Преломление света

Металл скрипит по металлу с противным скрежетом. Элой резко отдергивает руку, стискивает зубы — колкая боль сводит мышцы ещё несколько секунд. Груда ценных деталей ещё раз коротит и тухнет. Последняя искра выбивается из стыка. Элой раздражённо трясет рукой, проверяя чувствительность. — Неосторожно. Лезть в машину, не обесточив ядро. Коталло появляется незаметно. Здесь, на своей территории, он стал ещё увереннее, ещё смертоноснее. Элой лишь плечом дёргает, сдерживая эмоции. — Без тебя знаю, уж поверь. Коталло верит. Точнее, верит уже давным давно, учитывая ее многолетний опыт выживания. И изредка — спасения мира. — Я нашел нужные детали. Теперь получится сделать клинок. — И Теракл сможет вернуться в строй... Это отличная новость! — облегчённо выдыхает Элой, выпрямляясь. Мышцы сводит от холода и от долгого сидения на снегу — разборка машины требует тщательного внимания. А Теракл совсем недавно попал в очередную передрягу, потеряв копьё, благодаря которому отряд выводит из строя огромных машин в два счета. Такие копья — на вес золота. И — надо же — спустя пару недель они с Коталло в самой глуши отыскали нужное стадо машин. Сбить деталь нужно было до убийства, ровно в момент, когда машина пускала пренеприятнейшую струю разъедающей кислоты. Это удручало. И всё-таки их с Коталло дуэт творит чудеса. — Да. Можно, наконец, заняться своими делами. Как насчёт починки твоего лука, а? — Коталло закидывает оружие на спину. Исподлобья косится на гуляющую улыбку на лице Элой, будто дыхание задерживает. Элой чувствует кусачее электричество. Только теперь не от машины. — Брось, я справлялась и этим. Но ты прав, починить его нужно. На всякий случай, — она жмёт плечами. Морозильные стрелы для поломанного лука были бесполезны в вечных метелях гор. Она все ещё не могла привыкнуть к ледяному солнцу и присыпанным снегом стволам елей. И к тому, что очередной месяц она остаётся на одном месте. Но Коталло об этом знать не обязательно. Элой поворачивается, чтобы двинуться в обратный путь. — Стой, — раздается глухое. — Дай посмотрю. У тебя... Коталло легко ведёт от ее локтя к ладони, разжимая стиснутые кулаки. Элой вскидывает брови, но позволяет, расслабляясь. Смотрит на свои потемневшие пальцы. С грубыми мозолями и содранными ногтями. Заледеневшие, казалось, уже целый век. В руках Коталло они смотрятся жалко. В его больших, покрытых рисунками, руках. Он просто счищает копоть с кончиков пальцев. Элой выдыхает белый пар. Ее дёргает, тело сводит мурашками от контраста температур. Когда Коталло выпускает руку — та безвольно виснет вдоль тела. Он провожает ее нечитаемым взглядом. Отворачивается, и идёт первым. Элой хочется всадить копьё в ближайшее дерево. Ведь слова тут бессмысленны. Слова не помогут. А Коталло уходит снова. И сколько за эти месяцы было таких уходов? — Прекрати уходить от ответа. Ты страд... Тебе не хорошо. Я же вижу. Я помню тебя в Кульрут. Сколько не скрывай — правда проявится на лице, рано или поздно, Коталло! — Элой рвет и мечет, Коталло сурово поджимает губы. — Не тебе решать о моих чувствах, чужеземка. — Ты! Ты упрямец! — Элой обессиленно сжимает кулаки. Сердце болезненно бьётся где-то в горле, вид потерявшего смысл Коталло становится страшным кошмаром в реальности. — Считай меня кем хочешь. — Хорошо, — тихо говорит она. Коталло вскидывает на нее взгляд. Взгляд с проблеском удивления. — Хорошо, — добавляет, — твои ночные охоты и самоубийственные вылазки... Я больше ничего не скажу в упрек. — Коталло криво улыбается, изломано, непривычно. Элой не знает, какого это, когда тебя лишают шанса доказать свою полезность, задвигая в тылы. Не знает, какого воину оставить оружие и почивать на лаврах славы. Но глядя на Коталло, кажется, начинает понимать. Что в таком случае отдых хуже смерти в самом унизительном бою. Лишись руки — и тебя лишат остальной жизни. — Я остаюсь с тобой. И буду ходить за тобой. На все твои импульсивные вылазки. Мне тоже не помешает лишний адреналин и страх смерти. — С ума сошла? — рычит Коталло, делая шаг вплотную. Злость осязаемая, повисшая меж ними невысказанными упреками. Элой вскидывает голову в противовес. Отражает взгляд, улыбается насмешливо. — А что? Жители Вала всегда мне рады. Найдут лишнее место, думаю. Охотница из меня отличная, материалы всегда нужны. Ты мне не помешаешь, Коталло. Не после того, что мы вместе сотворили до Кульрута. Глаза шерифа мечутся по ее лицу. Будто пробоину в броне ищут. Однако Элой давно все для себя решила. Вкладывает решимость и упрямство. И получает усталый шаг назад. Отступление. Но не капитуляцию. — Делай, как знаешь. Будто когда-то ты спрашивала моего мнения. Усталость тянет невидным грузом плечи. На севере никогда не было легко. Ни выживать, ни охотиться. Даже сейчас, на очередной ночной охоте завывает ветер, поднимая вихри снега в воздух и забираясь в глаза. Треск и крики машин оглушают, Элой отчаянно дышит ртом — горло дерет очередной день, но времени разбираться с этим нет — и целится последней стрелой в лиходея. Где-то под замахом когтей мелькает фигура Коталло. И этот факт заставляет выжимать из себя последние силы. На секунду, кажется, ветер стихает, и на небе выступает позабытая луна, чистого, будто снег, оттенка. Элой заворожено следит за полетом стрелы под лунным блеском, пока от быстрого бега ноги уходят в снег все глубже, а трава путается в сапогах. Стрела бьёт ровно в разрядник, занимается тотчас и многозначительно шипит — Элой слышит это даже на расстоянии многих метров. Машина отвлекается, и сердце пускается вскач вновь. Ведь живой Коталло сверкает аритом и пронзает насквозь хрупкую ёмкость. Машина истошно воет, пока Элой, вторя ей, кричит бежать. Машинально она цепляется за дерево, помогая себе выбраться из сугробов, по своим же следам стремится обратно. И верит-верит-верит, что Коталло успеет. Взрыв оглушает и швыряет волной о придорожные камни. Элой успевает сгруппироваться, чтобы удар вышел не сильным, но не успевает увернуться, чтобы не влететь лицом в снег. Броня ледяная, рук Элой почти не чувствует. Отряхивается, как лисица, тряся головой. Коталло возникает с нечитаемым выражением лица и продтеками взорвавшейся кислоты. Живой. Элой позволяет себе судорожный вздох. Губы поджимаются сами, глаза смотрят обвиняюще, но Элой молчит. — Спасла меня, — неверяще замечает Коталло. Элой поджимает губы сильнее, наблюдает, как чужие глаза сужаются, переживая что-то, как Коталло борется со своим же упрямством. — Спасибо. — От тебя ценно слышать благодарность. Особенно за такое. Элой не гордится, что мешает его планам. Но и оставить все так попросту не может. Грудь привычно стискивает и дыхание сбивается. Элой хрипло кашляет, прикрывая рот покрасневшей ладонью. На спину ложится рука, придерживая. Элой устала. Устала, чтобы отмахиваться и упрямо пробиваться сквозь полчища врагов чужих мыслей. А Коталло рядом. Просто держит почему-то теплую ладонь на спине. Перемещается к шее, касаясь голой кожи. Так, что пробило насквозь привычно. Что Элой, кажется, задохнулась очередным вздохом. Она уже давно перестала кашлять. А чужие пальцы замерли на позвонках шеи. На линии роста волос, поразительно близко и все ещё далеко. Элой не поднимала глаз, лишь рассматривала чужие рисунки на теле. Мгновение — и наваждение проходит. Сухая пустота заполняет пространство рядом с ней, под искрящиеся поломанные детали и скрежет металла Коталло скрывается за деревьями. Элой судорожно дышит. Отчитывает себя, кажется. Ей не хочется бередить чужие раны. А привязанность — это глубже любого пореза и сложнее открытого перелома. На следующей день она просыпается с трудом, и образ духовницы сквозит в смазанных движениях и действиях. Та вливает горькие травы почти насильно, напевает какую-то детскую колыбельную об одиноком страннике вдали от родного дома. На следующее пробуждение Элой чувствует горло. И горящее огнем тело. Коталло сидит напротив, обхватив руками голову, походя на серую бурю, которая застигла врасплох. И в лице — сомнения и болезненное обвинение. При взгляде на нее — хрупкое неверие. И смешавшееся с борьбой облегчение. Элой усмехается слабо, закрывая глаза. Проваливаясь в забытье вместе с чужими руками на своем лице. На следующее пробуждение тело ее слушается. Элой всегда отличалась хорошим здоровьем. Раны затягивались враз, а болезни проходили сами после пары дней отдыха. Так и сейчас. Элой мутно осматривает место своего пребывания. Травы, травы, настои. Ее многочисленное оружие, скинутое в кучу — когда-то она объясняла Коталло принцип действия некоторых луков. На пороге — растаявший снег и еле видный оттенок солнца. Элой тяжело поднимается и разминает затекшее тело. Заплетает косы вновь, натягивает высохшую и очищенную — будто не ее — броню и закидывает за спину оружие. Племя ещё спит — рассвет только занимается за горами. Элой бесцельно бредёт на выход из лагеря, желая хотя бы на мгновение почувствовать тепло солнца. Как на своей родине. Щеки покалывает и щипет. Сглатывать не больно, но горько. И хочется до нытья в ребрах увидеть Коталло. Забив очередную машину, Элой напряжённо смотрит на вытащенное сердце: оно в идеальном состоянии, она давно не работала настолько аккуратно. А ядро искрит и колет, бьёт током, заставляя отдернуть руку. Наконец, ее встряхивает, и в расплавленный мозг возвращаются цельные мысли. Оказывается, при большом желании, Коталло может быть предсказуемым. Элой раздражена — не знает, почему. Может, избыток энергии обернулся против нее. Может, Коталло слишком притягивает взгляд в рассветных лучах трогательно-мягкого солнца. Элой тяжело усаживается рядом на обрыве, свесив ноги и отложив лук в сторону. Коталло пару секунд напряжённо взглядывается в ее лицо, после слабо усмехается на ее живучесть. — И нашла тоже занятие — с калекой рассветы делить, — бросает он прохладно. Элой зло косится на его обрубок руки. Болезненно — на отчужденный взгляд в серебристые горы на горизонте. Устало — туда же. Минуты текут, как растаявший снег сквозь пальцы. Элой колко ощущает чужой взгляд, это терпкое внимание, как лучшее вино в Карха солнца. На горизонте раскрывается жёлтым цветком лучистое солнце. Щеки в ладонях сжимает, но теплом не греет, не ласкает. Солнце в горах — лишь безмолвное напоминание об одиночестве. И о выживании: или ты, или тебя. Дожил до рассвета — вправе ходить ещё день по заледенелой земле. Коталло такой же. Молчаливо даёт следовать за собой. Не гонит больше, будто смирился. Элой не хочется чуждого ей смирения. Элой со вздохом прикрывает глаза, когда внутри все сжимается противоестественно от случайного касания плеча. Он не говорит, что рад ее выздоровлению: он знал, что Элой поправится. Он не сочувствует и не спрашивает: это роль духовницы. Но Элой взглядывается глубже и видит изменения. Не понимает, какие. Но чувствует что-то глубоко внутри. — Идём. Скоро буря будет. Я чувствую. Коталло напряжённо отражает ее упрямый взгляд. В глазах — хорошо запрятанная усталость с отражающимися снежинками. Одна оседает на щеке и сливается с ней тотчас. Элой сглатывает острую мысль. Кажется, ещё день — Коталло не вернётся с утренней охоты. Покинет Вал, чтобы пасть в бою, когда сочтет себя окончательно бесполезным. Шли месяцы. Но будущее не менялось. Элой ненормально ломает от этого осознания. И от того, насколько глубоко она забралась в голову этому шерифу. И от того, что он позволил. Однако... Такое вообще можно контролировать? — Эй. Гулко окликивает она, когда шериф уже убрал руку. Коталло отрывается от орудия и вопросительно смотрит исподлобья. Элой хотела бы возвышаться над ним. Делиться своей бесконечной уверенностью, делиться восхищением его силой духа, делиться теплом. Коталло — будто рассохшийся дуб — побеги есть, а внутри пусто, и ветер гулко сквозит, то с песнью, то с загробным свистом. — Если я уйду, что ты почувствуешь? Коталло замирает. Кажется, осмысливает, послышалось или нет. Элой гнет свой упрямый взгляд. Под ним легче скрывать смятение. — Ты вольна уходить, когда вздумается. Я говорил тебе это. Много раз. Не то. Глухое, такое же упрямое, колкое. Элой закатывает глаза. — Я спросила про другое. Не про свои планы. Поверь, я разберусь, что мне нужно сейчас, а что — в будущем. Коталло встает. Разгибается. Вонзает клинок в ледяную землю — он входит, как в воду, легко. — Зачем тебе это? Элой отворачивается. Край невозможно близок, но страха потерять равновесие нет. На периферии все ещё знакомое плечо. И запах. Еле слышный, металлический, с примесью трав, который Коталло ежедневно наносит на рану. — Ветер усиливается, идём. Он еле ощутимо проводит пальцами по ее волосам, будто на миг теряя контроль. Элой смотрит через плечо молча. Край близок, но даже если шагнуть, планнер ей поможет. Но переживать бурю в неизвестном лесу... Не слишком здраво. Коталло вздыхает. Выталкивает из горла: — Тоску. Элой вскидывает подбородок, разворачиваясь всем телом. Покачивает головой. Отступать некуда, за спиной только бездна. — Разве ты не чувствуешь ее каждый день? — коротко спрашивает Элой. Коталло отмахивается. Элой будто наяву ощущает тяжёлую ношу, которую он вынужден тащить с рокового дня. Когда его лишили руки. И когда мечты о будущем ограничились когда-то родным Валом. В заточении с чужеземкой. Судьбоносная ирония. — Я уже ответил на твой вопрос, — и нехотя добавляет. — Другую тоску. — А знаешь, что я буду чувствовать, когда ты уйдешь? Коталло давит удивление в кашле. На ходу достает оружие из земли и водружает на спину. Элой устало вздыхает. От лука болят пальцы и правая рука. А от Коталло пахнет успокаивающими травами. И бог его знает, как она чувствует это сквозь ледяной воздух гор. — Не говори о том, о чем пожалеешь. Угроза звенит в воздухе. Как в первые дни их знакомства. Элой мечтательно прикрывает глаза. И с безрассудством отпускает: — Я за тобой отправлюсь. Куда бы ты ни пошел. По чужим трупам. По твоим следам. За твоими мыслями. Ясно? «Хватит бегать», — кричит она в подтексте. И усталость вновь давит на плечи. Хочется осесть прямо под этим деревом и поспать часок другой. Набеги участились, машины все чаще сходят с ума. Сезон холодный, безжалостный, и переживать его ещё много недель. Сезон голода и пустой охоты, сезон смерти — как она может предаваться усталости в такой момент? Коталло заслоняет ее от этих мыслей. Элой скорее по привычке вздергивает голову: Он усмехается. Темно. Горько. Оголяя зубы. — Я столько раз предупреждал тебя. Упрямая. В волосы вплетается рука и тянет, тянет прямо на губы. Элой охает. И поддается. Отчаяние, сквозившее в выцеловывающих губах, можно почувствовать языком. На вкус — горькое, как целебные травы, и терпкое, как самое лучшее вино. От одного глотка — пьянеешь, хочется больше, что мыслей своих не чувствуешь. Лишь потребность. И заполняющую грудную клетку привязанность. Тянущую уже который день. Урчащую довольным зверем. И такую неправильную, с чужим отчаянным проигрышем и ее упрямым стремлением. Коталло тянет поцелуй, сжимая губу. Элой вдыхает резко, сжато, глубоко. Всей силой рук впивается в его плечи. Кусается упрямо, сжимая пальцы в изгибе шеи. На гулкий смех переживает падение сердца куда-то под ледяную землю. — Упрямый. Цедит Элой в разошедшиеся трещинами губы. Это и правда ощущается падением. Попробовав один раз, не откажешь в следующем, ведь привязанность теперь играет жизненной необходимостью. Элой дышит, и каждый вздох ощущается достижением. Коталло сужает глаза, мягко отстраняя ее рукой. Элой позволяет, но тянет ладонь и заворожено проходится большим пальцем по грубой коже обветренных губ. — Не прощайся со мной раньше времени. Не надо. Элой не может ничего обещать, и это то, что понимают они вдвоем. Где-то там все ещё разорванное небо, мятежники Регаллы и умирающая фауна. Пока все под контролем, Элой может позволить себе хоть что-то, чего она бы действительно хотела, а не была должна. Она знает, что когда-то вернётся туда, где ей место. Когда мир потребует ее, она беспрекословно встанет в первые ряды защитников, готовая положить жизнь за будущее этого мира. Шли месяцы. Но будущее не менялось. Кажется, Коталло ненормально ломает от этого осознания, глядя на сумасшедшую бурю в его глазах и плотно сжатые губы от невысказанных слов. Элой чуть улыбается. Пытается сгладить невыраженную боль. Дрожащая рука выдает всю подноготную. Чужая — ласково проходится по волосам. То ли в прощании, то ли в обещании. Щеки щипет вновь — ветер усилился или похолодало? Солнце бьёт в глаза, вынуждая щуриться. Ресницы слипаются. Коталло тяжело вздыхает. И вкрадчиво целует ее мокрые от слез губы.