грязь

последние пара миллиметров сигареты горчат на языке, фильтр уже успел потерять свой вкус, так что лену, нарисовавшему на своём дрыщавом бедре новую нежно-розовую звезду, приходится с кривым лицом облизывать такие же безвкусные губы и, накурено заваливаясь в разные стороны, переться в толчок к кайто, чтобы стереть с его лицевой щели последние признаки пребывания пачки вишнёвого чапмана в их парашной однушке. от неожиданности, синий в обоих смыслах сосед пускает струю мимо, синхронно с дверью и в ту же сторону, поливая живущий в щелях между кафелем грибок. как-то они вдвоём давали имя каждому новому пятнышку, но чёрная тварь так разрослась, что уже не понятно, где заканчивается "александр македонский" и начинается "степашка". кайто пьяно лыбится под болезненный стук зуб о зуб, и, при первой же возможности, только что прокусанными соседом губами сблёвывает словесную окрошку себе же под нос, лезет обниматься. оппонент, словно перекисью, заливает ему правое ухо отказами, толкает по вялым, покрытым слоем многомесячной грязи плечам, но каждое "не хочу", "подотрись, у тебя моча по яйцам стекает", "я и так лобковые вши от тебя подхватил" и прочее лишь втискиваются в не единожды проткнутую зубочисткой барабанную перепонку, щекочут слуховую трубу, протекают мимо гиппокампа и выливаются из левого уха на покрытую неизвестного происхождения разводами майку. всё началось с того, что кайто стал пить. это не казалось чем-то серьёзным, и единственной выдаваемой леном реакцией были шутки про цвет волос его друга. синие. человека в состоянии тяжёлого алкогольного опьянения тоже синим кличут. но шутка перестала быть таковой, когда кайто за прогулы выпнули из универа с факультета по дизайну, и он, с рождения склонный к зависимостям, даже не рассматривая варианты как жить дальше, ушёл в запой. начался "незапланированный ремонт", и если синий не мог дойти до туалета, то пол, матрас, диван или любая мебель рядом импульсивно красили в цвета с "пейзажа середины осени", с коричневыми лужами и жёлто-зелёными листьями, а соседу своему он стал порой устраивал романтические ночи, в пьяном угаре атакуя его "розочками" из бутылок, мстя за оскорбительные жесты, которые он видел то ли в галлюцинациях, то ли в ярких снах, да и просто мешал спать так, что кагамине начал запираться в ванной по ночам, закинув в пошатывающуюся и рыжую от ржавчины ванную сидушку с компьютерного кресла - пользоваться лежавшей на кровати по назначению было жутковато и до переезда. кайто плевать, что, перед кем и кому делать, он деградирует, уже и имя своё, небось, позабыл. от состояния товарища лену медленно и мучительно, словно гнул арматурные прутья, раскрывал грудную клетку депрессивный эпизод, сжимал сердце, как воздушный шарик, пока то не лопнуло, разлив по близ расположенным лёгким тёмные облака табака. он закурил. снова. последний раз делал это в школьные годы, чтоб не стать изгоем среди своих "крутых и взрослых" одноклассников. надежда на то, что кайто выйдет из запоя угасла так же быстро, как все 20 сигарет в первой же пачке. кагамине не хотел больше находиться в их квартире, разделенной для удешевления платежей за проживание, после пар, получаемую информацию на которых и так было до одури тяжело усвоить в его состоянии, видеть соседа, спящего в собственных отходах, о счастье, если не во всех их видах сразу, было невыносимо, вдобавок со временем его голос начал разноситься эхом в блондинистой голове из-за недосыпа, так что посреди прочтения нового материала преподавателем проскакивал быстро забывающийся шизофазический бред от синяка. хотелось кричать до срыва голосовых связок, собственными руками задушить горе-художника, вспороть сгрызенными ногтями его брюхо и без анестезии удалить обе почки, чтоб, даже восстав из мёртвых, тот пить не смог, утащив и себя в мир иной, напоследок, но оставалось только дополнять абстракцию на полу своими солёными слезами. ни на минуту не получалось отвлечься и забыть об ужасном состоянии кайто, будто лен вдыхал всю адекватность своего соседа в перемешку с кислородом и выдыхал туман тому в мозг, будто кагамине был борющимся за жизнь букашкой, пойманным беззаботным и безответственным ребёнком в футляр от драже, и новый хозяин мог когда угодно потрясти его или постучать пальцем по пластмассовым стенам, он был _единственным_, кто действительно переживал из-за этого. и лен начал пить тоже. медленно, с длительными от непривычки перерывами, желая опуститься до такого же уровня и не мучать больше свою трезвую голову, стереть из памяти образ этой печально мерзкой, засранной однушки. всё закончилось разбитым о бачок унитаза затылком.