Четырнадцатая командующая Разведкорпуса

      Летающая лодка казалась Леви самым тесном местом, в котором ему доводилось побывать за свою жизнь. Он летал не в первый раз и не во второй, но почему-то именно сейчас его тело сообразило, насколько это место сковывающее и дискомфортное. Он сидел здесь взаперти, не уверенный, в какой клочок пространства себя засунуть. Делил застывший воздух вместе с кучкой других людей, покоряя гравитацию, что тщетно стремилась вернуть его обратно на землю, которой он принадлежал. Закончить пользоваться этим странным даром науки хотелось невообразимо, но выбора не было.       Леви не рыпался и просто смотрел в точку, погруженный в себя. Со стороны казалось, его ничего не волновало: сцепленные кисти рук покоились на коленях без намека на дрожь, глаза обездвижено уставились куда-то вниз не изучающе, безразлично. Даже сейчас, в момент, когда умирала их командующая, безудержные крики и плач солдат сотрясали все пространство внутри летающей лодки, а их кулаки бессмысленно пинались о ни в чем не повинные иллюминаторы — капитан держался стойко и сдержанно.       Он не мог поступить иначе. Он самый старший из них. Самый опытный. Последний из "старого Разведкорпуса" и теперь единственный, кто мог поведать о событиях, происходивших в нем более пяти лет назад, от первого лица. Пускай, к его облегчению, на него не спихнули роль командующего, смотреть на вещи надо было бесстрастно. Продолжение их дела теперь лежало на его плечах в первую очередь. Он не имел права просто оставить все заботы на какого-нибудь несчастного Армина. Не имел права позволить себе сломаться и загоревать, оставив сражаться для молодых. Такая роскошь никогда не была ему доступна.       Но он впервые всерьез о ней замечтал. Просто сдаться и покоренно слечь на первую попавшуюся горизонтальную поверхность. Ведь должно быть, это невероятно приятно. Сдаться. Быть павшим. Может, даже мертвым. Разве он уже не сделал достаточно для человечества? Или точнее, для Элдии. Ведь населениям других материков он однозначно навредил своей деятельностью в Разведкорпусе, пускай никогда к этому не стремился. Большую часть жизни он даже не знал, что есть какие-то "они". Всегда были "мы" — человечество. Леви вдруг запутался, за кого он вообще воевал.       Нет, недостаточно — вспыхнуло в его голове ожидаемо после всех размышлений. Леви нельзя было умирать, пока он не вытащит человечество из преисподней, устроенной Эреном Йегером. Или пока не отдаст свою жизнь как вложение в достижение этой цели. В общем, ему нельзя было умирать, пока он не умрет. Звучало очень странно. Наверное, вместо того чтобы изобретать велосипед, стоило просто сказать: "Нельзя умирать, пока не посвятит свое сердце". Как забавно — только сейчас он начал привыкать к этому пафосному выражению.       Он должен. Должен. Должен. Должен сражаться.       Пока Леви цеплялся за эту скользкую, теряющую свое значение от бесконечного повторения мысль, он заметил, как тепло начало покидать его руку. Он упустил момент, когда перестал сжимать ее, и та приступила делать то, что от нее ожидалось — остывать. Это ощущение показалось крайне неприятным. Его что, морозило? Нет, чувства, должно быть, его обманывали. Погода была теплой. Да и десятки тысяч колоссов вполне исключали риск похолодания на мили вокруг себя.       Тем временем со скамьи напротив Армин неотрывно следил за внешним миром из иллюминатора, пока лодка продолжала отдаляться от пирса. Но в конце концов и он сгорбился и уныло растекся по скамье рядом с остальными, такими же поникшими разведчиками. Видимо, смотреть снаружи было больше не на что.       Значит, это все.       Леви сухо сглотнул и вдохнул поглубже. Грудь сполна наполнилась кислородом, но самочувствие не улучшилось. Он будто втянул в себя вакуум. Даже захотелось раскашляться, но порыв был быстро подавлен. Леви снова сжал стремительно замерзающую руку, еще сильнее прежнего. Теплее больше не становилось. Он прикрыл веки и погрузился обратно в себя. "Должен" — зациклилось в его голове, против логики и сводя с ума, и вместе с тем почему-то помогая держать себя в руках.       Леви не воспринимал происходившее вокруг, а внутри головы время текло по другим законам. Секунды ускользали мимо него одна за другой, пока ему вдруг не послышался короткий, гулкий стук из-под полы. Прозвучало так, словно что-то мазнуло по корпусу лодки с внешней стороны. Армин сморгнул слезы и посмотрел вниз раскрасневшимися глазами. Микаса глянула на него, а затем на пол, как и остальные.       Несколько секунд солдаты продолжали прислушиваться, но больше никаких звуков не последовало.       — Я ничего не увидел, но похоже, на нас налетела птица, — повернувшись из-за руля, объяснил Оньянкопон, уловивший общее смятение. По его щекам все еще медленно катились слезы, но его голос усердно старался не выдавать этого. — Такое иногда случается.       — М, — выдавлено откликнулся Армин. Его потухший взгляд продолжал осматривать пол.       Цельных слов никто так и не произнес. Птица, так птица. Сегодня было слишком много эмоций, чтобы тратить иссякающие запасы жалости еще и на неудачливое пернатое.       Однако гробовая тишина долго не продлилась. Вскоре послышался новый стук, совершенно такой же, как предыдущий, но уже со стороны шлюза. На этот раз игнорировать его было сложно. Солдаты подобрались как один.       — Опять? — Жан даже дернулся на скамье.       — Еще птица? — испуганно спросил Конни, метая взгляд между самыми, по его мнению, разбирающимися людьми: Армином и Оньянкопоном.       Но Армин лишь так же непонимающе смотрел на остальных, как и они на него. Оньянкопон тоже не мог предложить ничего полезного.       — Я ничего тут не вижу, серьезно! — было все, что он сказал.       Опять стук.       — Это?.. — Райнер в замешательстве склонил голову набок. Он так и не придумал, что должно последовать за "это".       — Наверное, большая стая, — продолжил за него Конни. Впрочем он не выглядел так, будто верил в эту слишком абсурдную даже для него догадку.       — Стая? Да бред какой-то... — сквозь зубы процедил Жан и вскочил с лавочки.       Микаса поднялась синхронно с ним и ринулась к шлюзу, всем свои видом говоря о готовности его открывать.       Жан повернул голову к кабине летчика и прикрикнул:       — Оньянкопон!       — Сейчас я разблокирую, — послушно ответил тот и суетливо затыкал по панели управления.       — Может, Энни передумала и... — судорожно предположил Армин.       Леви сидел смирно и просто наблюдал за происходящим, пока внутри его сотрясало от ужаса. Да, наверное, это Леонхарт передумала и прицепилась к ним с помощью УПМ, чтобы полететь вместе. Спокойно. К ним не мог стучаться человек, который только что погиб. Никаких ложных надежд. Не надо мечтать. Чудес не бывает. Оттуда никто еще не возвращался. Сейчас шлюз откроется, и Леви увидит блондинистую голову этой Энни. Или кого угодно еще. Неважно. Какая разница.       — Подождите, — притормозила всех Пик и скептично спросила: — А вдруг это враг?       Да. Враг. Точно. Леви уставился на шлюз, морально настроив себя на готовность ринуться в атаку. Но его тело отказывалось воспринимать сигнал и хоть как-либо реагировать на мысль. Только не битва, только не сейчас, — будто бы взывали опустившиеся плечи и онемевшие ноги. Ему требовалось хоть немного времени, чтобы отойти от произошедшего и подобрать себя со дна.       Хорошо, что он здесь не один, подумал Леви. Пока он пребывал в состоянии половой тряпки, в команде находились люди, готовые обороняться и без его помощи. Жан, стоявший рядом с Микасой, достал пистолет. Дуло, подрагивая от едва заметной тряски рук, нацелилось точно на выход. Ситуации, как с Сашей, не должно было повториться.       Микаса кивнула Жану и с тяжелым грохотом потянула шлюз. Поток ветра ворвался внутрь, закружив волосы обоих в причудливом танце. С секунду осмотревшись, что там было за бортом, Микаса опустилась на колени и протянула руку куда-то за пределы зрения Леви, в воздух. Жан, уставившись туда же, быстро опустил ствол.       То есть не враг?       Спустя пару секунд на корабле поднялся визг. Радостный визг. Все повскакивали со своих мест и окружили забравшуюся на борт так, что Леви не успел разглядеть и кусочка от ее фигуры.       — Командующая Ханджи! — в глазах солдат вновь заблестели слезы.       Опять повсюду вой и плач. Леви уже устал слышать, как люди рыдают. Не успели оплакать усопшую, как теперь ревут, счастливые от ее возвращения. Неужели нельзя взять себя в руки и успокоиться хоть на секунду? — как-то злобно подумал он. Что за трагикомедия. Что за день. Что за жизнь.       Райнер и Пик единственные сохраняли относительное хладнокровие, стоя чуть поодаль от образовавшегося кольца солдат, позволяя попрыгать вокруг Ханджи тем, кому это было действительно нужно. Лишь смесь откровенного недоумения и в то же время воодушевления на их лицах говорила об их неравнодушии к ситуации.       — Вы что, рады мне? — с показательным недоумением спросила Ханджи сразу всех, отряхивая колени. Женщина оглядывала сборище вокруг себя с задорной улыбкой, такая смешливая, словно не была на волоске от смерти с минуту назад. — Тогда чего так долго не впускали? Я уже думала, титанам моя компания поприятнее, хех, — она нервно усмехнулась.       Конечно, она не могла перестать шутить. Ни до своей смерти, ни "после". Она всегда так реагировала, когда вокруг нее была опасность. Смех да шуточки.       Леви сжал зубы так, будто хотел их раскрошить. Ему нельзя было кричать. Он капитан. Он не псих. Он должен.       Он так сильно сдерживал себя, что даже не мог встать со скамьи. Ноги превратились в вату на тростниковых трубочках.       — Как вы только сумели оттуда выбраться? Когда я потерял вас из виду, я подумал, что... — Армин утер лицо от свежих слез, после чего сразу же продолжил: — Слава богу вы с нами. И продолжите быть нашей командующей.       — Ханджи, я так рад! Я бы тебя обнял, но!.. — послышалось от Оньянкопона, который был вынужден продолжать сидеть в кабине пилота.       — Я подойду к тебе, как только эти отлипнут, — Ханджи подмигнула своим единственным глазом, невзирая на то что Оньянкопон явно не мог увидеть это из кабины.       Боже. Это какой-то невыносимый пиздец. Леви почувствовал себя старым. Старым и непригодным к таким эмоциональным качелям. Его сердце застучало в груди так, что отдавало аж до висков.       — Какого хрена, четырехглазая! — все-таки рыкнул он, обратив на себя всеобщее внимание.       Толпа разведчиков захлопала глазами: кто-то с недоумением, но большая часть — с испугом. Одна только Ханджи не смутилась. У нее была особая психологическая устойчивость к любым проявлениям агрессии в свою сторону, особенно со стороны Леви. Такой чепухой ее было не возмутить.       — Леви! — вот она, наконец, и посмотрела на него. Стояла прямо здесь. Живая. Дышащая. Видела его и разговаривала с ним. Не была образом в голове. — Я же сказала, что мы увидимся, — женщина широко улыбнулась и шагнула к собеседнику поближе.       — Но делать это ты явно не собиралась, — мгновенно опроверг Леви.       Он сам пока не понимал своей реакции — злость пришла первее, чем разумные мысли. Ему хотелось кричать. Наорать на каждого в этой летающей лодке и, может быть, даже выкинуть всех отсюда к чертям собачим в свободный полет. А вслед бесстрастно сброситься самому. Вот так бы и закончилась их миссия по спасению человечества.       Ничего страшного, их позор бы никто не запомнил. Историю все равно бы осталось некому писать.       — Гребаная самоубийца, — выдохнул Леви, прежде чем Ханджи успела придумать ответ.       В висках у него продолжало стучать, и теперь отдавало по ушам. Бьющаяся в венах кровь заглушала голоса его, Ханджи и всех остальных разговаривавших между собой разведчиков. Может, у Леви сейчас случится инфаркт? Хотя он явно еще недостаточно состарился для такого.       — Ты говоришь с кучей ошибок слово "героиня", Леви — ты в школу не ходил?       — Нет, — прямо и абсолютно правдиво ответил тот. — Ты как-то очень много отшучиваешься. Перенервничала, что ли, командующая?       Леви прижал пальцы к вискам без надежды, что это поможет им успокоиться.       — Мне казалось, что ты был согласен с моим решением, разве нет? — вдруг посерьезнела Ханджи. Странную агрессию капитана она заметила с первой же его обращенной к ней фразы.       — Я позволил тебе это сделать, — доставая из памяти их последний диалог, согласился Леви. Затем добавил: — И был неправ. Тебе не стоило туда лезть.       — А кому стоило? — перебила она тут же. — Тебе? Сильнейшему солдату человечества? Ты нам нужен сейчас больше, чем никогда раньше.       — А ты, умнейший мозг человечества, прямо не нужна? — заспорил Леви, нахмурившись. — Не прибедняйся.       — Спасибо, конечно, но у нас есть Армин, — оспорила Ханджи.       — А еще у нас есть Микаса, — мрачно парировал Леви.       Раньше, конечно, она не дотягивала до уровня Леви, для понимания этого не нужно было быть экспертом. Но теперь, наблюдая эту женщину в бою, Леви сомневался в том, что смог бы одолеть ее в схватке тет-а-тет. Она была молодая, полная сил, но притом опытная, закаленная бесчисленным количеством схваток. И мозги у нее успели встать на место: теперь понимала, когда нужно сражаться, а когда лучше не высовываться. Леви же тем временем потихоньку старел. Он был по-прежнему силен и ловок, но тело порой давало ему знать, что ему уже под сорок — болью в пояснице, шее, коленях и прочих уязвимых человеческих местах. К тому же...       — Ты лучше всех понимаешь, в каком я сейчас состоянии, — прервал Леви возникшее после перепалки молчание. — Я теперь просто контуженный солдат. Мой золотой век закончен.       Что же до Армина — все было просто. Леви все-таки считал, что Ханджи умнее. Или по крайней мере безумнее — это уж точно. Больше воображения, больше пространства для мысли. Больше умных идей.       — Может, мне тебе теперь священника с катафалком вызвать? — насупилась Ханджи.       Леви хотел ответить простое, искреннее "да", но промолчал.       Командующая тоже решила не продолжать говорить — теперь просто стояла над его душой, рассматривая тем же любопытным взглядом, каким ученые одаривают подопытных мышей. А капитан, задрав голову, изучал ее в ответ. Его голова болела от напряжения, но все же оно потихоньку сходило на нет. Несмотря на свои психи, Леви был невероятно рад смотреть на Ханджи. Ее вид успокаивал. Пускай выглядела она откровенно ужасно.       От нее пахло жженными волосами. Одежда превратилась в подгоревшие лохмотья. На месте дыр виднелись ожоги. Руки, красные, местами с облезшей кожей, явно нуждались в медицинской помощи. И очки куда-то пропали. При всем при этом оставшийся глаз все равно блестел, как у ребенка, который впервые попробовал яблоко в меду.       Их игру в гляделки прервал Жан, приблизившийся с флягой в руке.       — Ханджи, здесь нет лекарств от ожогов, но по крайней мере мы можем полить их водой, — с сожалением предложил он.       — Ох, это весьма кстати. Там, на ветру, я их даже не чувствовала, а здесь они так болят, о-ох, — Ханджи, будто только вспомнила про боль, застрясла руками, обдувая их.       — Пойдемте, я их ополосну. Пик нашла здесь какой-то таз.       — Агась, — согласилась Ханджи и последовала за Жаном.       Леви смотрел ей в след. Ему хотелось опросить Ханджи, как она умудрилась не сгореть заживо, летая между кучей испускающих обжигающий пар колоссов. Армину к примеру хватило всего одного Бертольда, чтобы зажариться до углей. Конечно, в той ситуации Бертольд намеренно испускал большое количество пара, а в случае Ханджи такого не было. Но зато в ее случае и титан был далеко не один. Пекло должно было быть адское.       Леви попытался подняться, чтобы пойти за Ханджи, но не смог. Казалось, его зад был приклеен к этой дурацкой скамейке. Он что, настолько устал? И почему ему становилось все холоднее в этом душном корабле?       — Ханджи... — позвал Леви, смирившись с неспособностью оторваться от скамьи хотя бы на дюйм. — А у тебя что, чудо-тросс длиной в милю?       Уходящий силуэт остановился и повернулся к нему.       — Мм, нет, Леви, а что? — невозмутимо ответила разведчица.       — Мы далеко отлетели за считанные минуты. УПМ бы на такое расстояние не дотянулся. Как так вышло, что ты появилась так поздно?       — Я же говорила, вы долго меня не пускали, — усмехнулась она.       — А тебе не холодно? — резко спросил Леви.       Спонтанный, совершенно невпопад беседы вопрос заставил физиономию Ханджи принять крайне озадаченное выражение.       — Мне? — переспросила она, хотя прекрасно все услышала.       Не спеша с ответом, разведчица подошла к Леви впритык и присела на колено, облокотив руку на другое, будто разговаривала с ребенком. Теперь их лица были на одном уровне.       — Здесь не холодно, — убедительно констатировала она.       — А мне холодно, — настаивал Леви.       Ему все-таки не мерещилось. Он не настолько не доверял своему телу. Зябнуть в теплую погоду как в откровенный мороз — это странно. Он почти видел, как выдыхал пар. По крайней мере он это чувствовал. Что-то было не так.       — Так потому что ты не здесь, — просто истолковала Ханджи.       Она потянулась к руке Леви своей. Прикосновение. Пугающее ничего. Он совершенно ничего не ощутил.       — Вот видишь? — Ханджи до кучи хлопнула ладонь Леви второй рукой, сцепив его со всех сторон.       Он не понимал, что ему думать. Ситуация казалась реальной, но не поддавалась никакому логическому объяснению. Ханджи касалась его, он видел это. Но не осязал. И что вообще значило, что он "не здесь"? Где тогда? Замечтался и попал в волшебный мир грез? Бред какой.       — И как это понимать? — уложил он все свои вопросы в один, на удивление для самого себя не прибегнув к мату.       — Ты думаешь, я все на свете знаю? Сама без понятия, как это работает, — проворчала Ханджи.       Леви снова попытался встать. От прикладываемых усилий его почти начало трясти. Никакого движения. Тело было абсолютно бесполезно.       — Помоги мне, — в конце концов попросил он.       — Еще я не понимаю, зачем ты пытаешься. Отсюда не возвращаются, — отрешенно ответила Ханджи, если этот бессвязный набор слов можно было назвать ответом.       Она продолжала обхватывать его руку своими двумя. И смотрела на нее смиренно и так печально, что Леви самому становилось как-то тоскливо на душе.       — Судя по твоей мрачной мине, ты тоже нихрена не ощущаешь, — сделал он вывод.       В одном ухе у Леви вдруг что-то тихо и протяжно запищало. Будто по стеклу проводили чем-то острым. Так звучала тишина. Он вдруг обратил внимание на то, что слишком долго не улавливал никакого движения поблизости себя. Никто не проходил мимо, ни одно постороннее слово из чужих разговоров не сотрясало воздух. И Жан, который хотел помочь Ханджи, куда-то свинтил. Леви оглянулся вокруг и не обнаружил ни одной живой души, кроме них двоих. Да и насчет них самих он не был уверен. Наверное, они все-таки умерли. Потому что не надо было быть Ханджи, чтобы понять, что вся физика почему-то перестала работать.       — Просто помоги мне встать, — наседающе повторил он, окончательно перестав понимать, какого черта происходило.       — Тебе так страшно потерять контроль? Хотя "потерять" — неподходящее слово. В таком случае тебе надо было когда-то его иметь, — рассуждала Ханджи. Леви проникался нарастающей тревогой от того, как невозмутимо она игнорировала его просьбу раз за разом. — Ты когда-то был способен контролировать смерть?       Леви повернул голову на кабину пилота. Пустота. Летающей лодкой никто не управлял.       Ханджи, проследив за его взглядом, поняла, о чем он думал.       — Боишься разбиться? — буднично спросила она. Будто интересовалась, какой у него любимый цвет.       Леви вытащил свою руку из хватки Ханджи и попытался оттолкнуться от скамьи. Не ради того чтобы усесться за управление лодкой — он в этом все равно ничего не смыслил. Просто встать. Проявить контроль. Да, этого он хотел. Ханджи правильно его понимала. Но снова ничего. Словно все силы гравитации сконцентрировались в одной этой скамейке.       — Это навряд ли случится, не парься. А даже если случится, это не особо важно. Испугаешься на секунду и будешь жить себе дальше, — успокоила Ханджи. На ее прежде серьезное лицо вернулась улыбка. Легкая, незатейливая. Простая искренняя улыбка.       Пускай ее слова звучали как нонсенс, Леви легко ей поверил. Летающая лодка. Летающая без пилота. Почему нет, с учетом всего, что он уже успел увидеть? Ханджи бы не стала говорить такое без уверенности в деле. И врать бы ему не стала. К тому же они до сих пор не падали, хотя по всем законам мироздания как будто бы давно пора.       Впрочем Леви и не чувствовал, чтобы они летели. Казалось, транспортное средство просто замерло в воздухе.       — Так я все-таки живой? — зацепился он за слова.       — А с чего ты решил, что ты умер? — спросила Ханджи так, как учительница спрашивает ребенка: "Как, сложив два и два, ты получил пять?"       — Блядь. Что ты от меня хочешь, очкастая? — Леви услышал в своем голосе нотки отчаяния. Но ладно. Ничего страшного. Он себя не слишком осуждал. Наверное, если и позволить себе потерять голову когда-нибудь — сейчас самое время.       — Я — ничего. Это ты от меня что-то хочешь — иначе зачем мы здесь собрались? Тебе стоит начать осмыслять ситуацию, — наставнически говорила Ханджи. — Ты ведь не смотрел на меня, помнишь? Как только мы договорили, ты отвернулся. В летающей лодке ты специально уселся подальше от иллюминатора и пялил в пол.       Воспоминания об этих моментах были двоякими. Он помнил все крайне детально: звук ее голоса, направление, в котором падала ее тень, ее полезшие на лоб брови, когда он прижал кулак к ее груди, "посвящая сердце". Леви видел, что придал ей этим жестом вдохновение. Ему не хотелось, чтобы она умирала, жалея обо всем.       Так четко, но при этом так далеко. Словно это случилось давным-давно.       — Ты винишь меня за это?.. — спросил Леви, сам не веря, что такое спрашивает.       Ханджи склонила голову набок в недоумении и тотчас нахмурилась.       — Э-э? Конечно нет! Я вообще не к этому веду. Чувство вины, кажется, превращает твои мозги в кашу. В твоей голове очень много картинок с людьми: когда они были живыми, когда они перестали таковыми быть. Ты помнишь, чем они становятся. И меня ты к ним добавлять не захотел. Теперь сидишь, выдумываешь это. Ты ведь не знаешь, как я выгляжу на самом деле.       Леви сцепил руки на коленях и опустил мертвенный взгляд в пол.       — Не так как сейчас. Да. Но в моей голове ты все еще смеешься.       Ханджи испустила сдавленный смешок. Леви это показалось откровенным издевательством.       — Если это твой выбор, то это правильно. Не стоит об этом жалеть, — по-философски рассудила Ханджи. В ее словах было очень много здравого смысла. Леви сам считал так же. Но, признаваясь самому себе — никогда не следовал.       — Выбор без сожалений всегда был пустой идеей. Жить без этого невозможно, — по крайней мере он пообещал себе не жалеть о том, что произнес это вслух. — Мне больше нечего делать, кроме как думать обо всем этом. Да, я должен это сказать, — Леви сделал паузу и тяжело вдохнул. Ханджи внимательно слушала каждое слово. — Лучше бы в тот день на пирсе остался я. Похоже, что так я считаю.       Леви не сводил понурого взгляда с пола, но все равно понял, что Ханджи теперь смотрела на него откровенно сопереживающе. Он поднял глаза на ее лицо. Все эти ссадины и ожоги не были настоящими. Он их выдумал. Потому что больше на ней не виднелось ни единой царапинки. Кожа сияла чистотой и здоровьем, будто никакой схватки с полчищами горячих, как кипяток, титанов и в помине не было. И ее форма теперь блестела, словно только после стирки. Не особо реалистично, конечно, в случае Ханджи. Но было забавно, что он мог заставить ее помыться даже на том свете.       — Ты же чувствовала боль от ожогов. Прости, — извинился Леви, уловив взаимосвязь.       — Принято. Но я тебя не виню, ты же не знал, — ожидаемо, она совершенно не злилась. — Спасибо, что не представлял меня в более ужасном состоянии, — прыснула Ханджи нервно.       Под сердцем что-то болезненно йокнуло. У него никогда не получалось это представить. Такие мысли постоянно пытались закрасться в его голову, но своего не добивались. Несмотря на бесчисленное количество трупов, увиденных Леви за жизнь, у него физически не хватало воображения представить Ханджи на месте одного из них. И он был несказанно рад, что хотя бы в этом плане не мог помучить себя. И ее.       — Ну и тебе стоит задуматься о том, как на вещи смотрела я, — вдруг добавила Ханджи. — Ты думаешь, я жалела о том, что ты будешь жить вместо меня? Ну серьезно? Я ведь сама попросила тебя меня отпустить. Я сделала все, чтобы избежать жизни в сожалениях и оплакивании товарищей.       — Нам стоит задуматься, кто из нас эгоист.       — Ха-ха. Ну уж нет. С меня хватит размышлений о морали и этике. Каждый раз только разочаровываюсь, — Ханджи задумчиво почесала голову, растрепав свой и без того неаккуратный хвостик. Леви не переставал удивляться тому, какой реальной она была.       — Ханджи, помоги мне встать, — попросил он, надеясь, что больше ему повторяться не придется.       — Точно? — уточнила та, внимательно прищурив свой зоркий глаз.       — Ну неужели ты не глухая, — Леви не мог напоследок не подтрунить над ней и кивнул: — Точно.       — Я продолжу смотреть за тобой, не волнуйся, — пообещала Ханджи с улыбкой и протянула ему руку.       Он схватился. Пускай физически Леви по-прежнему не осязал ее, ничего сильнее, чем эта рука, он в своей жизни не чувствовал. Его оторвало от скамьи, словно перышко.       Леви проморгался, стараясь разглядеть пространство вокруг. Почему-то все источники света вмиг пропали.       — И как ты будешь смотреть за мной в такой темноте, дура? — как только Леви договорил, он понял, что теперь может самостоятельно двигаться. Левая нога вдруг болезненно заныла. Но по крайней мере он был способен самостоятельно стоять. Какое-то время.       Леви с прищуром осмотрелся вокруг себя. Глаза потихоньку привыкали к мраку. Получилось разглядеть знакомые очертания давно обжитой им спальни. Он присел обратно на кровать. Нога все еще болела, но уже меньше. Надеяться на большее не стоило — такое он уже не вылечит. Оставалось только меньше напрягаться.       Морозок в очередной раз пробежал по коже, сильнее, чем прежде. Леви посмотрел на окно. То было настежь распахнуто; похоже, проиграло в неравной битве с ветром. Через него в комнату влетали одна за другой белые пушинки снега. Тусклых лучиков света от уличных ламп, проникавших в спальню, хватало, чтобы заставлять снежинки сиять, подобно маленьким искрам. Леви, стараясь как можно меньше опираться на больную ногу, поднялся, уже пожалев, что так опрометчиво сел, и кое-как доковылял до окна. На подоконник намело уже на полноценный сугроб. И немного на пол попало. Леви обнаружил это, естественно, методом тыка, благополучно вляпавшись в снег ногой.       Он смел ладонью зарождающийся сугроб, снег пылью посыпался наружу. С полом пообещал себе разобраться на утро.       Болезненной конечности этот героизм совершенно не понравился, и она заныла пуще прежнего. Леви плюхнулся в кровать и дал себе второе мысленное обещание — отдохнуть от боли на том свете.