Последняя дискотека

Мерцание. Отвратительное, назойливое. Неоновые ленты аварийного освещения в коридоре ЮЭЙ пульсировали как дешевые диско-шары, отбрасывая на стены судорожные тени. Воздух гудел от остаточной энергии, пахло озоном, пылью и... медью. Кровью. Изуку сидел на краю койки в медпункте, слишком тихий, слишком неподвижный. Его геройский костюм был изорван в клочья, превратившись в лохмотья, пропитанные темной, почти черной в этом свете, краской жизни. Повязки на руках, ноге, боку уже успели промокнуть насквозь, проступая алыми пятнами сквозь белый бинт. Он смотрел на свои дрожащие, исколотые и покрытые ссадинами руки, будто видел их впервые. "Последняя дискотека, и лента в крови, и платье..." Мысль пронеслась с горькой иронией. Его костюм – это его «платье». И оно было не просто в крови – оно *было* лентой из крови, обвивающей его измученное тело. Каждый разрыв ткани, каждый клок синтетики, пропитанный алым, казался частью какого-то жуткого узора. Праздник? Он ощущал лишь ледяную пустоту и гулкую боль, накатывающую волнами. "Как классно, что в этот праздник ты надела всё самое красное..." Он фыркнул про себя, горько. Да, «нарядился» по полной. Самый красный на этом «празднике жизни», который больше походил на поминки по его еще не угасшей юности. Его зеленые глаза, обычно полные огня, сейчас были тусклыми и отрешенными, отражая пульсирующие красные блики аварийных ламп. Дверь скрипнула. Изуку даже не повернул голову. Шаги были узнаваемы – тяжелые, чуть шаркающие от усталости, но все равно несущие в себе скрытую силу. Шото остановился в дверях. Левую половину его лица скрывала стерильная повязка, правая щека была рассечена. Его гетерохромные глаза – один серо-голубой, как зимнее небо, другой – карий, как старая кровь, – пристально смотрели на Изуку. Но в этот момент внимание Изуку привлекло не это. "Тебе так подходят пряди, багряные эти..." Алая прядь Шото, та самая, что всегда резко контрастировала с белоснежными волосами, сейчас казалась еще ярче, еще яростнее. Она была слипшейся от пота и пыли, кое-где темнела от запекшейся крови с его собственной раны или, возможно, чужой. В мерцающем красном свете она горела, как тлеющий уголек, как предупреждение. Она была не просто частью его внешности – она была символом его огня, его боли, его неукротимой воли, которая сейчас, казалось, пульсировала в такт этому адскому освещению. Она была багряной, дерзкой, живой – такой же, как и он сам в своей яростной решимости. Шото молча подошел. Его взгляд скользнул по изорванному костюму Изуку, по проступающей крови на бинтах, по его мертвенно-бледному лицу. В его глазах мелькнуло что-то сложное – боль, усталость, гнев, и... что-то еще. Что-то глубинное и жгучее. "Тебя эти раны красят, узоры кровавых ссадин..." Шото не сказал этого вслух. Он никогда не был болтлив. Но его взгляд говорил громче слов. Он смотрел на Изуку не с жалостью, а с каким-то странным, почти болезненным восхищением. Каждый порез, каждая ссадина, каждый синяк на его теле были не просто отметинами боя. Они были свидетельством его безумия, его жертвенности, его невероятной, пугающей силы духа. Эти «узоры» рассказывали историю, которую Шото, казалось, читал с болезненной ясностью. Они делали Изуку не сломленным, а... невероятно реальным. Живым, дышащим болью, но не сдавшимся. Ужасающе красивым в своем разрушении. - Мидория, – голос Шото был хриплым, как скрежет камней. Он не спрашивал «как ты?». Это было бы глупо. Он просто произнес его имя, утверждая факт его присутствия здесь, в этом кошмарном «после». Изуку медленно поднял голову. Его зеленые глаза встретились с разноцветным взглядом Шото. В них не было страха, только глубокая, бездонная усталость и вопрос. Вопрос, на который, возможно, не было ответа. Вопрос о цене. О том, что будет после этой последней дискотеки, где они оба были главными актерами в костюмах из боли и крови. - Тодороки-кун,– прошептал Изуку. Его голос был едва слышен над гулом в ушах. Он попытался улыбнуться, но получился лишь болезненный оскал - Ярко... у тебя... Он не закончил. Он просто снова посмотрел на его багряную прядь, горящую в красном свете, а затем на свои собственные руки, испещренные «узорами кровавых ссадин». Мерцание неоновых лент продолжалось, отбрасывая их силуэты на стены – два изломанных, но все еще стоящих силуэта на последней, самой страшной и самой искренней дискотеке их жизни. Тишина между ними гудела громче любого техно-бита, наполненная невысказанной болью, странной красотой ран и немым вопросом: «Что дальше?».