая своими волосами подбородок Макса, они оказались близко, запретно близко...Серые глаза утонули в голубых - вместе они были такими какие бывают только по ранней осени туманные вечера у реки. Серые глаза блестели, в них стояли слёзы. Голубые молча улыбались, окутывая своим теплом. Слова не были нужны. Не им. - Спасибо, Штирлиц... - Шелленберг положил свою голову на плечо Максима и расслабился, наконец-то отпустив все провалы, трудности и недосказанность. Он понимал, что осознал нечто важное, и ничего уже не будет таким, как было раньше. Теплая улыбка тронула губы советского разведчика, он посмотрел на Шелленберга и последовал его примеру, придерживаясь за спинку его стула, Макс положил свою голову на его макушку, вдыхая запах мягких шелковистых волос, от них пахло лавандой и табаком. Как, впрочем, и всегда.