Сияй

Фэй Чэнъюй нечасто уезжал в командировки, а уж в день рождения Фэй Ду всегда старался оставаться дома или приезжать вечером пораньше. Его стремление быть рядом в этот день походило скорее на насмешку, чем на желание быть «ближе» и «роднее». Если глава семьи был дома праздник считался испорченным. Единственная служанка, приходящая к ним пару раз на неделе — чаще лишь в тех случаях, когда у госпожи Фэй случались обострения депрессии, — по наказу Фэй Чэнъюя украшала лишь кухню. Хозяин дома считал, что нет смысла засорять шарами и гирляндами весь дом, если дальше кухни никто никуда не пойдёт. Он, конечно, не знал, что служанку в итоге отправляли пораньше — госпожа Фэй сама украшала и кухню, и комнату Фэй Ду. Атмосферы ничего из этого не добавляло, провести время в спокойствии можно было лишь до возвращения Фэй Чэнъюя с работы, а когда это происходило — казалось, что само освещение становилось тусклым, а тепло в особняке в мгновение ока рассеивалось, как если бы промозглой ночью распахнули все окна. Фэй Чэнъюй не любил праздной болтовни, излишнего количества десертов, долгих и сладких речей. Его красноречие заканчивалось необходимой вежливостью с бизнес-партнёрами, вот на устроенных ими мероприятиях он мог говорить возвышенно, много и учтиво, а со своей семьёй — едва ли. Фэй Ду получал от него пару сухих предложений, и ни одно из них не искрило воодушевлением. Как будто тебе пожеланиями вбили гвоздь в крышку гроба. Поздравление матери было теплее, но чем дольше она говорила, тем короче было терпение Фэй Чэнъюя. А когда то заканчивалось, он прерывал затянувшуюся речь и поднимал тост. И лишь в его бокале был алкоголь. Матери пить не полагалось, он аргументировал это тем, что при её «проблемах с головой» — алкоголь может увеличить количество срывов. И непременно добавлял: «Вижу, что ни улучшить своё здоровье, ни быть нормальной матерью ты не планируешь». Атмосфера становилась ещё хуже, а Фэй Ду, наблюдающий за тем, как угасает улыбка матери, и вовсе жалел, что пришёл за стол. Каждый год было одно и то же. День рождения превращался в смертную казнь, где палач по какой-то причине отвлёкся и лезвие вошло наискось — кусок шеи тебе оттяпало, но вместо мгновенной смерти надо лежать, истекать кровью и мучиться. Почему же Фэй Ду все равно ждал этого праздника? Вечером, когда Фэй Чэнъюй уходил спать, мама прокрадывалась к нему в комнату — с небольшим тортиком, пламя свечей на котором красиво колыхалось в темноте. Она заходила, напевая тихо-тихо «с днём рождения», садилась на кровать, будила задремавшего Фэй Ду, предлагала задуть свечи, а после целовала в макушку и желала ему сиять вопреки всему. — Ты хороший ребёнок, Фэй Ду, — говорила она, поглаживая его по волосам. — Я горжусь тобой. И они разговаривали до глубокой ночи, мама дарила ему ещё одну книгу, которую зачитывала ему вслух перед сном, а Фэй Ду засыпал, почти забывая о мрачном вечере, который походил скорее на похороны, чем на день рождения. Так проходил каждый год, и свои одиннадцать лет Фэй Ду и не рассчитывал встречать иначе. В этом году его день рождения выпал на выходной: ни ему не надо было идти в школу, ни отцу на работу — даже надежда провести без него время до наступления вечера была безжалостно убита. Однако, выйдя утром из комнаты и спустившись на завтрак, Фэй Ду не увидел никого из родителей. Кухня была уже украшена, торт стоял посередине стола, свечи будто бы только что зажгли — они и наполовину не догорели, — играла негромко какая-то пластинка, а на стуле, который обычно занимал отец, была подарочная небольшая коробка. Фэй Ду поморщился, подошёл ближе, склоняясь над ней, но не решаясь брать в руки, как если бы там могла оказаться бомба замедлённого действия и рвануть в его руках. И в этот момент кто-то подкрался к нему сзади, закрыл ладонью глаза, а Фэй Ду услышал нежное: — С днём рождения, мой свет. Сердце, забившееся в груди подобно бешеной птице, постепенно успокоилось. Знакомый аромат окутал его, ладонь исчезла и мальчишка развернулся, обнимая маму порывисто и крепко — пользуясь мгновением, пока не явился Фэй Чэнъюй. Она приобняла его за плечи одной рукой, другую продолжая прятать у себя за спиной, а после мягко растрепала волосы сына. Выглядела госпожа Фэй сегодня необыкновенно оживлённой: тёплая улыбка, длинное летнее платье, расшитое узором в виде лилий, такой же цветок в красиво уложенных волосах. Она не накрасилась, однако впервые за долгое время привела себя в порядок, постаравшись над внешним видом. Не нужно было слов, чтобы почувствовать, как тревога и угроза, нависшие над особняком рассеялись. Фэй Чэнъюй почти никогда не опаздывал на завтрак. Если его не было, а мама не теребила тревожно рукав и не опускала глаза в пол, позволяя себе и обнять его крепко, и даровать улыбку, и обратиться с такой лаской — значит, кроме них дома никого сейчас не было. Надолго ли? Мама достала коробку из-за спины, протягивая ему, и не успел Фэй Ду открыть её, как она покачала головой и сказала: — Вечером, давай сначала сходим в парк аттракционов. А наши подарки унеси пока в комнату. — А… — Нет. За весь короткий разговор она ни разу не сказала «отец», будто одно лишь упоминание о нём могло всё испортить. И Фэй Ду понял, что сегодня его ждать не придётся, раз у них в планах была целая развлекательная программа.

***

Фэй Ду никогда не чувствовал себя запертым до этого дня. Некоторое ограничение — да, но шанс посещать школу и общаться со сверстниками притупляли ощущение клетки, в которой он был заперт одиннадцать лет. Лишь сегодня, выбравшись из дома так далеко, не вспоминая о Фэй Чэнъюе и не видя его, не сталкиваясь ни с ограничениями, ни давлением, ни с правилами «уместного» поведения — мальчик осознал, что до этого момента не мог вздохнуть. Будто кто-то наступил ему на грудную клетку и беспощадно давил к земле. И сейчас, когда он дышал полной грудью, свобода ощущалась близкой. Настоящей. Возможной. Фэй Ду впервые мог не думать о том, как далеко звучат его шаги, в каком он настроении, чем закончится новый день. Мир оказался красочным: солнце ярко светило, как будто стремилось прогнать все облака прочь, ветер шумел в кронах деревьев, окружающих парк аттракционов, тут и там люди смеялись или охотно общались между собой, хозяйка со своей собакой устроили марафон, пробежав вперёд, глубже в парк, откуда-то доносилась музыка. На одних аттракционах кричали, на других — восторженно шептались. Аромат поп-корна и сладкой ваты забился в нос, а тепло маминой руки казалось не таким эфемерным, как оно бывало обычно. Просто так Фэй Ду себя чувствовал лишь во снах, и при том невероятно редко. Они успели прокатиться на американских горках, соревнуясь, кто будет кричать громче, и Фэй Ду, стараясь не смеяться, кричал изо всех сил, даже когда порывы ветра ударяли по лицу. На спусках в низу живота скручивался ком тревоги, но стоило начать подниматься и на смену ему приходило облегчение. Напряжение — облегчение, и так много-много раз, пока скорость аттракциона не достигла предельной и невозможно было различить, в каком ты состоянии находишься, как если бы завис между, проживая одновременно всё и сразу. Они сходили пострелять в тир, и тут уже мама одолела его, оказавшись необыкновенным стрелком — поразив все мишени, она с уверенной улыбкой — Фэй Ду клянется, что не видел её такой никогда, — отдала ему свой приз — настольный светильник в форме кота, меняющий цвета. Решив немного передохнуть, они взяли по сладкой вате, заняли скамейку в отдалении от шумных компаний и в тени, и принялись уплетать. Фэй Ду, в жизни которого давно не было столько сладкого, почувствовал пресыщение уже тогда, когда осилил половину. А с виду казалось, что это невесомое лакомство можно съесть в один присесть и не ощутить вовсе! Мама достала из сумки платок, аккуратно вытерла ему кончик носа. Ещё недавно она улыбалась, но сейчас Фэй Ду показалось, что она о чём-то задумалась. Он не решился спросить, всё ещё беспокоясь, что всё происходящее — сон, и если захочет узнать правду о чём-то, то красивая картинка сразу разрушится, ничего после себя не оставив. — Фэй Ду, не прекращай мечтать или желать, — спустя некоторое время заговорила мама, заглядывая ему в глаза. И Фэй Ду, доевший сладкую вату и выбросивший трубочку в рядом стоявшую мусорку, растерянно замер. Такая речь точно означала, что всё скоро закончится. Стараясь не отводить взгляд, Фэй Ду собрал всю волю в кулак, чтобы не броситься прочь, будто бы бегство могло спасти от конца. — Ты можешь не показывать своих желаний и целей, чтобы никто у тебя их не отнял, но как бы не было тяжело и что бы не случилось — не отказывайся от них. Я верю, что ты обязательно получишь всё, что только пожелаешь, и с годами засияшь ярче, — мама улыбнулась вновь, но на сей раз это вышло немного грустно. — Извини, если не смогу защитить тебя. Я обещаю, что отдам тебе весь свой свет, когда придёт время, запомнишь это для меня? Фэй Ду, поджав губы, кивнул, горький ком встал у него в горле, мешая выдавить хоть слово, однако ничего не произошло. Мама не исчезла, окружающая картинка не осыпалась в пыль, он не проснулся в своей кровати. Это было по-настоящему. Первая прогулка в парке аттракционов, вкус сахара на губах и кончике языка, уверенная улыбка мамы, когда она обошла его в тире. И даже этот нелепый светильник был реальным. Фэй Ду вздрогнул, будто не мог поверить, что величайшее счастье не обернулось кошмаром. А мама, сбросив с себя наваждение, бодро поднялась, как если бы стремилась урвать от этого дня свободы для них всё возможное. Протянув ему ладонь, она подмигнула, лукавые искорки вспыхнули в её глазах, и в эту секунду Фэй Ду показалось, что на доли секунд он смог увидеть маму такой, какой она была в молодости. До того, как встретила Фэй Чэнъюя. — Пойдём, я свожу тебя на цепочные качели, необыкновенное чувство парения! И мы даже успеем в верёвочный парк. Фэй Ду, поколебавшись, ухватился за её ладонь, позволяя увести себя вперёд, в этот солнечный июльский день. Навсегда запечатлев в памяти счастливую улыбку мамы и лукавый блеск в её глазах, при виде которых сердце билось так часто, что внутри хрупким цветком расцветала вера, что когда-нибудь он правда будет сиять.