Семечко

Готэй тих и пустынен. В ожерелье одинаковых домиков кое-где горит свет, чужая рэйацу сливается в сонное море. Волна накатит – волна отступит, только лизнув Рукии пальцы. Но ей не привыкать красться в темноте, руконгайской бродяжке. Дыхание все еще предательски пахнет сладкими данго. Они с Рэндзи вечером убежали на самый край Сэйрэйтея, на ярмарку, а потом долго смотрели в сумерках, как цветут семь осенних трав. Рукия отщипнула от каждой и спрятала в рукаве – на память. Рукия идет легко, не оставляя следов в дорожной пыли и не гремя по камням. Обратно в башню, построенную великим домом Кучики для принцессы, которой ей никогда не стать. Шурх. – Какая яркая луна сегодня, а, Изуру? Два силуэта на крыше выходят из сюнпо, и Рукия в удар сердца жмется в тень, под чей-то навес. – Да. Сейчас время урожайной луны, капитан. Море разбивается о два острых волнореза. Всех-всех морских гадов выбрасывает Рукии прямо в живот. Капитан Ичимару не может не чувствовать ее присутствия – ведь она чувствует его, ох, будто капля яда по горлу! Вязкая, она течет так медленно, что кажется – еще можно успеть выплюнуть, но на самом деле ее безжалостный путь уже не остановишь. Если только он заметит, если учует ее, если коснется ее уха этим своим противным голосом, ее достоинства – этим своим языком, созданным жалить, тогда!.. – Урожайной? Очень поэтично, Изуру, – слава богам, сегодня объект насмешек – не она! – Извините, капитан. Зачем они здесь? Зачем Ичимару шныряет по ночному Готэю, таская за собой лейтенанта? …Киру, какой он ей лейтенант, когда она столько раз видела, как Рэндзи лупит его носом о дощатый пол додзё. Дурацкий хмурый Кира, предавший всякую гордость. Кто по доброй воле выберет не сиять, а отражать? Рукия зажимает рот ладонями. – За что извиняешься, Изуру, за слишком яркую луну? – Ичимару смеется. Смех обволакивает, заставляя Рукию скрючиться в своем ненадежном укрытии. Почему она боится выйти? У офицеров нет запрета ходить по ночам, выйди гордо, расправив плечи, глупая девчонка из великого дома Кучики, ты не обязана даже взглядом его удостоить… Кажется, Изуру молчит. Но капитану Ичимару плевать, он наслаждается собственным голосом. – Такой ты золотой, Изуру, даже под серебряной луной. Как спелые колосья. – Я… – … вернешься и напишешь об этом хокку, правда? Луна – как монета… – Брось в землю – может, что-то и вырастет, – тихо заканчивает Изуру. Ичимару опять смеется. Что за омерзительный смех, все морские гады у Рукии в животе норовят вылезти наружу вместе со сладкими данго, только чтобы не слышать. – Ничего не вырастет, Изуру, – говорит Ичимару. – Ничего мы с тобой не посеяли. Ну что, готов идти дальше? Или устал? Кира не спрашивает «куда», не спрашивает «зачем». – Готов, капитан. – Тогда идем. Быстренько-быстренько, Изуру, не отставай! Ичимару исчезает, оставив только всполох белого хаори. Следом исчезает и злосчастный Кира. Рукия опять одна на пустынной улице, но не сразу может тронуться с места. Ноги тяжелые, прилипли к мостовой. Она отнимает ладони от лица и смотрит в них – пустые. Почему чувство такое, будто она вошла в храм забытого бога на далекой горе и случайно прервала чью-то молитву? Остаток ночи ей не спится. Уже занимается рассвет, а она все ворочается, думает о непроросших семенах, которые не спасет даже самая урожайная луна. Луну сменяет солнце. Странное это время – осень в мире мертвых. Повсюду тянет гарью, а смех, ругань и звон клинков – просто эхо звуков, отзвучавших еще весной. И все-таки по осени даже мертвые собирают урожай. Пожинают плоды всех прошлых перерождений и отпускают друг другу грехи, упиваясь сакэ под кленами. В саду великого дома Кучики цветет сакидзакура, но в этой осенней сакуре нет жизни. Все безупречно двухцветное, будто на розовую бумагу опрокинули чернильницу, будто закат над пожарищем, фантом огня, который вот-вот отгорит навсегда. Рукия сбегает оттуда в чужие сады. В их отряде цветут хризантемы и надэсико, во втором – паучьи лилии, в восьмом гниют золотые груши, яблоки и мандарины. Но Рукии больше не интересны цветы и травы. Она не может перестать думать о хурме, созревшей в третьем отряде. В великом доме Кучики не любят хурму. Слишком земная она, слишком вульгарная. Там предпочитают гранат – строгий, каждое семечко заточено в прозрачную мембрану, как душа – в клетку приличий и долга. А Рукии почему-то неестественно, ненормально хочется узнать, что за плоды вырастил этот человек, капитан Гин Ичимару, не посеявший ни одного семечка. Никто ее не останавливает. В конце концов, она не хулиганка и не воровка! Очарованная, она бредет между голыми стволами, на которых тревожным закатным солнцем горит хурма. Как ее много!.. Вся разная: эта пожелтее, та покраснее, эта мельче и тверже, а та почти треснула… она возьмет только одну. Выберет наугад. Только один укус, только попробовать. Рукия тянется сорвать золотой шар, но едва пальцы успевают тронуть кожуру – как рядом с хрустом ломается ветка. Рукия отдергивает руку, прижав к груди. Это не она сломала, она даже не коснулась! – Интересуешься нашим урожаем, Рукия-тян? Ох, нет. Все тело обмирает, Рукия застывает испуганным оленем, стискивает ворот кимоно похолодевшими пальцами. Снова ошиблась, глупая девчонка. Тень капитана Ичимару падает ей на затылок. Вот он кто, этот Ичимару – тень, падающая на цветы. Рукия заставляет себя повернуться и поднять глаза. – Мне не жалко, Рукия-тян, честное слово! – заверяет Ичимару с дружелюбнейшей улыбкой, словно маска бакэмоно, что улыбается путнику из-за деревьев в ночь призраков. – Но раз уж пришла… – змеиное тело скользит вокруг, дразня Рукию неслучившимся касанием, – то выбирай с умом. Иначе будешь искать сладкий плод, а нарвешься на терпкий. И язык узлом завяжется. Он смеется глухим ласковым смехом жестокого ребенка, который собрался оторвать мухе крыло. – Я… – зачем-то давит из себя Рукия, – не хочу, спасибо. – Не хочешь? Но ты ведь пришла, Рукия-тян. Давай-ка я тебе все расскажу. Смотри, это госё, она уже сладкая и спелая, вот-вот сама упадет. Это хатия – еще совсем зеленая. Ей, чтобы созреть, нужны заморозки. А это фую. Ей ничего не нужно, только время. Что ты выберешь, Рукия-тян, – голос Ичимару неуловимо меняется. Наверное, таким голосом он предлагает выбор неупокоенным душам, – время или холод? Рукия собирает по крупицам всю свою отвагу, чтобы дерзко ответить: – Сладость! – Так и думал, – кажется, Ичимару немного разочарован. – Рукия-тян торопится, как и все. Ну, бери. Рукия обхватывает надтреснувший плод. Не хочет вообще-то, но не может отказаться, сладкая капля моментально липнет к коже – бррр! – а хурма не поддается, не желает покидать ветку, и Рукия дергает, и тогда кожура лопается в ее руке и стиснувшиеся пальцы выдавливают мякоть. Янтарное месиво течет прямо по запястью. Как липко, как грязно! Рукия, будто одурманенная, в ужасе и отвращении смотрит, как сок заляпывает белый краешек ее рукава. – Ай-яй-яй. Аккуратней надо, Рукия-тян. Никогда теперь не отмоешь. Зачем он снова и снова повторяет ее имя? «Рукия-тян, Рукия-тян, Рукия…» – вот от чего никогда не отмыться, от капель его яда на своем имени! А Ичимару продолжает еще что-то говорить, сокрушается: – Вот Изуру совсем не любит хурму, представляешь? Ни сладкую, ни терпкую, никакой не желает. Я ее сушу-сушу, а он нос воротит. Ну где благодарность за мои труды? Где, Рукия-тян, я спрашиваю?.. Замолчи, замолчи, замолчи, думает Рукия. Ее уши горят, как алые кленовые листья. Хочется нырнуть в пруд возле казарм старшего брата и дать карпам-кои объесть эту кожу со своей руки, на которой засыхает сок. Провались ты в ад со своей хурмой, Ичимару Гин, думает Рукия и трет ладонь о кору дерева, чуть не до крови. Боль проичщает мозги. Дура, вот дура, зачем ты сюда пришла! Когда она наконец готова дать отпор и даже выхватить Содэ-но Сираюки, чтобы рассечь паучьи путы Ичимару, его уже нет. Она опять одна среди голых деревьев. Изо рта вырывается пар, под ногами замерзает трава. Иней неудержимо плетет вокруг нее морозное кружево, голодно поедая деревья, белые нити протягиваются сквозь трещины коры, выше, выше, пока не оплетают светло-желтый шар на ветке, и он на глазах темнеет в ярко-оранжевый. Потому что это хатия, а ей, чтобы созреть, нужен холод. Восьмой отряд закатывает пирушку. Капитан Кёраку валяется на траве, объедаясь и обпиваясь, как бог счастья Дайкокутэн. Старший брат, конечно, не приходит на такие вульгарные праздники. Но Рукии нравится бродить между хмельными душами и слушать их песни. Чем больше сакэ, тем древнее становится мотив. И Кира Изуру здесь, вместе с Рэндзи и своими дружками из девятого отряда, уже напились до шаманских танцев. Только сакэ заставляет Киру поднять вечно опущенную голову. Нет, Рукия его не презирает, но и восхищаться тут нечем. Лейтенанту Кире не дано пронзить небеса. Даже меч его тянет вниз. С такими талантами, с такими амбициями – и выбрать вместо судьбы приговор, выбрать ползти за змеиным хвостом!.. Ну вот, даже мимолетная мысль об Ичимару становится ошибкой. Стоит подумать о змее – и она является из ниоткуда, будто демон из преисподней. Вон он, надрезом серебряного ядовитого клинка выходит из мандариновых зарослей и приваливается плечом к дереву, спрятав руки в рукавах. – Ах, Изуру. Веселишься? Рукия совсем рядом, но в этот раз Ичимару не удостаивает ее вниманием. Он не смотрит даже на Рангику, а ведь она – вылитая богиня плодородия с волосами из красных кленов и спелой пшеницы, такая красавица, что хочется плакать. Зато Изуру роняет пиалу с сакэ и расцепляет крепкие объятия с лейтенантом Хисаги, торопливо одергивая косодэ. – Капитан! Я… простите! Сегодня ведь… – Ну-ну, Изуру, вовсе незачем так пугаться, – обрывает его Ичимару. – Веселиться – это хорошо, полезно. Всем иногда полезно стряхнуть кандалы, да, Изуру? А тут такое изобилие, – он говорит легко и прохладно, даже улыбается, но в уголках глаз – ни одной морщинки. Хисаги сгибается перед ним в поклоне. – Может, присоединитесь к нам, капита… – Нет, – роняет Ичимару. – Мне нужен только мой лейтенант. – Ну, тогда я… – Развлекайтесь, Сюхэй, развлекайтесь. Я пришел за Изуру, хотя кажется, немного опоздал – мой Изуру уже не стоит на ногах. – Нет! – вскидывается Изуру и шарит у пояса, судорожно ища ножны, сжимает пальцы на эфесе. Его и впрямь немного шатает. Жалко смотреть, как он суетится. – Я готов, я могу, только прикажите! Ичимару складывает белые ресницы в два полумесяца. – Правда? Ну, тогда идем. – Мы уходим?.. – Плохо слышишь, Изуру? Ты нужен мне. Сейчас. Поторопись. Он даже не утруждает себя сюнпо. Просто разворачивается, смахнув подолом хаори плошки с закусками и рассыпанные цветы, и идет широким стремительным шагом, а Кира уходит вместе с ним – бросив пир и друзей и все недопетые песни и все недотанцованные танцы. Опять тот же Кира с опущенными плечами. Словно и не было его здесь, счастливого, пьяного, сбросившего кандалы. Лейтенант Хисаги, сведя брови, глядит им вслед, но никто не решается их остановить. Это так… нечестно, думает Рукия. Все они для Ичимару – просто мертвая декорация, заметить которую можно только от скуки. Ей никак не найти покоя. Осень горит прелыми листьями и узорами инея на сёдзи, а покой почему-то не ищется, ни под гостеприимной сенью кленов, ни в ледяной воде прудов, где отражается ее бледное лицо с лихорадочно малиновыми щеками, ни в холодном дыхании Содэ-но Сираюки.    «Танцуй!» – выкрикивает Рукия, но лед ее мыслей тает грязной водицей. И, бросив меч, Рукия снова и снова ищет покой в залах библиотеки. Конечно, библиотека Сэйрэйтея – совсем не то, что в великом доме Кучики. Там своды торжественны, а тишина шепчет голосами предков. Но Рукии кажется, предки ей сейчас не помогут. В великом доме Кучики даже слезы должны быть кристально чистыми, а Рукия вовсе не чувствует себя чистой. Поэтому лучше пыль, чернила и вонь старых кожаных переплетов. Иногда между страницами попадаются засушенные цветы. Рукии нравится представлять, кто и когда их туда вложил, оставил ли кому-нибудь послание или просто взялся за фолиант – да так и бросил, не дочитав. Здесь никто и ничто ее не потревожит. Вот и сегодня она тут, сбежала от глупостей Рэндзи, который опять по-дурацки таращился и по-дурацки говорил, и от граната на столе, разорванного в кровавые клочья. Выбирает наугад корешок и ведет по нему пальцем, пытаясь угадать: в этой ли книге цветок? Но цветок, если и был, так и остается в своей бумажной могиле. Ведь Рукия проклята, бесспорно, проклята. – Тшшш, И-зу-ру, – доносится шепчущий смех, где-то далеко, за грядой забытых знаний сотен поколений душ. Рукия замирает, беззвучно царапнув ногтем по корешку. Под ногтем остается позолота. – Мой Изуру боится всего на свете, – неужели это голос Ичимару? – Только не боится, что кто-нибудь решит, будто я его здесь убиваю. – Простите, капитан, я… – Ты будешь тихим, как мышка, мой Изуру, – глухо приказывает Ичимару, и Рукия вдруг все понимает. Кровь бросается ей в лицо, в уши, в ноги. Она впивается пальцами в корешок книги, как в единственное спасение. Если издать хоть вздох – ей конец, она погибнет. Мерзость, мерзость, какая мерзость! Где-то глухо падает книга, потом еще одна. Бряцает меч. Чужое горло вдыхает, и оказывается, совсем не дышать невозможно, и Рукии приходится вдохнуть вместе с Изуру, когда начинает гореть в груди. Скотство. Скотство. Грязь. Она стоит оцепеневшим столбом и ничего, ничего не может сделать, никуда сбежать, только продолжать дышать в унисон с теми, кто прямо рядом с ней, забыв всякий стыд, лишившись границ, сейчас оскверняет свой шеврон. – Держись, Изуру, – говорит Ичимару с такой ласковой издевкой в голосе, что лицо Рукии будто запекают на углях. – Только осторожней, не развали библиотеку, это ведь наследие Сэйрэйтея, – и, наверное, Изуру подчиняется, потому что его голос тянет и тянет один бесконечный стон, Рукия не слышит его, она чувствует. А потом не слышит совсем ничего. Гул в ушах – тревожный набат Сообщества Душ. Такой звучит, когда начинается война. Только много мучительных минут спустя, оставшись одна, Рукия без сил падает на колени и прижимает лоб к деревянной полке. Полка почему-то скользкая, будто ее намочили. Неужели это ее лицо так взмокло? Сердце, наверное, всегда теперь будет так колотиться. И морские гады из живота никуда не делись. Рукия давит ладонью в солнечное сплетение, пытаясь их унять, но они ворочаются и ворочаются, и колени совсем слабые, и вся она – истерзанный комок нервов. Все предки великого дома Кучики кричат что-то в унисон, но у Рукии больше нет права им ответить. Если никто не может это остановить – я остановлю, решает Рукия спустя несколько дней. Я обращусь к нему, как наследница дома Кучики к наследнику дома Кира. Это же Изуру, по-прежнему тот Изуру, которому они с Рэндзи свалились на голову, пока он горевал над могилой. Может, его плечи поникли под тяжестью капюшона палача, а лейтенантская форма испачкана грязными соками, но Кира Изуру – аристократ, он не смеет позволять змее отравлять свою кровь. Словно очистив его, она очистит и себя. На этот раз Рукия входит в казармы Третьего отряда поздним вечером, с достоинством принцессы. У нее на губах – лед, неважно, что внутри все горит адским пламенем. «Держись, Кира Изуру», – мысленно повторяет она слова Ичимару, – «не развали наследие Сэйрэйтея», только теперь эти слова имеют совсем другой вес, Рукия выжгла из них скверну холодом своего меча. А Кира Изуру… спит на энгаве. Совершенно один. Рукия сразу узнает его сквозь деревья, только он может вот так сидеть – сгорбившись в подмораживающих сумерках, виском подперев столб. И Рукия спотыкается, растеряв уверенность. Разбудить или не нужно? Что она вообще собиралась сказать? Неужели она могла бы признаться в том, что видела… что слышала… неужели вымолвила бы такие слова? Рукия отступает на шаг. С неосторожно задетой ей ветки мягко срывается перезрелая хурма и шлепается на землю. Без единого звука. Вот и Изуру такой же, – вдруг думает Рукия. Даже если упадет и разобьется, то тихо, беззвучно, никто и не заметит. Она должна уйти. Шурх! – Изуру. Тень падает на цветок. Может, старший брат и самый быстрый в Готэе, но сюнпо капитана Ичимару легко и неотвратимо, как удар бесконечно длинного лезвия. Луна вычерчивает его из темноты гравюрой-негативом, белым по черному. – Изуру. Изуру вздрагивает и просыпается. Из его рук падает то, во что он так крепко вцепился, – плошка с рисом. Все рисинки раскатываются по траве. – Почему мой лейтенант спит на улице? – Капитан, – спросонья голос у Изуру хриплый и беззащитный. – В твоей комнате случился пожар? – Нет… – Ее захватили пустые? – Нет… – Ты случайно привел туда некрасивую девушку, сбежал и теперь боишься вернуться? – Нет! – Тогда почему мой лейтенант спит на улице? – Я просто… – Неужели ждал меня? Целую ночь просидеть собирался, Изуру? – Я хотел оставить для вас ужин, – говорит Изуру и виновато смотрит вниз, на упавшую плошку. – Иначе на кухне закончилась бы еда… Ичимару тоже смотрит под ноги. – А-а, – тянет он задумчиво. – Простите, капитан. Нагнувшись, Ичимару подбирает с травы одну рисинку. Изуру послушно открывает рот, и Ичимару кладет рисинку ему на язык, и Рукия почему-то фантомно чувствует, как острое зернышко царапает ей нёбо. – Вот и весь наш ужин, Изуру, – говорит Ичимару. – Хватит? Изуру молчит, словно зернышко заполнило ему рот целиком. Но потом все-таки отвечает: – Даже этого слишком много, капитан. Мы ведь с вами ничего не посеяли. – Замечательно, – смеется Ичимару. – Ну, если мой лейтенант не голоден – то и я тоже не голоден. А теперь спать, Изуру. Немедленно. Это приказ. И больше никогда не вздумай здесь сидеть. С шорохом раздвигаются сёдзи, и тогда Рукия разворачивается и бежит. Она бежит, не чуя под собой ног, по лабиринту спящего Готэя, а когда добирается до футона – падает на него и рыдает, рыдает, рыдает взахлеб, как переполненный талым снегом мартовский водопад. Плачет до треска в ребрах, потом долго икает, спрятав лицо в подол, и только к рассвету забывается утомительной жаркой дремой, пока не бьет утренний гонг. Рэндзи находит ее сидящей на крыльце в мятой со вчерашнего вечера форме. Шеврон сполз куда-то к локтю, Рукия рассеянно скребет его пальцами, будто шеврон жжет ей кожу прямо сквозь ткань. – Ты чего такая бледная? – пугается Рэндзи. – Случилось чего? Пойдем-ка к колодцу, умоем тебя холодной водой, это с утра самое верное дело! Он протягивает ладонь, как всегда, не ожидая, что Рукия за нее возьмется. Но Рукия кладет в нее свою твердую белую ладонь, всю в мозолях, и разрешает помочь ей встать. А пока они идут, говорит: – Рэндзи, давай что-нибудь посадим. – Посадим? – переспрашивает Рэндзи. Наверное, думает, что она тронулась головой. – Да. Какое-нибудь семечко. – Да хоть двадцать, – соглашается Рэндзи, таща из колодца полное ведро. – Может, что и вырастет. – Может, – повторяет Рукия и улыбается своему отражению в чистой-чистой воде.