Under The Same Stars

Хеймитч всё ещё не понимал, для чего всё это. Как ему было известно, случилось нечто ужасное в Четвёртом Дистрикте – внезапная смерть, а большинство граждан винило Миротворцев. Поэтому президент Сноу решил, что это было бы отличным моментом для встречи с любимыми победителями Панема. Отправить некоторых из них, создать образ единства, очаровать толпу, повторить обычные слова о мире, порядке и Высшей Благодати и надеяться, что всё затихнет. Как это всегда было и будет, думает Хеймитч. Каждому Дистрикту велели отправить одного победителя, и пока большинство могли выбрать носителей ярких улыбок с хорошим поведением, у Двенадцатого выбора не было. Был лишь он. Поэтому он обнаруживает себя в поезде, смотрящим на свою страну, проносящуюся за окном, пока пути вели его вдоль побережья к дистрикту, который он едва ли помнит. Он мгновение думает, будет ли там Мэгз. Она стала другой после его игр – ещё одна причина чувствовать вину, пожирающую его заживо. Но её доброта никуда не исчезла. Однако, в предыдущих играх Мэгз появлялась редко, но всегда была напоминанием ему, что победители, включая его самого, могли выбрать не быть монстрами. Напоминанием, кто твой настоящий враг. Он оставляет глаза закрытыми, стараясь вспомнить, что из себя представляет Дистрикт Четыре. Его воспоминания расплывчаты – лишь вспышки с Тура победителей, сверкающее море со стороны окон отеля и всё это в тумане тех первых месяцев после Игр. Он был слишком сломлен, чтобы принять происходящее, слишком далёк, чтобы увидеть это. Иногда он задаётся вопросом, как вообще Эффи и вся команда справились с тем, чтобы протащить его через всё это. Он откидывается назад на кресло, смотря на дрожащий мир за окном, его мысли переходят к сопровождающей. Эффи и вся команда должны встретиться с ним в Четвёртом – ему следует выглядеть «презентабельно» в конце концов, хотя он не уверен, что они подразумевают под этим. Он смотрит вниз на рубашку, рваную по нижнему краю, на джинсы, заношенные и протёртые, и фыркает. Вероятно, Эффи убьёт его. Он задаётся быстрым вопросом, какого цвета её волосы сейчас, какой странной моде Капитолия она будет отдавать предпочтение. В последние Игры это были кожаные изделия пастельных цветов, острые линии и углы. Он постоянно поддразнивал её, по лишь одному ему известной причине. Эти подначивания были одной из вещей, что дают ему проблеск жизни в эти дни, что находятся позади его сознания, чтобы увести подальше от тьмы. Он знает, что не заслуживает теряться в повторяющихся мыслях – слишком много людей лишились жизней из-за него, чтобы он рассчитывал хотя бы на мгновение покоя – но бывают времена, когда он не может не быть эгоистичным и опираться на неё, чтобы избежать этой самой тьмы. Он вздыхает, уже чувствуя скуку. Он не осознавал, насколько долгим будет путешествие. Пересечение всей страны занимало в два раза больше времени, чем путь до Капитолия, и тишина между ними только заставляет часы тянуться еще дольше. Слишком долго, чтобы пребывать в сознании. Он допивает последний скотч, знакомым чувством обжигающий горло, затем направляется в своё купе. Он не переодевается, просто падает на кровать и позволяет сну забрать его, с образами полными мягкого и далекого притяжения волн.

***

Солнце ослепляет Хеймитча, выходящего из поезда. Он поднимает руку, чтобы защитить глаза, жара ударяет его прямо в лицо, как только он оказывается на платформе. Два миротворца окружают его, не говоря ни слова. Президент Сноу в своей глубокой мудрости решил устроить их визит прямо в середине лета – в разгар жары и дискомфорта, поэтому Дистрикт Четыре встречает их сухим воздухом, раскалённым светом и тем особенным видом тепла, который врезается в кожу. И даже ощущая всё это, Хеймитч мог почувствовать запах моря, соли и ветра, пролетающего где-то за пределами станции. – О, Хеймитч! Он поворачивается на звук голоса Эффи. Она двигается к нему с сияющей улыбкой, её светлые волосы развиваются вместе с ветром. Он знает, что это парик – слишком яркий, слишком безупречный, чтобы быть настоящими волосами, но достаточно близкий к её настоящему оттенку волос, что, на секунду, сильно удивляет его. Он бросает на неё быстрый взгляд и усмехается в тот момент, когда она обнимает его, обвивая руками плечи. – Её высочество ещё не сгорела на солнце? – спрашивает он тихим голосом прямо ей на ухо. Эффи отстраняется, закатывая глаза, уже раздражённая. – Есть такая штука, называется крем от загара, Хеймитч, – говорит она, взглядом окидывая его загоревшую кожу, окрашенную солнцем неровным слоем, которая явно не была достаточно защищена, – тебе стоит как-нибудь попробовать. – Конечно, – говорит он с коротким смешком, – я попрошу президента Сноу прислать мне образец в Двенадцатый в следующий раз, когда мы с ним увидимся. В её глазах мелькает всплеск волнения, короткий, но немедленный, и он прослеживает её взгляд беспокойства в направлении миротворцев за ними. Верно. Никаких шуток о президенте. Он прочищает горло и шагает к ней: – Так, – говорит он, – чем же будет наше цирковое представление? – Ну, – начинает Эффи, принимая обычный организованный вид, – мы начнём с интервью победителей, за этим последует ужин у мэра, а завтра у нас будет тур по дис– Хеймитч позволяет её голосу звучать фоном. Ему плевать на этот маршрут, а солнце уже одарило его головной болью. Но он продолжает кивать. Играть эту часть – значит держать миротворцев на расстоянии. Они проскальзывают в капитолийскую машину, и водитель отправляет их в отель. Как только они начинают поездку, Эффи продолжает болтовню, но Хеймитч обнаруживает себя замершим на виде из окна. Дистрикт Четыре простирается перед ним в золотых, запечённых на солнце просторах, сухих холмах, спускающихся к неровной береговой линии, хрупкой и жёлтой траве, которая выглядит так, что может загореться от мельчайшей искры. Тут и там находятся сосны, продуваемые ветром и цепляющиеся за скалы, их стволы были полны жизни благодаря океану и ветру. Дома небольшие и современные, бледные на фоне земли, разбросаны неравномерными группами. Люди, которые идут по улицам, загорелые и крепкие, их тела закалены солью и трудом, их лица высечены ветром и морем. Неудивительно, что Капитолий их презирает. Хеймитч наклоняется к окну, когда дорога огибает край обрыва, и океан предстает перед ним, широкий и бесконечный. Берег пробегает вниз, золотые скалы отпрыгивают перед узким изгибом пляжа внизу. Вдалеке разбегаются крошечные фигурки, словно муравьи на пески, и волны разбиваются за ними, взрываясь белым на берегу, выглядя почти как живые. Это совсем не было похоже на Двенадцатый. Там мир сдавлен изнутри – деревьями и угольной пылью, и серым небом. Здесь всё открыто, а море простирается как живое существо, красивое и пугающее одновременно. Он не замечает, что Эффи прекратила говорить пока тишина не охватывает их. Когда он поворачивается, она смотрит на него, наклонив голову так, как это делает только она. – Тут красиво, правда? – мягко говорит она. Он кивает: – Не помнил этого… с Тура победителей. Она вздыхает, доставая зеркальце из сумки и поправляя парик аккуратным движением пальцев. – Да. Я могу представить, – говорит она тихо, – ты правда не был… с нами. Он не знает, что сказать на это. Он уверен, что не упростил задачу для неё тогда. – Но всё в порядке! – неожиданно говорит она, вспыхнув улыбкой. Теперь в её глазах снова видно искру, яркую и упрямую, – ты видишь всё и можешь насладиться этим сейчас! Хеймитч посмеивается: – Конечно. Между одним интервью для Капитолия и следующим. Её взгляд вспыхивает чем-то вроде скромного озорства. Она подвигается ближе, делая вид, что поправляет его воротник. Её пальцы касаются его шеи. Она бросает быстрый взгляд на водителя, чтобы убедиться, что он не слушает. – Не волнуйся, – шепчет она. Её глаза подобны утреннему свету, голубые и живые, как океан за окном, – я часто приезжала сюда в детстве и знаю лучшие места. И как сбежать от людей. Хеймитч хочет напомнить ей, что побег ребёнка от надзора Капитолия отличался от ситуации, когда ты являешься победителем, но она выглядит настолько радостной, что он просто кивает. – Тогда ладно.

***

Хеймитч достаточно в сознании, чтобы утверждать, что эта комната прекрасна. Ну, не комната сама по себе, на само деле, ещё одно место с бежевой мебелью и огромной кроватью, но вид из окна был полностью чем-то особенным. Их отель располагается прямо со стороны пляжа, и маленький балкон открывается на встречу океану, ветру и бесконечности перед ним. Звук волн проходит через комнату, смешиваясь с запахом соли и чем-то зелёным вроде деревьев, или что там могло расти в Дистрикте Четыре. Непрекращающийся бриз дёргает бледные шторы, лёгкая ткань колышется впереди и позади дверей балкона, отбрасывая легкие тени, которые извиваются на бледном полу, словно призраки. Эффи оставила его в комнате вместе со сложенным аккуратно на кровати комплектом одежды, но перед этим наморщила нос и предложила – совсем не милым тоном – ему принять хороший душ. Она почти вышла за дверь, прежде чем повернулась обратно, переминаясь достаточно долго, чтобы в конце концов напомнить ему с мягким вздохом, что мини-бар был заполнен. Он сочувствует ей. Она так сильно пытается не читать ему нотации о выпивке, просто пытаясь получить уверенность, что ей не придётся тратить время на то, чтобы удержать его в вертикальном положении. В её сдержанности есть забота и, более того, – понимание, потому что она знает, как и всегда, что иногда это чувство, обжигающее горло – это единственное, что помогает ему выстоять театре Капитолия, таких как этот. Он справляется с тем, чтобы принять душ и надеть костюм, чёрный, из лёгкой ткани, чтобы справляться с жарой. Затем он выходит на балкон со стаканом в руке, ощущая, как волосы высыхают в воздухе, пропитанном океаном. Его волосы стали длиннее, но Эффи говорит, что ему идёт, а это было достойной причиной, чтобы не утруждать себя стрижкой. Солнце только начинается садится, приобретая мягкий и золотистый свет, когда Эффи стучится в дверь, а затем заходит, не дожидаясь ответа как обычно. Её стук в дверь как попытка пресечь шторм. – Хеймитч! – зовёт она, – ты готов? Он поворачивается к ней, и на секунду слова застревают у него в горле. Она выглядит нереальной в солнечном свете, одетая во что-то кремовое и невесомое, слои почти прозрачной ткани колышутся вокруг неё, словно дым, как если бы она была одной из древних богинь, о которых он знает из старых легенд. Бриз мягко касается её светлого парика, а макияж более лёгкий, чем обычно, бледно голубые и белые драгоценные камни украшают её скулы и веки, что-то лёгкое рассыпано у не на носу, что заставляет её кожу сиять в тех местах, где солнце касается её. Она могла бы сойти за победительницу, юную и сияющую, но Хеймитч тут же пресекает подобную мысль, как только она зарождается. Ему не хочется думать о ней подобным образом. Она сияет улыбкой, когда видит его: – Ты сушишь волосы на свежем воздухе! – говорит она, подходя к нему, ее пальцы тут же поднимаются, чтобы поправить пряди на его лбу, – замечательная идея, Хеймитч! Он фыркает и неопределенно жестикулирует со стаканом в руке. – Звучит как отличный тост! Эффи что-то мычит в ответ. Он прочищает горло, направляя взгляд на океан: – Кстати, отлично выглядишь. Он не видит, как она краснеет, но слышит её мягкий смех. – Что ж, спасибо, – говорит она легко, немного молчит и спрашивает, – на самом деле, могу я тебя попросить об услуге? Он выглядит смущенным, пока Эффи идёт к своей сумке, и что-то в движении её рук, почти нервном, заставляет его сохранять молчание. Она взволнована. Она роется в сумке, что-то бормоча про себя, пока наконец с триумфом не произносит: – Попалась! У него занимает какое-то мгновение понять, что же она держит. Камеру – старую, подобную коробке и странноватую, такую он видел лишь раз в Котле, когда кто-то пытался заставить её работать. Ни один человек не приобрел её, чтобы использовать в Двенадцатом; запчасти стоили дороже, чем сам процесс использования. Он знает, что даже в Капитолии никто больше такими не пользуется. Он фыркает: – Где ты нашла это? Эффи закатывает глаза: – Она принадлежала моей прабабушке. Я нашла её среди её старых вещей, – отвечает она, подходя к нему. В её глазах блеск кажется ярче сейчас. – Я подумала… сфотографируешь меня? Хеймитч моргает: – Ты хочешь, чтобы я сделал снимок тебя? Она кивает, разбираясь с ремешком: – Да. Из всех вещей, о которых она когда-либо просила его, эта была самой странной. – Почему? – спрашивает он, сузив глаза, – не будет ли лучше, если остальная часть твоей команды стилистов сделает это? Я не знаю ничегошеньки о том, как фотографировать. Эффи раздражается, плюхаясь в кресло напротив него, и без предупреждения её рука скользит в его руку. Его взгляд опускается, чтобы отметить разницу между ними, её бледными и аккуратными пальцами против его, и он не может не заметить, что кожа вокруг её ногтей ободранная и покусанная. Он коротко думает, не потому ли она обычно носит перчатки. – Они ни за что не сделают этого, как мне нужно, – подчёркнуто отвечает она, – они скажут, что я глупо себя веду, что я просто… Она вздыхает, так легко пожимая плечами. – Я чувствую, что выгляжу хорошо в первые за долгое время, – говорит она, – просто хочу запомнить это. В её глазах проблеск неуверенности, который он редко видит. Нервозность – конечно, её он замечал. Но Эффи, которая могла быть чуть меньше, чем полностью уверенной в себе? Что-то новенькое. Не в первый раз он задумывается, каково это вырасти в Капитолии. Невозможные стандарты красоты, постоянные трансформации. Он никогда не сможет найти в себе жалость к ним – не когда большинство из них были монстрами, но Эффи… Эффи не такая как они, правда? Но всё ещё каждый год она что-то меняет в себе. Новый цвет волос, угловатые скулы, новый способ улыбаться. Всегда эта погоня за невозможной версией самой себя. Ему хочется сказать ей, что нет необходимости ни в чём из этого, что она более красива без косметики, голосов её друзей, что шепчут ей о необходимости исправить то, что не было сломанным. Но это не его дело. Не так ли? К тому же, ему всё ещё было трудно отказать, когда она так смотрит на него. Он вздыхает. – Я могу попробовать, но только не злись, если всё получится ужасно, договорились? Она визжит, громко и беспечно, а Хеймитч лишь качает головой. Она всегда такая громкая. Она передаёт ему в руки камеру и следует к балкону. Хеймитч возится с кнопками, сощурившись глядя на цифры. Это довольно просто, но опять же, он испытывает смущение. Когда он поднимает взгляд, Эффи выглядит задумчивой, касаясь пальцами губ, устремляя взгляд куда-то на горизонт. Он поднимает камеру и делает быстрый снимок. Она даже не замечает этого. – Как мне лучше встать? – спрашивает она, наконец, вернувшись мыслями к нему. – Ты спрашиваешь меня? – фыркает он, – ты ведь всё время мне говоришь, как встать на сцене! Эффи ворчит: – С тобой проще. У тебя обе стороны рабочие. Хеймитч прижимает руку к виску: – Как и у тебя. Просто смотри на океан, хорошо? Она обжигает её взглядом, но всё же следует указанию, поворачиваясь спиной к нему и смотря на море. Хеймитч отступает назад, поднимая камеру. В объективе она удивительна – её платье цвета позднего летнего солнца подхватывает ветер. Он делает снимок. – Получилось? – спрашивает она, оборачиваясь на него. Он щёлкает снова, отмечая изгиб её шеи и взгляд, который она дарит ему. Его сердце бьётся немного громче, чем обычно, но он не собирается думать об этом. – Хеймитч! – восклицает она, – не делай этого без предупреждения! Он закатывает глаза: – У меня камера, значит я устанавливаю правила! Она пристально смотрит на него, на мгновение застигнутая врасплох, затем смеётся в кулак, что словно прорывает её Капитолийское самообладание. Хеймитч продолжает щёлкать снова и снова, делая кадры с ней. Золотой свет, блеск её глаз, звуки смеха. Он пытается поймать всё это. – Красивая. Он даже не осознаёт, как говорит это вслух, пока Эффи не прекращает смеяться, приоткрыв рот. Даже через объектив он видит, как она покраснела до самой шеи. Он прочищает горло, опуская камеру. – Я лишь сказал правду, – бормочет он, почёсывая затылок, неожиданно чувствуя тепло на собственных щеках. Она вновь улыбается – тепло и по-доброму – и Хеймитч опять делает несколько кадров, почти не думая. – Остановись! – смеётся она, слегка толкая его в плечо, – ты такой несерьёзный! Он тоже смеётся, не прекращая фотографировать. Чем больше он делает снимков, тем сильнее Эффи смеётся, выпуская что-то мягкое и настоящее за её столичной маской – юную и искреннюю девушку полную света – и Хеймитч ощущает себя загипнотизированным этим звуком. – Хорошо, я думаю, ты сделал достаточно, – говорит она, наконец, переводя дыхание и пытаясь собраться. Хеймитч ухмыляется, глядя на неё, яркую и золотую прямо перед ним. – Ещё один, – говорит он, подходя так близко, пока не оказывается напротив неё, достаточно рядом, чтобы ощутить запах её духов – что-то цветочное и сладкое, словно середина весны. Эффи моргает от этого тесного контакта, но не двигается. – Не слишком ли ты близко? – шепчет она, а её Капитолийский акцент прорывается назад. Он машет головой, вновь поднимая камеру. Её лицо обрамлено объективом со всеми драгоценными камнями и солнечным светом, с волосами, касающимися щёк. Он хочет убрать их руками, но Хеймитч мягко отстраняет их. – Посмотри на меня, – говорит он тихим голосом. Она делает это, смотря прямо и пристально, поразительная в своей искренности. Её дыхание прерывается, как только он нажимает на кнопку. Когда он опускает камеру, её глаза кажутся даже более голубыми, чем всё, что окружает их. Голубые, как океан. Эффи наклоняет голову. – Я больше ни о чём тебя не попрошу, – говорит она с подрагивающей улыбкой на губах, – а теперь пойдём, мы опаздываем! Хеймитч игнорирует, как что-то в нём ноет, когда она отталкивает его, проходя мимо. – И чья это вина? Эффи бросает на него взгляд через плечо, что может быть предупреждением, и Хеймитч замолкает, следуя за ней за дверь и далее в банкетный зал. У обоих занимает некоторое время попытка перестать улыбаться.

***

Банкет проходит именно так, как ожидал Хеймитч: скучный, наполненный пропагандой Капитолия и совершенно раздражающий. Единственной относительно забавной вещью было наблюдать за официантами, которые отпрыгивают в сторону всякий раз, оказавшись слишком близко к какому-нибудь из столов. Поместить несколько победителей – убийц – в такую комнату, и нормальные люди сразу начинают сжиматься от этого. Лишь жители Капитолия достаточно спятили для того, чтобы подлизываться к ним. Эффи проплывает от одного гостя к другому с её неизменной грацией, полной натянутых улыбок и быстрых любезностей. Хеймитч остаётся сидеть в углу комнаты, абсолютно довольный попивая бесконечное количество напитков, которые он получает из трясущихся рук. Он не в том настроении, чтобы разговаривать с кем-либо из других Победителей, и судя по дистанции, которую они сохраняют с ним, эти чувства взаимны. Он начинает понимать, что по прошествии более, чем десяти лет, его образ превратился из непредсказуемого существа в унылую, избитую реликвию. Честно говоря, он не против. Быть пьяным значит, что его оставляют в покое, а это правильнее всего по отношении к нему. Он допивает очередной бокал, когда Эффи возникает рядом, как всегда безупречная. – Скучновато, – шепчет она, достаточно тихо, чтобы Миротворцы не заметили. Хеймитч с трудом сдерживает ухмылку. Эффи редко позволяет её маске исчезнуть во время официальных мероприятий, но быть вдали от Капитолия значит позволить смягчить углы, хотя бы на малость. – Мы всё равно застряли здесь, – бормочет он, осушая бокал, и ставит его на поднос проходящего официанта. Эффи ждёт, пока официант исчезнет, затем подходит ближе, касаясь пальцами воротника его рубашки, который не требует того, чтобы его поправили. – Я не думаю, что они заметят, если мы уйдём раньше, – шепчет она, заглядывая ему в глаза. Хеймитч поднимает бровь в сомнении. – Ты Победитель Двенадцатого Дистрикта, Хеймитч, – вздыхает она, как будто это самая понятная вещь, которую ей приходится растолковывать, – я забочусь о тебе, это очевидно. Но не они, не на самом деле. – Ты не совсем…, – она сомневается, подбирая подходящее вежливое слово, – популярный. Хеймитч фыркает: – Да ты что? Эффи закатывает глаза и осматривает комнату. – Я просто хочу сказать, что было важным, чтобы ты был здесь в момент речи мэра, но сейчас всё закончилось. Я сомневаюсь, что кто-то обратит внимание, если мы уйдём. Он смотрит искоса на неё: – Думаешь, нас отпустят обратно по комнатам? Она замирает на долю секунды, затем прочищает горло: – Разумеется. Если это то, чего бы тебе хотелось. Это привлекает его внимание. Он поворачивается к ней с вопросом во взгляде. – То есть? – спрашивает он, наклонив голову, пока она, наконец, не смотрит на него. И неожиданно искра, что он видел ранее, появляется в глубине её синих глаз. – Я просто подумала, что мы могли бы сходить на пляж, – говорит она так тихо, что ему приходится склониться, чтобы уловить её слова, – если тебе хочется, конечно. Хеймитч даже не пытается скрыть смешок, в последний момент напоминая себе поднять ладонь, чтобы прикрыть рот. Улыбки на мероприятиях Капитолия никогда не приводят к чему-то хорошему. – Ну, звучит так, что звание негодяя должно перейти к тебе, – едва слышно говорит он. – И вот какую благодарность я получаю за предложение о побеге, – бормочет Эффи почти обиженно, мягко проводя рукой по его волосам. Хеймитч ухмыляется, довольный тем, как задел её: – Вот теперь пошли. Эффи моргает, словно взвешивая, шутит он или нет. Но он уже вышел из-за стола, направляясь прямо к затенённому углу банкетного зала. Он оборачивается, но на них никто не смотрит. Большинство слишком заняты тем, чтобы изобразить шоу для Дистрикта Четыре, а остальные топят свои печали в местном ликёре. Эффи следует за ним, не говоря не слова, как она делала сотни раз. Они выскальзывают за дверь незамеченными.

***

Хеймитч следует за Эффи через раскидистый сад отеля, немного удивлённый – и впечатлённый – тем, как она без усилий ориентируется, чтобы пройти мимо камер и дежурных Миротворцев прямо за ворота. Он говорит ей об этом с улыбкой. Она тихо и понимающе улыбается в ответ, пока они ныряют за живую изгородь и ждут, пару гостей, проходящую по тропинке. – Говорю тебе, – шепчет она близко к его уху, – я бывала здесь раньше у тёти. И мы с Прози спускались тайком на этот пляж каждый вечер после ужина. Они стоят близко, и Хеймитч чувствует, как кровь стучит в ушах. Он говорит себе, что это адреналин, может алкоголь – всё, что угодно, только не близость Эффи или запах её духов. – Идём, – говорит она, как только парочка скрывается из виду, берёт его руку и дёргает его вперёд. Хеймитч вздрагивает от неожиданного прикосновения, но берёт себя в руки, переплетая свои пальцы с её и позволяет вести себя. Последний раз, когда он позволил подобному случится, прятаться тихим вечером, был с Ленор Дав. Острая боль касается его груди, раскалённая и внезапная, и на секунду он снова на том поле, а Ленор умирает перед ним. Он проглатывает это, благодарный за то, что тень скрывает его лицо, так что Эффи не может видеть слёз в его взгляде. Но они в безопасности, напоминает он себе, это Эффи. Она в безопасности. Она не умрёт у него на руках. Он не вернётся туда. Он испытывает благодарность, когда низкие деревья открывают путь к океану перед ними, прерывая его повторяющиеся мысли. Пляж представляет собой узкую полоску песка, по краю которой растут дикие кустарники, там, где сад встречается с берегом. Хеймитч догадывается, что это не пляж при отеле, а просто забытая, неотмеченная территория, идеальная для двух детей, чтобы сбежать от тёти. Океан спокойнее, чем он был ранее, волны лениво накатывают на берег, всего в нескольких метрах впереди. Почти сумерки, и таящий свет солнца сохраняет оранжевое сияние в небе. Золотой час, как называла это его мама. Позади них блеск огней отеля и сияние балконов. Пляж беззвучен, сохраняя лишь мягкий звук волн и периодические крики летящих птиц вдали. Прохладный ветерок обнимает их разогретую кожу, дразнит платье Эффи и развивает пряди её волос. Всё это красиво и естественно, таким Хеймитч никогда не представлял Дистрикт Четыре. Ощущается почти… безопасно, как у него в лесу. Эффи вдруг смеётся, бросая его руку и сбрасывая каблуки, позволяя им упасть где-то в кустах. Хеймитч усмехается, глядя на эту странную девушку перед собой. Он может пересчитать на пальцах одной руки случаи, когда видел её такой, и эти моменты становились всё меньше и дальше за прошедшие несколько лет. Казалось, что Капитолий медленно съедал их обоих по кусочкам, и осознание того, что некоторые части её оставались нетронутыми, было тихим удовлетворением, которое грело его сердце. Может, и для него была надежда, даже если он сам не был уверен, что верит в это. Может быть, ему хватит и этой единственной ночи, когда он чувствует себя легче. Сейчас Эффи издаёт смешок, волоча ступни по песку. Хеймитч скидывает свою обувь и следует за ней. – Значит, это тайное убежище знаменитой Эффи Тринкет? – подначивает он её, становясь рядом. Ветер пролетает через её волосы, и драгоценные камни на её лице сверкают как звёзды. Она улыбается ему, ярко и беспечно. Иногда он забывает, что она не боится его, не важно, что она видела или знала. – Разве не чудесно? – говорит она, покрутившись, пока подол её платья касается мокрого песка. Хеймитч хмыкает: – Всё так. Хотя, не думал, что тебе нравятся подобные места. Эффи сбавляет темп, удивлённая: – Почему же? Он пожимает плечами, направляясь к океану. Их ноги соприкасаются с волнами, вода пенится у нижней части её платья. – Просто… Я думал, что никому в Капитолии такое не нравится. Тут слишком много шума и хаоса. Эффи кивает: – Это правда. Я думаю, что, когда есть хаос, люди не прекращают мыслить. А ему не хочется, чтобы люди думали. Хеймитч смотрит на неё поражённо. То, что она сказала только что, – опасно, слишком опасно, чтобы говорить вслух. Сама идея о том, что Президент Сноу играет ими всеми, что некоторые из них знают об этом и принимают это… Хеймитч не полностью понимает всего, но он достаточно осведомлён, чтобы понимать, что, если бы её сейчас услышали, она была бы наказана. Он оглядывается, просто чтобы убедиться, что они одни. – Но тебе нравится мыслить, – говорит он тихо, частично спрашивая, частично утверждая. Эффи останавливается и смотрит на море. – Да, – вздыхает она, – мне нравится представлять, что это помогает мне оставаться… доброй. Хеймитч проглатывает ком в горле. Он не говорит, как много это для него значит, что несмотря на всё, несмотря на осознание опасности, она просто выбирает мыслить, придерживаться доброты, не относится к нему так, как это делают другие. Он лишь подходит ближе и кладёт руку ей на плечо. Она поворачивается к нему, и улыбка, которую она дарит ему, говорит достаточно. Я знаю. – Хочешь сделаем ещё фото? Слова вырываются из него прежде, чем он успевает их обдумать, и как только он это произносит, он не может взять их обратно. Не когда Эффи уже сияет. – Ты правда сделаешь это? – говорит она, пускаясь за сумкой, чтобы достать камеру, будто заранее надеялась, что он попросит об этом. Он пожимает плечами: – Не уверен только, что получится увидеть тебя без нужного освещения, но мы можем попробовать. Эффи протягивает ему камеру с громким смешком, затем идёт к воде, пока волны не коснутся её голеней. – Я просто пройдусь немного, хорошо? Хеймитч кивает, поднимая камеру к глазам. Почти темно, но последние лучи солнечного света касаются её волос, когда она движется, бледная и сияющая, кружась и толкая волны, а её смех доносится до него. Он смеётся вместе с ней, брызгая водой в её сторону, ухмыляясь, когда она вопит: – Боже, Хеймитч! Они не прекращают, она – смеяться и бежать, он – мчаться за ней и щёлкать фотографии её лица, рук, движения платья на ветру. – Ладно, ладно, стоп! – говорит она в конце концов, переводя дыхание, раскрасневшись.  Хеймитч вновь ощущает это, как его влечёт к ней, как она притягивает его к себе, даже не прикладывая усилий. Он подходит ближе и берёт крупным планом её нос, просто чтобы услышать её смех вновь. Она легонько толкает его, чтобы затем поймать за руку и притянуть к себе: – Давай сделаем общий кадр! Он поражённо смотрит на неё: – Что? Эффи закатывает глаза, но её голос тихий, в нём чувствуется дрожь: – Всего один. Пожалуйста. – К-как? Она задумчиво хмыкает, затем становится за цыпочки, прижимается лицом к его щеке без предупреждения, её рука держит камеру напротив них. – Готов? Его сердце бьётся так громко, что он едва ли слышит мягкий спуск затвора или замечает, что его рука обнимает её талию. Она легко наклоняется назад, напевая себе под нос и глядя на экран. Какое-то время совсем тихо, а единственное, что звучит – это мелодия волн перед ними. – Знаешь, – говорит Эффи мягко, – я ведь никогда раньше не плавала в океане. Хеймитч переводит взгляд на неё, поднимая брови: – Что? Ты сказала, что приходила сюда ребёнком. – Так и было, – говорит она с легким смешком, – но дети Капитолия не плавают в океане. Говорят, он грязный. В Капитолии всегда были бассейны, всегда внутри помещений и никогда снаружи. Хеймитч фыркает, качая головой: – Это просто смешно. Она лишь пожимает плечами как бы говоря «может и так, но так было принято». У них была еда на столах, но не свободное детство. Хеймитч был достаточно осведомлён, чтобы понимать, что то, что он задумал, вероятно, – ужасная идея, но он никогда не был хорош в том, чтобы следовать правилам, даже негласным. Он сбрасывает пиджак с плеч. – Что ж, тогда – говорит он закатывая рукава, – давай исправим это. Эффи смотрит озадачено, словно он сошёл с ума: – Что ты собираешься делать? Он ухмыляется, уже касаясь пальцами пуговиц на рубашке, чтобы расстегнуть их: – Я не полезу в океан одетым, Тринкет. Эффи смотрит на воду, затем на него, встревоженная и частично удивлённая: – Хеймитч, ты спятил? Мы не можем просто так пойти плавать. – Почему нет? Она бормочет, слегка взмахивая ладонями: – Потому – потому что… Он поднимает бровь, стараясь не рассмеяться: – Видишь? Ты даже не можешь назвать причину. Ты притащила нас сюда, знаешь ли. Нельзя бунтовать лишь наполовину. Она смотрит на него, пропуская удар сердца, а затем тихо смеётся, качая головой, словно она знает, что уже проиграла этот спор. – Не могу поверить, что делаю это, – бормочет она, касаясь пальцами молнии на спине платья, – я должно быть окончательно сошла с ума. Хеймитч снова ухмыляется, стараясь не упасть, пока снимает штаны: – Это стоит того, ты мне нравишься больше, когда сходишь с ума. Раздражённые слова Эффи: «просто заткнись» помогают скрыть смущение, вызванное этой фразой. Он делает вид, что не смотрит, когда Эффи раздевается до нижнего белья, направляя взгляд вперёд, но мелькание кружева всё же достигает его зрения, что трудно игнорировать. Он фокусируется на темноте океана вместо этого, делает несколько шагов вперёд. Вода холодная, но после жары этого дня, она ощущается больше как нечто успокаивающее, чем шокирующее, как пробуждение. Позади него он слышит шаги по песку. – Мы ведь не умрём, правда? – шепчет она неуверенно, пока вода касается её лодыжек. Хеймитч смеётся, идя по волнам, целующим его колени. – Это был бы не самый худший вариант. Она ахает в притворном возмущении, а когда он бросает на неё взгляд через плечо, она смотрит на воду с неким почтением. Луна теперь поднимается над горизонтом, и её свет касается её кожи, путаясь в волосах. Она выглядит так, словно предназначена для этого места, как существо, рождённое в океане и лунном свете, бледная и тихо отважная. Хеймитч заставляет себя отвести взгляд, не слушая жар, который клубится внизу живота. Не думая, он делает глубокий вдох и ныряет, разрывая поверхность воды. Позади него Эффи пронзительно вскрикивает. Он выныривает, пока вода стекает с его улыбающегося лица: – Давай, принцесса, – зовёт он, – клянусь, тут не холодно. Глаза Эффи направлены на волны, её улыбка меркнет. И неожиданно, Хеймитч понимает, в чём дело. Конечно, она умеет плавать, но бассейны всегда чисты и безопасны для жизни, в то время как океан ночью лишён этого. Он был живым – и немного пугающим – в том смысле, с которым она не была знакома. Прямо как ним самим, надо полагать. Он встаёт, выпрямляясь, пока вода стекает по груди. – Течение слабое, – говорит он мягко, – и я всё ещё могу коснуться дна. Я поймаю тебя, если ты не сможешь. Эффи внимательно смотрит на него. Взвешивает. Оценивает его. – Ты мне доверяешь? – спрашивает он, тут же жалея, что этот вопрос слетел с его губ. Ведь как она может? После всего того, что она видела, что он натворил на Играх, в Капитолии, годы спустя? – Конечно, я тебе доверяю, – говорит она просто. Будто это самая очевидная вещь в мире. Словно он глупец, что вообще спрашивает. Его мир слегка покачивает вокруг, а у него нет времени принять это, потому что Эффи тихонько ругается, а затем с криком бросается в воду. Через мгновение, она выныривает, всё ещё с париком на голове, моргая от солёной воды и смеясь так, что не может остановиться. Хеймитч подплывает ближе, и она инстинктивно хватается за его плечо, пытаясь отдышаться от смеха. – Боже мой, – задыхаясь, говорит она, выплёвывая морскую воду, – я сделала это! Она сияет в лунном свете на её коже, её глаза ярче, чем он когда-либо видел. Её смех проносится над водой, эхом отдаваясь звёздам.

***

Они плавают и подшучивают, пока вода не становится холоднее, а их кончики их пальцев не сморщиваются от соли и влаги. Они вновь оказываются на песке, где-то между океаном и границей сада, намокшие, с трудом переводя дыхание. Эффи плюхается на песок с драматичным вздохом, закинув руки за спину. – Я не чувствую пальцев ног, – говорит она, смеясь в небо, – в твоих интересах, не оставить меня умирать от переохлаждения, Эбернети! – Ничего не обещаю, – бормочет Хеймитч, садясь рядом с ней, фыркая. Он обращает свой взгляд в сторону. Её волосы прилипли к щекам, платье, которое вновь на ней, промокло, и тоже прилипло к коже. Она вновь вздыхает, но тише. – Я забыла, как это бывает, когда делаешь что-то лишь для своего удовольствия, – говорит она. Хеймитч ничего не говорит, просто растягивается на песке, положив руки за голову. Через мгновение, она повторяет его движение. Над ними глубокое ночное небо. Она снова говорит, более тихим голосом. – Когда я была младше, я играла, будто я кто-то другой. Кто может убежать и плавать всю ночь. Кому не нужно думать о том, как сидеть или какую обувь носить. Хеймитч посмеивается: – Звучит как кто-то раздражающий. Она толкает его локтем: – Звучит как кто-то, кто бы тебе понравился. Он задумчиво хмыкает. – Сомневаюсь. – Хм, – она снова толкает его локтем, – но я же тебе нравлюсь немножко. – Не испытывай удачу, Тринкет. Эффи двигается ближе так, чтобы её плечо касалось его. – Знаешь, – говорит она, почти самой себе, – если бы ты не пошёл со мной сегодня, я бы, наверное, не решилась выйти. Он поворачивает голову, глядя на неё: – Правда? – М-м-м, – говорит она, – я веду себя уверенно, но я никогда не веду себя так, на самом деле. – Почему тогда ты делаешь это сейчас? Она смотрит на него, и Хеймитч видит, как она обдумывает ответ. – Потому что ты здесь. Вот, когда это случается. Это не какое-то грандиозное озарение, скорее похоже на поворот переключателя. То, что он не замечал до сих пор. Как она пошла за ним в океан, как она доверилась ему. То, как она смотрит на него прямо сейчас. Он нравится ей. Это ударяет его в грудь как мягкий толчок, более шокирующий, чем что-либо. Он нравится ей – со своими золотыми ресницами и отполированными и невозможными правилами Капитолия. Он моргает, пока эта мысль проносится в его голове. Не потому что она невероятна, нет. Просто потому что… он не думал о ней в этом смысле до этого момента. Мысли прервало ощущение ее губ, нежно коснувшихся его щеки. Его дыхание замерло в груди. Она всё ещё близко, когда он поворачивает голову, и она смотрит на него, понимая, что он догадался. – Я ни о чём не прошу, – тихо говорит она, – просто хочу, чтобы ты знал. Он сглатывает, стараясь прояснить мысли: – Нравится мальчишка из Дистрикта? Тебе? – Кто бы мог подумать, да? – говорит она с лёгким, почти смущённым смешком, – странно говорить это вслух. Я держала эту мысль в себе какое-то время, как груз, заземляющий меня. Хеймитч моргает смущённо, но она лишь смеётся снова. – Ты представляешь, как это опасно, – говорит она, сосредоточив взгляд на горизонте, – правила Капитолия формируют всё: кем мы можем быть, что мы можем чувствовать. Не остаётся возможности для кого-то вроде меня желать чего-то… или кого-то вроде тебя. Её слова повисают в воздухе между ними как холодный ночной воздух. Дело не в правилах или политике. Это более личное. Она поворачивает к нему с легкой улыбкой на губах: – Испытывать чувства к тебе… это моя маленькая месть против них. То, что помогает мне убедиться, что они не забрали всё у меня. Это чувство – единственная часть меня настоящей, что-то, что они не могут тронуть или отнять. Что-то внутри Хеймитча сжимается от чувства защищённости, которое он не испытывал годы. Она привязывает себя к нему, к этой маленькой искре чего-то лучшего. Он знает, что власть Капитолия была не только в его стенах, она проникла в их разумы, говоря, кем быть, кого бояться, кого любить. – Так что, это страшно, – продолжает Эффи тихо, – и может быть опасно. Но всё ещё стоит того, чтобы продолжать, не так ли? Я буду в порядке, если ничего не произойдёт дальше, потому что это… это больше для меня. Это единственная вещь, которая помогает мне чувствовать себя человеком до конца своих дней. Хеймитч хочет что-то сказать, что могло бы всё это исправить, всё, что не так с их грёбаным миром, но не может. Вместо этого он кивает, наклоняясь, чтобы поцеловать её в макушку. Он всегда думал, что боролся в этой битве в одиночку, но теперь, впервые, он понимает, что может это не так. И это стоило всего.