Лист

Ветер безмятежно щекотал мои бока. Он тихо шуршал другими листьями, создавая ласковый перезвон. Лесной санитар подхватывал потускневшие единицы и уносил их прочь от прежней жизни, провожая в последний путь. А я был молод. Так молод и безнадежен, что, видя, как пожелтевшие собратья пролетают мимо, я тоже хотел летать. Тогда я мечтал. Мечтал от досады и зависти, грезил о полете, о той легкости, что обретают другие, отделившись от дерева. И я пытался вознестись туда же, куда и те, "другие", которые уже отжили свое. Тянулся к небу, щебетал прожилками, качался в такт порывам ветра.Я видел, как мертвые листья порхают, и думал, что это снисхождение. Считал, что так ветер дает им заслуженную безмятежность после их невеселой жизни. И пока все смиренно внимали тому, что ждет их после смерти, я рвался в воздух. К ужасу, которого сторонятся остальные. Я яростно вертелся, рвался изо всех своих сил, не замечая, как своими потугами стремительно разрушаю себя. И тогда это произошло. Я не чувствовал, как мое изможденное тельце начинает медленно ласкать ветер. Не ощутил, как он осторожно отрывает мой стебель от матушки-ветки. Я не видел, как он подхватил меня, как подорвался, как унес в своих прохладных ладонях далеко-далеко за горизонт. Маленький непутевый листочек не понял, что его "мечта" наконец воплотилась в реальность, настигла его, догнала и вцепилась в спину. Он мог только слышать. Вбирать по пути страшное завывание, безмолвные мольбы душ, отголоски своей отчаянной агонии. А потом все резко кончилось. Больше не было криков, прорывающих глотки, не было животного ужаса, безысходности, сполна накрывавшей в том страшном сне. Был только тихий, ноющий плач и слабый хруст засохшей плоти, ломающейся под чужим тяжелым ботинком.