Грань между нами

Лауритцен возвращается в номер, весь на нервах, снимает свое пальто и морщится от неприятно ноющей боли в лопатке. Гита сидит на кресле, отрываясь от экрана ноутбука и замечает это. Сначала не решается, но затем встает и подходит к нему, касаясь его в области, которая так сильно мучает его. Лопатка опухшая и горит. — Могу я взглянуть? Он резко замирает под ее прикосновением, мышцы спины напрягаются, как стальные тросы. Она чувствует, как под пальцами его тело буквально вздрагивает — не от боли, а от неожиданного вторжения в личное пространство. Но он не отстраняется. Наоборот, его дыхание становится глубже, медленнее, будто он сознательно растворяет это напряжение, подчиняя себе собственное тело. — Вы... слишком наблюдательны, — его голос низкий, с лёгкой хрипотцой. Он не оборачивается, но она видит, как его пальцы слегка сжимаются в кулаки, затем разжимаются. Контроль.Всегда контроль.   Её пальцы находят тот самый узел напряжения под правой лопаткой — жесткий, как спрессованный камень. Он вздыхает сквозь зубы, когда она нажимает, но не отстраняется.   — Это старый... дисбаланс — произносит сквозь сжатые челюсти. Голос звучит так, будто каждое слово даётся ему усилием.— Правая рука. Держала оружие дольше, чем следовало.   И тут Мадс наконец поворачивается — медленно, словно боится спугнуть ее пальцы. Гита чувствует, как его дыхание теперь синхронизируется с её движениями — глубокий вдох, когда она нажимает, резкий выдох, когда отпускает. — Если уж лезешь ко мне в спину... — его голос становится опасно тихим, — то доведи до конца.     Мадс внезапно срывает рубашку через голову одним движением, обнажая тело, изрезанное шрамами — старыми, белыми. Мышцы играют под кожей, когда он откидывает волосы со лба и ложится на край кровати.  — Так…много шрамов — Гита кидает взгляд на каждый из них  — Служба —  его голос звучит как скрип заржавевших ворот, будто это слово ему противно — Представляете, Мисс Блом есть места, где пули — не самое опасное.  Его пальцы скользят по самому длинному шраму — дугообразному, будто от когтя. — Этот — от "учений" в горах. А вот этот... — касается тонкой линии у ребра — ошибка партнёра.  — Не жалей — бросает он через плечо, и в голосе — вызов. — Если ищешь настоящие узлы — они здесь. Рука Лауритцена указывает на участок между лопатками. Пальцы Гиты работают профессионально — находят каждую зажатую мышцу, каждое узловатое напряжение, заставляя его тело предательски реагировать. Сначала он лежит неподвижно, лишь челюсть плотно сжата, когда она прорабатывает особенно болезненный участок. Но затем... Её ладони скользят по его шрамам нежно, почти ласково — контраст боли и нежности заставляет его дыхание сбиться. Он не издаёт ни звука, но она чувствует, как под ее пальцами его кожа покрывается мурашками, как мышцы спины непроизвольно напрягаются ещё сильнее... и не только спины. Когда Гита случайно проводит большим пальцем вдоль позвоночника, он резко задерживает дыхание — и она понимает, что он уже давно не лежит на животе просто так.  Ей до безумия неловко…или…она испытывает не то, что должна испытывать. Заканчивая с массажем, она вытирает руки, встает и произносит: — Господин Лауритцен…я закончила. Чтобы вы лишний раз не дергались, я сама схожу за ужином, и принесу вам в номер.  И когда дверь за ней закрывается он буквально срывается с кровати и шагает в душ.  В приглушенном свете ванной его тело выглядит ещё более неестественным — шрамы почти светятся в остатках масла и отблесках уличных огней через матовое стекло. Он включает воду ледяной, но это не помогает — его рука уже скользит вниз по животу, сжимая себя с таким напряжением, будто пытается наказать себя за эту слабость. Струи воды стекают по его спине, смывая следы ее массажа, но не его прикосновение — оно горит под кожей. Его движения жёсткие, резкие, без намёка на ласку — только необходимость избавиться от этого напряжения. Но когда он закрывает глаза, перед ним снова пальцы мисс Блом на его шрамах, ее дыхание у него за спиной... и он сжимает основание себя так сильно, что это граничит с болью. — Чёрт...— его голос звучит хрипло, заглушаемый шумом воды. Пальцы ускоряются, теперь это не просто сброс напряжения — это ярость на самого себя за то, что позволил ей так близко. За то, что хочет этого. За то, что когда она коснулась его лопатки, он представил, как эти же пальцы скользят ниже...    Оргазм накрывает его волной — резкой, почти болезненной, и Мадс впивается зубами в собственное плечо, чтобы заглушить стон. Вода смывает следы, но не избавляет от мысли, что завтра ему снова придётся встречать ее взгляд... и притворяться, что ничего не было.   Гита возвращается с подносом еды и ставит на столешницу.  — Приятного аппетита, господин Лауритцен. А мне следует принять душ. Я быстро. — она берет свои вещи и скрывается за дверью душевой комнаты. Он сидит в кресле, обернувшись в свежий халат, волосы еще слегка влажные после душа. Его глаза скользят по подносу, затем поднимаются на Гиту — в них мелькает что-то неуловимое, когда она упоминает душ. — Спасибо.— голос Мадса звучит ровно, но в нем проскальзывает легкая хрипота. Он отводит взгляд к окну, где ночной Неаполь продолжает жить своей жизнью, будто ничего не случилось. Когда она поворачивается, чтобы собрать вещи для душа, его взгляд все же предательски скользит по ней — на мгновение задерживаясь на изгибе ее шеи, на линии плеч. Он резко отхлебывает чай, словно пытаясь смыть с губ вкус своих же мыслей.  — Ужин... хороший.— бросает он, больше для того, чтобы заполнить тишину. Его пальцы барабанят по столу — нервный, несвойственный ему жест. Когда Гита исчезает в ванной, он откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Шум воды из душа кажется слишком громким в тишине номера. Его челюсть напрягается, когда он представляет, как струи скользят по ее коже... Мисс Блом выходит из душа, залазит на свою половину кровати и хлопает по его, приглашая лечь.  — Вы идете? Нам нужно выспаться, завтра обратный рейс. Мадс застывает на мгновение, его глаза резко сужаются, когда она выходит из ванной. Влажный топик облегает ее формы, оставляя слишком мало для воображения, а короткие шорты подчеркивают каждый изгиб бедер. Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, но он быстро отводит взгляд, делая вид, что изучает вид за окном. — Да... вылет.— его голос звучит неестественно глухо, будто слова застревают в горле. Он медленно подходит к кровати, каждый шаг дается ему с усилием, словно он идет по лезвию.  И когда наконец ложится, то поворачивается к ней спиной, натягивая одеяло до подбородка с преувеличенной аккуратностью. Его поза напряжена — он дышит слишком ровно, слишком контролируемо, чтобы это было естественно.  — Спокойной ночи.— Мадс произносит это скорее как приказ, чем пожелание. Но даже повернувшись спиной, он чувствует её присутствие — тепло ее тела, запах геля для душа, легкий шелест простыни, когда она устраивается удобнее. Его пальцы впиваются в матрас, когда он слышит, как Гита переворачивается на бок, и ее колено случайно касается его спины. Он задерживает дыхание, будто боится, что даже этот звук выдаст его. Лауритцен лежал, балансируя на грани сна, когда её нога неожиданно скользнула по его руке — лёгкое, тёплое прикосновение, которое мгновенно разожгло в нём ад. Да, Гита закинула на него ногу во сне. Прямо на его руку, слегка откинутую на ее половину кровати. Его пальцы непроизвольно дрогнули, когда они оказались зажаты между её бёдер. Он замер, как зверь на охоте, но не как хищник — а как жертва, попавшая в капкан собственного желания.  Твою мать…— мысль пронеслась в голове, острая и беспощадная. Его тело мгновенно отозвалось — член напрягся до боли, пульсируя в такт её случайным движениям. Блом неосознанно сжала бедра и …стон…Каждый лёгкий вздох прожигал его кожу, заставляя кровь бешено стучать в висках.   А потом… он…почувствовал   Тёплая влажность её трусиков, пропитанных её же сном, её желанием, которое даже не предназначалось ему. Его пальцы предательски задержались, кончики едва касаясь тонкой ткани, и этого хватило, чтобы его живот сжался от жгучего спазма.     «Нет…Я не должен…»— но он уже не мог оторваться.   Каждая клетка его тела кричала, требуя больше — надавить, провести пальцем по уже разгорячённой, влажной…услышать, как она застонет осознанно. Его дыхание стало прерывистым, низ живота горел, а в голове крутилась только одна мысль:    «Надо убрать руку…Она проснётся…твою же….только бы не проснулась…» И тогда Гита вздрагивает Её глаза распахнулись, и он увидел— шок, замешательство, а потом… понимание.    Он застыл, как преступник с окровавленными руками. Его член всё ещё бешено пульсировал, готовый взорваться от малейшего движения.    — Мисс Блом…— его голос звучал хрипло, почти чужим. — Это не то, что вы подумали… Он не знал, что делать. В такой гребанной ситуации. Она ни за что не поверит ему.   Мадс боялся. Боялся, не ее отвращения, не истерики…он боялся, что она не оттолкнет его. И тогда он точно сломается.    Его рука наконец дёрнулась, отрываясь от её бёдер, но было уже поздно.    Запах её возбуждения остался на его пальцах.   И он знал— ничто не смоет этот грех.   Гита хватает его руку и держит, не отпуская. Ее дыхание сбилось. Мадс Лауритцен. Тот самый раздражающий фактор. Она ненавидела его за то, что смотрел на нее свысока. За то, что ставил себя выше и не признавал ее заслуг. За то, что считал ее неопытной девчонкой, неспособной вести дела. Ненавидела за то, что она думает о нем не так, как думают о своих начальниках. Ненавидела и хотела… Когда она проснулась и схватила его руку, Мадс почувствовал, как мир сузился до этого единственного момента. Ее пальцы сжимали его запястье. Ее дыхание было горячим, прерывистым, и когда она заговорила, ее голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого. От того же, что сводило его с ума. Он хотел что-то сказать, отстраниться, солгать, но все слова застряли в горле, когда она опустила взгляд. Он знал, что она видит — как его член напряжен до предела, как предательски дергается под тканью, готовый взорваться от одного лишь ее взгляда.  — Мадс Лауритцен… — Мисс Блом…я не знаю, как оправдаться — истерически посмеивается он.— Вы будете считать меня извращенцем, однако все не…—Гита не дает ему договорить. —…можете меня отстранить. Уволить в конце концов А потом она притянула его пальцы к своему рту.   Его дыхание перехватило, когда ее язык скользнул по его коже, облизывая, смывая следы ее же возбуждения. Ее губы были мягкими, влажными, и каждое прикосновение ее языка к его пальцам заставляло член пульсировать с новой силой. Он не мог оторвать взгляд от ее рта, от того, как она наслаждается этим, как смотрит на него снизу вверх, словно знает, что сводит его с ума.  — Помолчите…—произносит Гита, немного мешкаясь откидывая его руку и залазит на него сверху. Эти слова добили Мадса. Он больше не мог думать. Не мог сопротивляться. Когда она двинулась бедрами, почувствовав его под собой, он взвыл внутренне. Ткань ее трусиков скользила по его члену, и он чувствовал — каждую каплю влаги, каждый ее вздох, каждый стон, который вырывался из ее губ, когда она прижималась к нему. А потом она поцеловала его.   Сначала нежно, почти неуверенно, но уже через секунду ее губы стали требовательными, жадными. Ее язык проник в его рот, и он ответил ей с той же дикой страстью, схватив ее за бедра и прижимая к себе так сильно, что она застонала прямо в его рот. Ее руки впились в его волосы, ноги обвились вокруг его талии, и он потерял последние остатки контроля. Мадс перевернул ее, прижав к матрасу, его губы соскользнули на шею, затем ниже, к груди. Он рвал ткань топа, не в силах ждать, его зубы впились в ее сосок, и Гита закричала, выгибаясь под ним. Его имя на ее губах звучало как молитва, как проклятие, как что-то, что он больше не мог игнорировать.  — Мадс!.. Он ненавидел это имя. И обожал его, когда оно звучало из ее рта.  Когда она назвала его детективом, его член дернулся так сильно, что он едва не кончил сразу. Он впился пальцами в ее бедра, оставляя следы, которые завтра станут синяками, и втолкнул себя в нее одним резким движением.  Гита вскрикнула, ее ногти впились в его спину, но она тут же потянулась к нему, обнимая, принимая его полностью. Ее внутренности обжигающе горячие, тугие, сжимались вокруг него так, будто не хотели отпускать. Он начал двигаться, сначала медленно, затем все быстрее, теряя ритм, теряя рассудок. Она кричала его имя, стонала, умоляла не останавливаться, и он не мог. Даже если бы хотел.  Лауритцен кончил первым, с рыком, впившись зубами в ее плечо, но не остановился. Перевернул ее, заставив встать на четвереньки, и вошел снова, уже без прелюдий, без нежностей. Только ярость, только жажда. Блом кричала, когда он вгонял в нее себя снова и снова, ее тело дрожало, но она просила еще. Они трахались до рассвета. На кровати, на полу, у окна, где весь Неаполь мог бы их видеть, если бы они заботились об этом. Она звала его официально по званию, и он терял остатки ума, вкладывая в нее всю свою ярость, всю голодную потребность, которая копилась годами.  А потом… когда первый свет утра коснулся их сплетенных тел, он… отстранился. — Этого не должно было случиться Его голос звучал чужим. Разбитым. Он не понимал, как быть дальше. Потому что теперь он знал, как она пахнет, как стонет, как сжимается вокруг него. И он не мог забыть.   — Ты жалеешь? — уже без формальностей спрашивает Гита, но ей страшно слышать ответ. Страшно, потому что она сама не понимает, что именно жаждет услышать.   Мадс лежит на спине, глаза закрыты, но его дыхание все еще неровное. Ее пальцы в его волосах заставляют напрячься — не от отторжения, а от того, как противно приятно это ощущение. Как будто ее прикосновения оставляют на нем следы куда глубже, чем синяки на коже.  — Жалею?— его голос хриплый, будто он только что бежал через ад. Он не открывает глаза, но его рука сжимает простынь так, что суставы белеют.— Я должен жалеть.    Ее пальцы продолжают гладить его волосы, и он ненавидит себя за то, как его тело тут же отзывается на это — как будто уже запомнило ее прикосновения лучше, чем собственное имя. — Но нет. — наконец выдыхает он, и в этих двух словах — вся горечь поражения. — Я не жалею.   Он поворачивает голову, и теперь его глаза горят в утреннем свете. В них нет сожаления. Только ярость — на себя, на нее, на этот мир, который заставил его хотеть ее так сильно.  — Но это не повторится.— он произносит это как заклинание, как приказ самому себе. Но его рука, лежащая рядом с ее рукой, дрожит— будто он боится, что потянется к ней снова.