Лучшее напоминание

Пенакония. Ночь перед Войной Святого Грааля.  — Зачем было соглашаться на участие, если тебе претит? — задаёт логичный вопрос Веритас после того, как Авантюрин всё же объясняет, по какой причине сорвался на Пенаконию в свой законный выходной и что за Святой Грааль помешал им провести вечер вместе, как это и планировалось изначально. — Не говори мне ничего о корпоративных обязательствах.  — Hу, знаешь, я надеюсь, что это будет хотя бы весело, — отмахивается Авантюрин, позвякивая браслетами. Он удобно устроился на животе поперёк коленей Веритаса и беззаботно болтал голыми пятками в воздухе, изображая всем видом позитивный настрой и безмятежность, словно внезапный срыв планов его совсем не расстроил.  — И всё же, это идёт вразрез с твоими принципами, — Веритас кидает выразительный взгляд на алую метку участника Войны на тыльной стороне ладони Авантюрина. — У меня нет таких принципов, которые нельзя подвинуть. Это и правда, и ложь одновременно. В угоду делу Авантюрин мог умело жонглировать собственным мнением, метаться на любую сторону, какой бы та ни была, лишь бы по результатам обойти конкурентов и забрать себе главный приз. В этом его ценность, как корпоративного работника: Авантюрин задвинет свои мысли в дальний ящик и сделает, что должен. Но это совсем не значит, что у него не было мнения или собственного пути.  К своему стыду, при знакомстве Веритас, привыкший смотреть вглубь вещей, обманулся яркой обёрткой. Его, учёного со стажем и, на тот момент, пятью докторскими степенями, заглушил звон побрякушек, золотых браслетов и смеха без капли истинного веселья. Понадобилось полгода, чтобы понять — Авантюрин не то, чем хочет казаться. Осознание пришло внезапно, во время изобличающего монолога, заставив заткнуть рот посреди готового вырваться резкого, мерзкого слова, граничащего с оскорблением. Тогда Авантюрин впервые улыбнулся ему по-настоящему, и Рацио понял — он хочет знать этого человека. — Оставь лукавство, — вместо проповеди просит Веритас, и Авантюрин пожимает плечами, не соглашаясь и не отрицая. — Ты просто думаешь обо мне слишком хорошо, — только говорит он, подтягивая к себе подушку и складывая на неё руки. — Ho я рад, если это позволяет тебе быть здесь. Вообще-то, Веритасу нечего делать на Пенаконии, у него завтра лекции и приём лабораторных работ у нерадивых студентов, а отговорка о том, что у Рацио накопилась пара тем, которые стоило обсудить со Скрюллумом — лишь отговорка, и Авантюрин это, несомненно, знает.  Вообще-то, Веритасу не стоило врать о цели своего пребывания на Пенаконии, хотя бы не перед Авантюрином, когда они наедине. Но так проще. Не для Рацио: ему ничего не стоило признать, что он успел соскучиться за то время, пока Авантюрин скакал по мрачным уголкам вселенной, неся знамя КММ, и теперь хотел хоть вечер только для «них». Так проще для Авантюрина, которому тяжело признавать, что между ними всё слишком серьёзно. Который боится терять, из-за чего ему сложно иметь что-то для себя. Он предпочитает окружать себя вещами, которые не жалко, даже если они стоят бюджета целой планеты, предпочитает потреблять, а не создавать, чтобы не привязываться. С людьми сложнее. Особенно сложно с тем, кого пускаешь не только в постель, но и в душу, который интересуется искренне, а не ради смолтока, как прошёл день и ел ли ты сегодня что-то полезнее сладкого перекуса. Веритасу этот страх незнаком, но он не смеет отказывать Авантюрину в маленькой лжи в угоду стабильности. Главное, что они всё же здесь — в номере отеля Грёз, где Рацио запускает пальцы в светлые волосы, разбивая идеальную укладку, и слушает те волнения Авантюрина, которыми тот готов поделиться. Одно из таких волнений — алая метка участника цирка с Граалем покрыта мелкими, едва заметными царапинками, которые наверняка будут жечь, стоит только намочить руку. Авантюрин не может перестать на неё оглядываться, трогать и скрести ногтями, пытаясь стереть, даже если вместе с кожей. Веритас перехватывает запястье, мешая причинить ладони больше увечий, когда рука снова тянется расчесать метку.  Авантюрин замирает, его тело напрягается, но он только вопросительно поднимает взгляд. Веритас тут же ослабляет хватку, осознав ошибку. Авантюрин не любит, когда его держут за запястья.  Нет. Не так.  Стоит сжать его запястья, лодыжки или пальцы в волосах чуть сильнее, и Авантюрин под прикосновениями замирает, бледнеет и, кажется, даже перестаёт дышать. И никогда, ни словом, ни действием не выражает своих чувств. — Извини, — выдыхает Веритас, сползая пальцами с запястья к ладони, накрывает её своей, принимаясь осторожно растирать враз похолодевшие подушечки. Авантюрин молчит какое-то время, смотрит на контраст их ладоней и переплетает пальцы, поднимая взгляд. — Ты не должен об этом думать, — качает головой Авантюрин. Его чёлка растрепалась и лезет в глаза при каждом движении. Веритас смахивает её, задерживая пальцы на коже, и Авантюрин сам укладывает щёку в его ладонь. — Тебе неприятно, когда я так делаю.  Веритас знает, он успел выучить каждую реакцию, каждый запрет, даже если Авантюрин его не озвучил. Это и не нужно, — Веритас научился сам, без подсказок, понимать, где отдаётся болью даже страсть и нежность. И всё же, Веритас оставался человеком: в минуты расслабленности мог забыть, как много у его партнёра границ. — Нет, — уверенность скользит в голосе Авантюрина, а глаза начинают сиять ярче в полутьме, словно он собирается сделать очередную безумную ставку. Что бы там ни было, Веритас знает, она сыграет. — Я так не хочу. — А как ты хочешь? — только спрашивает Рацио, уже готовый уступить. Это не свойственно ему ни в науке, ни в работе, зато вполне характерно в отношениях. Только сам Авантюрин знает, как для него лучше, и только его и стоит слушать. — Я хочу, чтобы хоть раз ты не спросил меня, как хочу я, а сделал так, как хочешь ты. — Это потребление, — возражает Веритас. Ему претит мысль причинять Авантюрину дискомфорт в угоду собственному желанию. Рацио помнит каждый их разговор о прошлом: Авантюрин никогда не вдавался в детали, но всё и так очевидно. Опыт насилия оставляет следы, рваные раны, которые никогда не заживают. Сколько ни бинтуй и ни зашивай края — кровить будет всё равно. — А что, если это доверие? Авантюрин отнимает ладонь Веритаса от лица, чтобы положить её поперёк своего запястья, накрыть сверху пальцами и сжать. Доверие? Веритас не думал об этом с такой стороны. Он всегда обходил острые углы Авантюрина, исходя именно из презумпции доверия, которая всегда звучала для Рацио прямолинейно просто: не делай того, что причиняет партнёру боль. Авантюрин же предлагает что-то совсем иное, максимально близкое к насилию, но так и не становящееся им. — Пойми, я не хочу постоянно оглядываться назад, — Авантюрин убирает свою ладонь, позволяя руке Веритаса задержаться на запястье. Кожа наощупь холодная, чуть липкая, но Авантюрин не делает с этим ничего. Позволяет мгновениям утекать вместе с мельтешащим под подушечками пальцев пульсом. Веритас оглушён этим биением или своим, которое шумит в ушах, заходясь не слабже чужого, словно линия пульса у них одна на двоих — тревожная, натянутая, но живая. — Я хочу смотреть вперёд. — Прости, — Веритас прикрывает глаза, сильнее вжимает пальцы в вену, ощущая, как пульс постепенно успокаивается, становится ровным и чётким. Авантюрин всегда играет на грани самоубийства: ставит всё, даже собственную жизнь, с такой лёгкостью, словно та — разменная монета. Веритас привык, принял эту грань Авантюрина, как любую другую. Как его любовь к крепкому кофе по утрам или желание таскать цветы на кафедру Рацио в Академии. Веритасу же оставалось молча наблюдать и подавать руку помощи, когда разрушение внутри Авантюрина достигает апогея.  И вместе с тем желание не умирать по-настоящему в Авантюрине настолько сильно и ярко, что может затмить собой целую галактику. Именно оно однажды сорвало рабские оковы, оно нашло путь к свету среди пустоты небытия после удара эманатора и оно же толкнуло Авантюрина в руки Рацио, чтобы ощутить настоящее человеческое тепло. Желание жить, такое отчаянное и искреннее, читается в каждом движении: в интересе к любой, даже самой глупой и мизерной возможности победы, в неиссякаемом желании познания упущенного в детстве знания, в трудолюбии, граничащем с трудоголизмом, в жаркой томной страсти, тлеющей часами, пока тело совсем не обессилит. Авантюрин умеет брать, имеет наглость требовать от жизни всё и даже больше. — Знаешь, раньше я не понимал, как может быть так, что твоя удача не подчиняется ни теории вероятности, ни логике закономерности, — внезапно признаётся Веритас. Открывает своё знание об объекте изучения самому объекту. Абсолютно непрофессионально, но искренне. Ровно так, как и должно быть между двумя людьми, которые хотят быть друг для друга чем-то значимым.  — Теперь понимаешь? — Авантюрин улыбается так, как позволяет себе только с Веритасом: едва щурит глаза, поднимая лишь один уголок губ. Эта улыбка совсем не подходит выверенному до идеала образу, но Рацио рад, что смог её узнать. Она принадлежала не Каменному сердцу, Авантюрину, а просто Рину. Его Рину.  — Теперь — да. Теперь Веритас знает — нет никакой врождённой удачи. Нет ни благословений, ни богинь далёкой разорённой планеты пустынь и настоящее имя — лишь имя, такое же, как у всех, а вместо удачи у Авантюрина внутри горит любовь к жизни, дарующая ему талант, ценность которого выше всех благ вселенной. Талант принимать мир, каким бы тот ни был. Одинаково: любовь и боль, потери и приобретения. Боль тоже часть существования, его острая грань, и Авантюрин позволяет себя ранить, чтобы ощутить биение жизни в груди и на этом откровении двинуться дальше, где выше и больше.  Авантюрин — самый невезучий из всех людей, но, желая продержаться чуть дольше отмеренного маленькому пленнику срока, он научился оборачивать любой поворот судьбы в свою пользу. Превращать трагедию в комедию.  Поэтому Авантюрин не отталкивает, когда Веритас запускает пальцы в его волосы и крепко сжимает у корней, чтобы притянуть к себе, а сам подаётся к губам и рукам. Знает, что всколыхнёт старую боль, но готовится встретить её лицом к лицу, чтобы переступить и на её песчаной почве прорастить оазис новых чувств. Целует так, словно между ними это не обыденность, а последний, финальный раз. Словно после соприкосновения губ мир истлеет, рассыпется на атомы. Это пленяет, развязывает руки, даже если тело под ладонями Веритаса дрожит, а дыхание Авантюрина сбивается, становится рваным и резким. Рацио не знает, каково это — находясь в объятиях любимого человека, вздрагивать от ледяных касаний из прошлого. Эта борьба принадлежит лишь Авантюрину, и он борется: напирает на грудь Веритаса, сжимает ослабевшими пальцами его плечи и смотрит из-под светлых ресниц невозможными глазами с такой искренностью, что у Рацио печёт под рёбрами от осознания — ему позволят этой ночью всё, какое безумие ни пришло бы в голову. Позволят из всепоглощающего доверия, из абсолютного знания, что Веритас тот, кому можно отдать тело и душу со всеми потрохами и быть уверенным, что тот не разобьёт хрупкий дар, а сохранит великую ценность. Вся ответственность, которую только брал на себя Веритас, на фоне этой кажется ничтожной, даже если раньше он взваливал на себя чужие жизни. Лёгкий толчок в плечо, и Авантюрин оказывается на цветастых подушках. В отеле Грёз можно вообразить что угодно, и за определённую плату оно тут же воплотится, но Веритас от чего-то знает: ни одна сила во вселенной не смогла бы создать что-то столь неидеальное и прекрасное одновременно, как Авантюрин, утопающий в мягкой ткани постельного белья с тяжело вздымающейся грудью и тянущий к Веритасу руки в желании быть ближе.  Рацио хотелось бы сказать хоть слово о том, как Авантюрин красив, как сильна благодарность за то, что они вместе, за то, что Веритасу позволено касаться его тела так, но слов нет. Нет ничего, кроме распирающего грудь желания и любви, которую не обличить в слова, только в мягкое касание к груди. С протяжным стоном Веритас прижимается губами между ключиц в вороте рубашки. Кожа Авантюрина слаще мёда родной планеты, слаще исполняющейся мечты. От неё не оторваться даже под угрозой неминуемой гибели, а Авантюрин, словно не понимая этого, давит на затылок, прижимая лицо Веритаса сильнее, толкает на грех, которого Рацио себе не позволял. Под губами на тонкой шее расцветают следы от его зависимости перед этим телом. Впервые, потому что Авантюрин не терпит меток принадлежности, но сам же толкает Веритаса за грань, позволяя оставить новое клеймо и принимая его так, словно всегда ждал и жаждал. Рацио чувствует себя глупцом в своей осторожности и стремлении не навредить, но не считает это ошибкой. Даже если Авантюрин всегда был готов принять Веритаса со всей его жадностью, это не делает усилия по становлению их доверия менее важными, и теперь, получив его, Рацио чувствует себя награждённым чем-то настолько значимым, что никакое благословение Hyc ему вовсе не нужно. Нужно другое — трепетный излом бровей, когда он освобождает Авантюрина из плена рубашки и крепко проводит ладонями по линиям рёбер, тихий вздох, оседающий теплом и влагой на губах Веритаса, нежный прогиб спины в попытках вжаться крепче. Веритас оглаживает выпирающие тазовые косточки большими пальцами, и Авантюрин под ним дрожит, хватает губами воздух, когда руки сжимают сильнее, удерживают. От привычной осторожности в касаниях Авантюрин обычно мурчит, щурится и заигрывающе улыбается. От крепкой хватки его кожа покрывается мурашками, и Веритас стирает их губами, целуя вдоль линии брюк. Впалый живот дёргается, Авантюрин на секунду перестаёт дышать, но плавится под нежностью, чуть шире разводя колени. Это новый опыт в их постели. Оказывается, можно так — сжать, где хочется до следов пальцев на коже, чередовать грубость и ласку и всё ещё быть желанным. Можно не оглядываться, не думать, как сделать всё правильно, а просто быть, не извиняясь за страсть, что льётся изнутри жарким потоком, смывая всё на своём пути.  Кожа Авантюрина сияет природным золотом, контрастирует с бледностью касающихся рук. Веритас покрывает её поцелуями чуть ниже пупка, пока стаскивает с Авантюрина штаны. Не играет с медленным обнажением, а скорее вытряхивает стройные ноги и идеальную задницу из мешающей ткани. Колени у Авантюрина по-детски острые, сколько его ни корми здоровыми блюдами, а болезненная худоба никуда не уходит, остаётся отпечатком прошлого, но даже её Веритас любит. Авантюрин не тот, кто нуждается в защите и силе: он хитёр, умён и владеет опорным камнем, но Рацио ничего не может с собой поделать, когда одной ладони хватает, чтобы обхватить хрупкую на вид голень. Он проявляет силу, сжимает пальцы на лодыжках, разводя их в стороны, и в этом нет ничего от принуждения. Это обещание — если понадобится, вся эта сила встанет на защиту и будет держать так крепко, как только сможет.  Авантюрина от этого откровенно ведёт, он сжимает пальцами простынь, а его член крепко стоит, мажет по животу, оставляя крупные капли смазки на коже. Веритас находит это красивым: его напряжённое желание, истощающую просьбу в каждой зажатой мышце, лёгкую дрожь в пальцах. Авантюрин весь, от трогательно розовых пяток до кончиков светлых волос искрится нетерпением, но вместе с тем остаётся покорным, принимающим и лёгким.  Веритас им очарован в самом низменном, греховном смысле, и сегодня он позволяет себе жадность. Позволяет впитать всё прелестное и трогательное в Авантюрине внутрь себя, присвоить, как награду за труды. Одним слитным движением Веритас переворачивает несопротивляющееся тело на живот. Авантюрин лишь коротко охает, цепляется пальцами за наволочку и подгибает одно колено, открывая себя для взгляда. Красив. Авантюрин так красив, что ему должно посвящать поэмы. — Я вырежу твоё тело из камня, — обещает Рацио, припадая ртом к ямочке над ягодицами. Широко лижет вдоль позвоночника, смакуя соль и сладость на кончике языка. Авантюрин смазанно мычит в подушку и слабо стонет, прогибаясь в пояснице. И пускай тот не считает себя красивым с алыми росчерками шрамов на спине, грубым словом, вырезанным над ягодицами, Веритас останавливается губами на каждом, жарко вылизывает и поверх клеймит собственными метками от губ и зубов, заставляя Авантюрина метаться по постели. Задушенный вскрик срывается с его губ, когда Веритас, сжимая пальцами мягкое бедро, оставляет алый укус между ног, так близко к нежной коже промежности, что тот не сойдёт ещё пару недель. В отеле Грёз стоит только пожелать, и на постели легко материализуется смазка. Веритас пачкает в ней пальцы и проталкивает их внутрь горячей глубины тела Авантюрина. — Готовился? — удивлённо спрашивает Рацио, не ощущая сопротивления мышц. Пальцы проникают легко и плавно. Когда Авантюрин только успел между бесконечными деловыми встречами?  — Я... Немного. Не хотелось тратить время, — слабая усмешка проскальзывает между сбитым дыханием. — Совсем не подозреваешь меня ни в чём? Авантюрин дразнится, но Веритас не ревнивец, даже несмотря на слухи, что витают вокруг его партнёра. — Я слишком хорошо тебя знаю для подобного, — улыбается Рацио, оставляет поцелуй на ягодице, оглаживая подушечками пальцев горячие стенки, и Авантюрин протяжно стонет то ли от движения внутри, то ли от слов Веритаса. Авантюрина клеймили шлюхой из-за его нарочито развязного поведения и обольстительной манеры говорить, но кому, как не Веритасу, знать, что секс без эмоций для Авантюрина скорее пытка, чем удовольствие. То, чем тот наслаждается, не лежит в сфере физического. Его ведёт лишь от связи, от близости и яркости эмоций, своих и чужих. Без них у Авантюрина даже не встанет, и это понимание не оставляет Веритасу пространство для ревности. Глубоко толкнувшись пальцами, чтобы понаблюдать за трепетной дрожью, скользнувшей вдоль позвоночника, Веритас покидает тело. Авантюрин подглядывает за ним одним глазом через плечо, комкает в ладони наволочку. Рацио ласково улыбается ему, оглаживает костяшками вдоль мягкой щеки, и Авантюрин вторит, растягивает уголок приоткрытых губ и расслабляет плечи. Весь обмякает на постели, мышцы становятся податливыми и легко проминаются под пальцами, когда Веритас тянет за бёдра вверх, понукая встать на колени. Это одна из тех поз, которую Авантюрин избегал, а Рацио не предлагал, предвосхищая реакцию. Но сегодня можно, даже если позвоночник Авантюрина каменеет, застывает идеальной прямой линией, нехарактерной для природной гибкости этого тела. Веритас не торопит, гладит вдоль бёдер, позволяя ощутить ласку и заботу кожей, только смотрит, как острые выступы лопаток сводит вместе, подобно двум сторонам моста над судоходной рекой. Всё непросто, и Веритас знает, что ему придётся повторить это не раз и не два прежде, чем Авантюрина на самом деле отпустит, но начало положено. Ладонь оглаживает напряжённую поясницу, чтобы слегка надавить. Авантюрин долгую секунду сопротивляется, а потом с шумом выдыхает, прогибаясь, подставляясь перед Веритасом. Краткий поцелуй остаётся благодарностью на ягодице. — Ты можешь... — едва слышный шёпот Авантюрина почти теряется в подушке. Рацио его не слышит, а скорее ощущает интуитивным чутьём. — Я знаю, — также тихо отзывается Веритас. Правда знает, что может взять это тело, не встретив сопротивления и обвинений после, но им некуда торопиться.  Их секс — не спринтерский забег в погоне за удовлетворением, а пламенеющая откровенность, и Рацио смакует её, медленно разбирая на оттенки, мнёт пальцами мышцы, пока те снова не становятся податливыми, пока Авантюрин не начинает елозить коленками по постели и поджимать пальцы на ногах в нетерпении, и только тогда позволяет себе, добавив смазки, медленно скользнуть в горячую глубину тела. Авантюрин прогибается сильнее, с его губ слетает хриплый стон, когда их бёдра соприкасаются. Веритас опирается возле лица Авантюрина, а вторую ладонь кладёт между лопаток, вжимаясь сильнее, придавливая к постели собственным весом. От шеи пахнет приторной сладостью духов, к которой Рацио привык даже больше, чем к естественному запаху тела. Веритас ведёт языком по коже от плеча, оставляет поцелуй за ухом, где у Авантюрина слишком чувствительно, чтобы жаркий выдох не сорвался с губ. Сколько бы рук ни касались Авантюрина, эти реакции принадлежат одному лишь Веритасу, ведь только ему было позволено изучать это тело по-настоящему. С надеждой, что однажды призраки прошлого покинут постель, оставив их наедине. Веритас чувствует, что близок к этому, когда плавно движется бёдрами навстречу Авантюрину, когда вжимается в его ягодицы до боли в основании члена, словно хочет забраться так глубоко, как никто не был. От каждого толчка плечи Авантюрина вздрагивают, и он стонет с оттяжкой, подаётся назад сам, хватается пальцами за запястье Рацио. Веритас ловит его ладонь, переплетает их пальцы, и Авантюрин впивается в его руку, словно она — его последняя опора в жизни. Плавный темп постепенно изживает себя. Им обоим хочется большего, и Веритас позволяет внутреннему контролю пасть. С силой давит между лопаток, превращая медленную страсть в жадное присвоение резким движением бёдер, ощущая, как всё внутри Авантюрина содрогается на каждом мощном толчке, а жар между телами становится критическим, вырываясь стонами из груди. Их звуки смешиваются со звуками секса. Веритас думал, что не терпит громкости, но когда Авантюрин почти кричит — это ласкает слух, заставляет стать ещё более напористым и жадным, выжимать всё, что только могут ему дать.  Обнажённая шея манит, Веритас трётся о загривок щекой, и когда чувствует, что мышцы внизу живота начинают подрагивать, когда Авантюрин начинает сжиматься на нём сильнее, а по его бёдрам проходится крупная дрожь, впивается зубами в кожу, сжимает до ярко-алых следов, не позволяя отстраниться.  — Вер…ас! — голос Авантюрина обрывается, срывается на резкий, высокий вскрик. Его нутро отчаянно сжимается, стискивает так, что становится больно, выжимает из глубины Веритаса смывающий силой оргазм, не оставляющий после себя ничего, кроме ощущения всепоглощающего удовольствия. Авантюрин под ним бьётся в конвульсиях, прогибается до хруста в позвоночнике, и Рацио собственным телом чувствует, как тот кончает, пачкая простыни под ними совсем без стимуляции члена.  — Я люблю тебя, — глухо выдыхает Веритас, разжимая зубы. Нежно целует след от укуса, накрывает ртом, согревая маленький след его чувственности. Оргазм делает Рацио сентиментальным.  Авантюрин не отвечает, его бесконтрольно потряхивает. Веритас просовывает руку под его грудь, поднимает над постелью, и, опираясь ягодицами на пятки, садится, прижимая спиной к груди. Авантюрин обессиленно откидывает голову на его плечо и прячет раскрасневшееся лицо в изгибе шеи. Горячее дыхание колышет волосы, пока Веритас гладит его по животу. Внутри становится влажно, Авантюрин отходит медленно, его стенки то сжимаются, то расслабляются, продлевая чувство абсолютной эйфории.  — Я уж думал, ты никогда не посмеешь в меня кончить, — с усмешкой выдыхает Авантюрин, когда дыхание немного успокаивается. Его голос немного пьяный, сбивчивый, но счастливый. У Веритаса жмёт в груди. С какой-то обречённой любовью он зарывается лицом в мягкие волосы и сжимает Авантюрина в объятиях. Нельзя говорить такое тоном, полным удовлетворённости, особенно, когда Рацио разнежен и сломлен оргазмом. Просто нельзя, иначе чувства к Авантюрину грозят ему остановкой сердца.  — Ты мог бы сказать, что хочешь, — бурчит он, переполненный эмоциями до увлажнившихся ресниц. Авантюрин заводит руку назад, его ладонь успокаивающе ложится на волосы, накручивает завитки влажных волос на пальцы.  — Я хотел, чтобы ты сам к этому пришёл.  Наверное, в чём-то Авантюрин прав. Не будучи уверенным, что можно и Авантюрин предлагает не из желания угодить, Веритас бы непременно чувствовал себя плохо. Его сомнения не принесли бы никому из них удовольствия, только бесконечные вопросы и слишком неуместное заглаживание вины. Сейчас же… было тепло и спокойно, хотелось лишь кутать Авантюрина в объятиях и ни за что не выпускать.  *** — Ты уедешь утром? — спрашивает Авантюрин, когда они разлепляются и укладываются в постель. Веритас устраивает голову на остром плече, которое кажется ему мягче любой подушки, и обнимает поперёк живота, наблюдая за тем, как медленно опускается и поднимается грудная клетка Авантюрина.  — У меня пары, и, к сожалению, я не студент, чтобы прогуливать, — говорить лень, истома бродит по телу и клонит в сон. Ладонь Авантюрина медленно вырисовывает на плече круги, он чуть сдвигается, чтобы оставить поцелуй на макушке, как всегда делает в те ночи, когда Рацио укладывается на него, а не наоборот, но вместо прикосновения губ сверху раздаётся сдавленное шипение. Веритас тут же вскидывает голову, ловя Авантюрина на том, что тот прижимает ладонь к шее, поверх оставленного укуса.  — Я перестарался, давай намажем заживляющим кремом, — предлагает Веритас, порываясь подняться, но его голову крепко прижимают ладонью обратно к плечу.  — Забей, — только говорит Авантюрин, чуть поёрзав на подушке и прикрыв глаза. — Ты уедешь, а я непонятно насколько тут застрял, так что не трогай моё напоминание о хорошей ночи.  Веритас думает, что боль — не лучшее напоминание, но смиряется. Авантюрин любит, как умеет, и это лучшая любовь из всех. Другой Рацио знать не желает. Закрывая глаза, он представляет, как ранним утром Авантюрин будет перед зеркалом рассматривать следы их ночи, как осторожно коснётся пальцами укуса и впервые от метки на теле не скривится, не усмехнётся с затаенной болью, а... улыбнётся.