Разводы на кафеле

Темнота коридоров обволакивала всё вокруг, извращая уставший разум всё новыми и новыми образами во тьме. Армин ступал в сторону уборной. Свет фонарей с улицы подсвечивал испачканную палитру и стаканчик с мутной водой, в котором ещё плескались несколько кистей. Художественный кружок заканчивался поздно, почти под закрытие школы, но Арлерт не был против. Заканчивать день с кистью в руке было почти медитацией после груды тяжких уроков. Но темнота… она пугала его с самого детства. Куда ни глянь — казалось, что из-за двери вот-вот выглянет чудовище, когтями впиваясь в белое дерево. Он заставил себя отвернуться. Рука со стаканчиком дрогнула, но вода не расплескалась. По пальцам полз холодок. За окном опадали листья — уже не пёстрые, как в начале осени, а бурые, подгнившие. В школе всё ещё не дали отопление — ученики мёрзли, кутаясь в шарфы прямо на уроках. Один такой, красный, был повязан и на самом Арлерте. Шарф почти сползал с плеч, а он снова и снова выпрямлял спину, будто это могло удержать его. Шаги по линолеуму звучали громче, чем хотелось. Пахло едким моющим средством. Казалось, этот запах проникал даже под кожу, оставаясь там острыми иглами. Армину часто казалось, что даже после душа он всё ещё пахнет им — особенно в те дни, когда была его смена. Мужчины с поцарапанным, каменным лицом, которое даже в самой критической ситуации не выражало ничего — только уверенность. Этот человек выглядел так, будто его невозможно было вывести из себя. Скажи что-то неосторожное — и получишь в ответ взгляд, от которого захочется исчезнуть. После такого не тянет подходить без необходимости. Может, поэтому подростки и учителя стараются даже не смотреть ему в глаза. Дети? С ними, возможно, проще. У них часто нет в голове понятия «осторожность». Они подходят, что-то растерянно просят или спрашивают, и он — выслушивает. Спокойно. Не перебивая. Только потом отвечает. Однажды Арлерт видел, как он аккуратно, почти незаметно, погладил всхлипывающего мальчишку по голове. И тут же отдёрнул руку — будто прикосновение само по себе было чем-то запретным. Будто за проявление нежности его могли осудить. Армин не следил специально. Просто… фигура цепляла. Низкий рост, прямая осанка, движение — всё в этом человеке притягивало взгляд. Швабра в его руках казалась оружием — он держал её уверенно, работал с ней чётко, почти грациозно. Он смывал с пола грязные разводы, а на груди при этом покачивался бейджик с аккуратно выведенным «Леви». Запах чистящего средства вонзался в лёгкие. Потому что нажим у Леви был сильный. Принципиальный. Будто он пытался оттереть не просто грязь — а следы преступления. Когда их взгляды пересекались, Арлерт всегда отворачивался. Слишком резко. Будто его поймали на чём-то личном. И вот — Леви прошёл мимо, но вдруг остановился. Пауза длилась секунду. Он не повернулся, только сказал: — Если хочешь что-то спросить — спрашивай. Не стой, как дебил. И пошёл дальше. Армин остался стоять на месте, с рюкзаком, прижатым к груди. За ним бешено колотилось сердце. В отличие от остальных школьников, он не лез в личную жизнь уборщика. Кто-то говорил, что у того было криминальное прошлое. Кто-то — что он бывший военный. А кто-то просто шутил: мол, обычный мужик, просто не повезло с петардами на Новый год. Арлерт не верил ни в одну из версий. И не хотел верить. Единственное, что он хотел — узнать, что из этого правда. Но вмешиваться в чужую, незнакомую жизнь — это было не про него. Первый и последний раз, когда они разговаривали, был в столовой. Армин купил два чая — как всегда, себе и Эрену. Через пару минут Эрен написал, что снова сбежал перед физикой. Арлерт остался с двумя чашками. Он не злился. Скорее… ему стало пусто. Не из-за чая, а из-за того, что друг даже не предупредил. Он стоял, растерянный, когда заметил Леви — у дальней стены. Тот сидел с закрытыми глазами, закинув локти на спинку скамейки. Казался расслабленным, но меж бровей залегла складка. Будто даже здесь, среди детских голосов, он был настороже. Не думая, Армин шагнул к нему. Каждая клеточка тела сжалась, будто крича: назад! Но он не остановился. Подошёл. Застыл у столика. Леви открыл глаза и взглянул исподлобья. Сердце Арлерта сжалось. Он вытянул руку с чашкой — пальцы дрожали, но он старался улыбнуться. — Может, будете?.. — голос подвёл, дрогнул. Он хотел казаться дружелюбным. Обычным. Не испуганным. — Что нужно? — прозвучало отчуждённо. — Ничего. Просто… чай предложил. Леви перевёл взгляд на чашку, потом — обратно на Армина. У того уже десятый пот стекал по спине. Но спустя пару секунд Леви всё же потянулся к чашке — рукой, чуть потрескавшейся, с грубой кожей. — Ладно, — бросил он. — Раз уж предлагаешь. Больше Арлерт не решался подойти ближе. Да и повода как такового не было. Он довольствовался наблюдением со стороны и редкими зарисовками в скетчбуке. В них он фокусировался в основном на лице — чуть неправильном, пересечённом шрамами, с тёмными волосами, падающими на серые глаза. Потом — плечи, силуэт, открытые руки с рельефными мышцами. Карандаш торопливо шуршал по бумаге, часто сменяясь на ластик или клячку. Запах грифеля перемешивался с хлоркой. Армин чувствовал себя так, будто рисует украдкой, исподтишка. Сваливал всё на задание от преподавателя — скетчить людей вокруг. Но его внимание стабильно фокусировалось на одном человеке. Может, будь он чуть смелее, он бы и показал Леви свои рисунки. Дверь уборной скрипнула. Привычно громко, так, что скулы сводит. Холодный свет одинокой лампы по центру слепит глаза. Запах — всё тот же, хлорка, но сегодня он кажется особенно едким. Дальняя часть помещения тонет во тьме. Арлерт входит, прикрывая дверь локтем — руки заняты палитрой и стаканчиком. Он ставит всё на раковину, тянется включить воду, и вдруг взгляд зацепляется за что-то. Ноги. Он оборачивается — и леденеет изнутри. В одной из кабинок, раскрытой настежь, лежит тело. Лицо скрыто тенью, но под ногами — тёмно-красные разводы. Над телом склонена знакомая фигура в синей униформе. Леви. Он медленно выпрямляется, поворачивает голову. Взгляд — ледяной. В руке сжимает швабру. Ноги Армина будто вросли в кафель. Он хочет попятиться, хочет выбежать в коридор, исчезнуть, но не может оторвать взгляда — ни от разводов, ни от Леви. Пульс бьёт в ушах, горло стянуто, как затянутой верёвкой. Он не понимает — стал ли свидетелем, или… соучастником. В голове всплывают слова: если хочешь спросить — спрашивай. Но рот не слушается. За дверью — шаги, голоса одногруппников. И тогда рука Леви резко хватает его за рубашку и втягивает в кабинку. Шарф соскальзывает с плеч, падает на кафель. Дверь захлопывается. Одна рука — на рот, другая прижимает к себе. Как будто Арлерт и правда может вырваться. Он замирает, опуская глаза вниз — прямо на стеклянный, остановившийся взгляд мёртвого. Кто он? Почему здесь? Он не знает. И не хочет знать. К горлу подкатывает тошнота. Открывается дверь. Голоса, хлюпанье воды, смех. Армин медленно поднимает голову. Взгляд встречается с Леви. Тот смотрит в ответ. Молча. Будто пробует угадать: промолчишь или нет. Сквозь хлорку пробивается тошнотворный запах ржавчины и железа. И теперь дело было не в том, виновен ли Леви. А в том, сможет ли Армин — промолчать.