yesterday (is just another day)

Сяо держит свой фонарь. Он знает, что произойдёт, стоит золотому свету, отдалившись, стать едва ли заметнее булавочного укола. Он направит его вместе с ветром, что не мог заставить себя использовать так долго, и потому будет знать, куда он улетит. Он будет плыть сквозь облака, так высоко, как не летает ни одна птица, и медленно опустится на чужой земле. Конец его пути — протянутые статуей ладони, центр города, где всё ещё звучат последние прощальные слова, пропетые любовью. Он ляжет на холодный камень её кожи. Где некому его поймать. Где некому смотреть, как, померцав, угаснет его свет. Он отпускает. - Закат в Долине Ветров такой пустой, каким быть не должен. Угасающий свет тянется по небу, окрашивая всё вокруг красно-золотым, теплом, пастельными тонами походного костра и фестивальных фонарей. Сяо отвратительна эта радость, эта расцветающая красота в мире, где что-то уродливое разворачивается у него под рёбрами и кусается. Венти приподнимает его руку, бережно, словно держит тысячелетний фарфор, оставляет тень прикосновения на каждом суставе по очереди. — Как думаешь, сможешь забыть меня? Что-то уродливое пожирает Сяо с диким наслаждением. — А ты как думаешь? — спрашивает в ответ. Потому что перед ним тот, кто видел, как Сяо проводил десятилетия, скучая по людям, которых знал сотую долю этого времени, тот, кто вытирал слёзы с его лица, когда он оплакивал Гуйчжун спустя тысячу лет после её смерти, потому что столько времени потребовалось, чтобы оцепенение отступило. Кто перевязывал тысячелетние раны, что кровоточат в худшие из времён. Сяо задаётся вопросом, кто будет делать это, когда Венти не станет. Скорее всего, никто. Скорее всего, он будет открытой раной бродить по миру, пока не истечёт кровью, как и должен был тогда на болоте. Фарфор, пожалуй, и правда подходит ему. Он уже раскалывается на части. — Мы должны были это предвидеть. — Венти смеётся мягко, мимолётно, совсем немного горько. — Мир не добр к таким, как мы. К таким, как они, бросающим вызов его законам, стремящимся жить, смеющим мечтать о вечности. Есть в Сяо та часть, которой всё равно, которая хочет разорвать этот мир на куски и смотреть, как он корчится во всём своём умирающем великолепии, пока он поедает его сырым, как делал раньше с кошмарами. Есть и другая часть, которая знает, что Венти прав. — Но ты всё ещё нужен мне, — тихо, жалобно, несущественно произносит Сяо перед лицом их надвигающейся судьбы. Венти улыбается, ветер взъерошивает его волосы своими невидимыми пальцами, и он смотрит на Сяо так, будто целый мир лежит прямо в его руках, самый прекрасный сон. Но этого недостаточно. - — Больше это не моя проблема, — совершенно непринуждённо говорит Венти о той или иной из тех бесчисленных историй, которые он рассказывает Сяо во время их ночных встреч. Он смеётся, как будто это что-то незначительное, как будто это не самая жестокая вещь, что он делал по отношению к Сяо, ставшая, возможно, в тысячу раз хуже от того, каким несущественным с виду могло казаться влияние. — Я не проживу так долго, чтобы лично всё увидеть. На этот раз они во сне Сяо, в кажущемся бесконечным поле цветов. Ему нравится почти каждую ночь смотреть вдаль, нравятся размытые очертания бесчисленных возможностей. Ведь всё это в его голове. Они могли бы вечно идти по спиральному пути будущего. В последнее время, однако, кажется, будто горизонт становится всё ближе. Венти вытягивает руку и материализует одуванчик. Сяо задумывается, как давно он может ориентироваться в его снах, как в своих собственных. У Рекс Ляписа могли бы найтись целые комнаты измерительных инструментов — в размахе кисти, фарлонгах, локтях, — но Сяо не знает, есть ли единица измерения того, насколько ничтожным должно быть расстояние между двумя людьми, чтобы достичь подобного мастерства. Как и не знает, есть ли хоть одна для расстояния между жизнью и смертью. Понадобятся ли световые года или лишь считанные секунды, чтобы сказать: «Я скучаю по тебе»? Всё это слишком тяжело, чтобы быть частью невесомого простора той сокрытой части его разума, в которой позволено оставаться Венти, потому он проглатывает эти мечтания и только кивает, опасаясь, что что-то прольётся. Полупоявившиеся мысли напоминают горечь мыла, как будто он вымывает изо рта все слова, которые никогда не скажет. Он не думает, что это нужно. Венти крутит стебель одуванчика между большим и указательным пальцами и позволяет всем мертворождённым желаниям развеяться по ветру. Он освобождает Сяо той слабой полуулыбкой, от которой всё тело кажется стеклянным: сквозь него легко смотреть и легко разбить. Венти умеет так смотреть на Сяо, отчего он чувствует себя хрупче тонкой паучьей паутины, покрытой утренней росой, но более того, он умеет так по-особенному касаться Сяо, руками рядом с уголками глаз, а затем проводя по волосам и убирая упавшую ресницу с щеки, как бы говоря: «Я знаю, что могу сломать тебя, но обещаю, я буду осторожен». И уязвимость пронизывает каждую тонкую полую птичью кость его тела, но он не двигается и верит, что не сломают. Иногда он видит, как булава, крепко сжатая в руках жнеца, летит прямо на него, маленькую фарфоровую фигурку, танцующую на своей деревянной лакированной музыкальной шкатулке, но не двигается ни на дюйм. Его ноги прикованы к ней, к песне, которой он принадлежит. К тому единственному, что ведёт домой. - Венти появляется посреди ночи с бутылкой одуванчикового вина и извинениями. Сяо ничего из этого не волнует на самом деле, даже когда он слышит тяжёлый вздох Рекс Ляписа, когда тот улавливает запах алкоголя и тут же сворачивает за угол вниз по лестнице раньше, чем Венти даже мельком заметил бы его. Единственное, что действительно имеет значение, — даже спустя пятьсот лет разлуки не выветрились медовые тона из его голоса, сейчас весело говорящего: — Скучал по мне? Я скучал по тебе. Он протягивает тарелку с миндальным тофу, в котором, вероятно, больше сахара, чем миндаля. Сяо берёт. Наслаждается каждым кусочком. Он почти как Венти: слаще, чем ожидаешь, с послевкусием сна. Сяо задумывается, не добавил ли Венти немного алкоголя — этого стоило ожидать, — и чувствует, как мир вокруг совсем немного становится туманным. - Сяо забавно, как нетерпеливы смертные. Он только что видел, как сильно лиюэйская девушка расстраивалась из-за того, что возлюбленный игнорировал её больше недели. «Я начинаю сомневаться, значу ли я для тебя вообще хоть что-нибудь», — говорит она ему язвительно. Она называет их любовь огнём, слабеющим с каждой секундой, что не тратится на поддержание пламени. На крыше их дома Сяо усмехается. Как по-детски. Если бы любовь была силой, то она была бы ветром, переменчивым и капризным, нежным в дни, когда он хочет этого, и опасным в другие. Он вернётся тогда, когда тебе больше всего нужен глоток свежего воздуха, но ты не можешь погнаться за ним: он исчезнет в тот же миг, как попытаешься схватить. Огонь — слишком разрушительная сила, чтобы быть любовью. Даже в своей свирепости ветер подходит больше, он не обращает тебя пеплом, заставляя безвольно смотреть. Если ты падаешь с края, прийти сюда было твоим решением. Всё, что может сделать ветер, — подтолкнуть. Прошло уже четыре сотни лет — вместе с семьюдесятью двумя днями, если быть честным в подробностях подсчёта, — и Сяо думает, что даже толчок сейчас не понадобится. Скажи ему Венти шагнуть с обрыва, он бы сделал это за один удар сердца, который потребуется, чтобы сказать: «Я люблю тебя». - Они потерялись. Уже стемнело, а они слишком глубоко в лесу, чтобы увидеть огни города. Каждый шаг сопровождается ударом сердца в ушах, потому что, не считая размытых ветвей на расстоянии ладони от его лица и едва заметных следов лунного света, пробивающегося сквозь листву, у Сяо нет ни единой возможности понять, где они и куда идут. В его руке — тёплая рука Венти, сжимающаяся крепче всякий раз, как тот оступается, а Сяо каждый раз весь напрягается и кончиками пальцев чувствует, как бьётся чужое сердце. Они совершенно ничего не видят, но он всё ещё ощущает улыбку Венти в его прикосновениях, осязаемое тепло, которое он жадно поглощает. И чувствует себя немного найденным вновь. - Полночь, небо заполнено рукодельными звёздами. У Венти есть своя собственная, мягко светящаяся, как лампа со светлячками, с которой Сяо в сумерки читает письма из Мондштадта. Он видел фестиваль уже множество раз, но здесь, сейчас, с его самым любимым, если не единственным, богом, который улыбается ему так ярко и тепло, перед собой держа фонарь, подобный миллиону тех, что уплывают ввысь, — всё совсем иначе. - Болота Дихуа освещает луна, своим светом, льющимся с неба, и его сверкающим отражением на поверхности воды. Сяо стоит на коленях на клочке земли, волны плещутся совсем рядом. Он отдёргивает руку, когда вода приближается слишком близко. — Хороший выбор, — говорит голос, переполненный весельем, за которым, на удивление, угадывается лёгкое беспокойство. Копьё появляется в руках. — Положи-ка это, — упрекает ангел. — Ты потревожишь свою рану, и тогда всё будет как той ночью. Знаешь, рыбы не любят кровь. Сяо чувствует, как все слова, что он мог бы произнести, сейчас пересыхают в горле. Этот ангельский голос, лёгкий и успокаивающий, — более игривый, чем прежде, но абсолютно безошибочно узнаваемый. И Сяо уверен, что видел это лицо раньше, сейчас не размытое ускользающим сознанием, высеченное в витражах церкви Мондштадта. — Это ты, — всего два слова вырываются из мешанины, спутавшейся у него за зубами. Бог свободы глубокомысленно кивает. — Это я. - Вблизи Цинъюня вновь слышится музыка, она извивается меж скал, эхом отражаясь от одной к другой, становясь оттого всё более пугающей, тоскливой. Сяо интересно, одинок ли исполнитель так же, как звучит. Он задумывается, что бы случилось, если в несколько прыжков он преодолел бы эти сотни метров между ними, пока не оказался настолько близко, что эхо отозвалось бы лишь раз, как только он поздоровается. - Обещание безопасности пальцами пробегает по волосам Сяо с болезненной, бескрайней нежностью. Рёбра пробирает дрожью. На болотах холодно, но прикосновения ангела тёплые, уверенные, приземляющие в своей лёгкости. Говорить больно, но он всё равно это делает: — Надолго ты останешься? — спрашивает он в тишину, когда музыка прекращается, но ощущение чужого присутствия никуда не исчезает. Глаза Сяо закрыты, но он может почувствовать мягкий выдох, когда его ангел наклоняется ближе. — Пока я тебе нужен, — слышится ответ. И этого достаточно.