Сладкая боль.

      Сейрейтей бушевал в привычном ритме: тренировки, очередные разборки и ругательства, настойчивый шелест бумажных отчётов, требующие внимания. Но для Рангику всё это доносилось словно сквозь толстое стекло — приглушённо и так бессмысленно.       День был выкрашен в один цвет — унылый, выцветший серый, что с каждым часом становился гуще. Рангику лишь считала оставшиеся часы до конца этого злополучного дня, чтобы снять маску улыбки. Безусловно, не хотелось оставаться одной, но Мацумото не хотела показаться слабой перед другими. Она всегда старалась казаться весёлой, быть самой шумной в компании, чуть-ли сама не принуждала других выпить сакэ, весело провести время. Но наедине с собой — Мацумото не являлась таковой. В особенности после смерти Гина. Эта боль…гнездилась где-то под рёбрами — холодный, неподвижный камень, который не давал вздохнуть полной грудью. Рангику так хотелось вернуться в то время, когда поистине была счастлива с Ичимару. И ведь мало кто догадывается о той боли, что она несёт в сердце.       Наконец, очередной день, выдохшись, свалился за горизонт. Мацумото сидела на мягком футоне, медленно проводя расчёской по своим золотистым, чуть спутанным локонам. Желания спать совершенно не было, но это было нужно. Рука двигалась механически, словно чужая. Волосы, легкие и послушные, рассыпались по плечам шелковистым водопадом. «Тебе так идёт…» — нашептал в памяти родной, до боли, голос. И каждый раз от этого призрачного звука внутри всё сжималось в ком.       Тишина в комнате была не только отсутствием звука, а отдельной, давящей субстанцией. Она лежала на груди холодной плитой, не давая вздохнуть полной грудью. Где-то под рёбрами ныло и крутилось смутное, тревожное волнение. На полу стояла чашка уже давно остывшего чая — Рангику заварила его по привычке, но так и не притронулась к нему. Взгляд — рассеянный, потухши — скользил по предметам в комнате, но какой от этого был прок? Снова и снова Мацумото думала: «А был ли шанс спасти тебя?..»

***

      Рангику знала Гина с самого начала. Он напоминал лису, затаившуюся на опушке: грациозную, наблюдательную и абсолютно непредсказуемую. Фирменная вечная улыбка была не выражением радости, а идеальным камуфляжем, скрывавшим бесконечную череду расчётов. Парень был стратегом, играющим в игру, правил которых не понимал никто, включая её саму. Но Мацумото помнила и другое. Помнила, как эта лисья ухмылка временами таяла, подобно инею под лучиками солнца. Совсем короткими, украденными у судьбы моментами, взгляд становился без какого-либо намёка на хитрость. В эти моменты девушка ловила в светло-голубых глазах что-то настоящее: вспышку той самой, первой нежности из их тяжёлого детства, безмолвную преданность, сжатую в кулак так крепко, что костяшки белели. В эти мгновения он переставал быть загадкой и становился просто Гином Ичимару. Её Гином. Её болью, которая согревала, и теплом, которое так обжигало.       А потом он начал отдаляться. Не сразу, а как ускользающая тень с наступлением утра — постепенно, необратимо, не оставляя возможности ухватиться за него. Гин уходил, чтобы защитить от опасности. Он сделал это молча, ничего не объяснив, и для Рангику это молчание было громче любого разрыва. Оставив за собой лишь шлейф разбитого вдребезги сердца и вопросы, повисшие в пустоте.       Губы девушки бессильно дрогнули. Внутри не осталось ничего — только выжженная равнина да холодный пепел воспоминаний. Плакать было уже поздно. Слёзы давно высохли, не успев пролиться, оставив после себя усталость и пустоту. Гин был её светом, что тянул вперёд, но привёл в тупик собственного исчезновения. И теперь в этой тишине не было даже эха.       Рангику продолжала расчесывать волосы. Снова. И снова. Однообразные движения, затягивающие в ритуальный транс. В шуршании гребня по прядям навеивались воспоминания: шелест хаори, когда Гин в детстве заслонял её от холодного ветра Руконгая. Рангику пыталась не распутать локоны, а разгладить саму боль, отвлечься. Каждый взмах гребня — попытка срезать один слой тоски, добраться до сердца, которое уже забыло, каково это… не болеть. Девушка водила расчёской с упрямой, почти безумной надеждой, что можно вычесать эту зияющую пустоту. Что когда-нибудь механическое движение отслоит память от нервов, и имя «Гин» перестанет отдаваться эхом в каждом вдохе, в стуке собственного сердца. И превратится в спокойное воспоминание на дальней полке, а не в незаживающую, кровоточащую рану.       Но Гин — не воспоминание. Он являлся пустотой в груди. Активной, зияющей, с неровными, рваными краями, которые впивались в плоть самой души при каждом движении. Тоска не сидела где-то в груди — она растекалась по всему телу, как чернильная вода. Заполняя сосуды, просачиваясь в кости, оседая тяжёлым, омерзительным осадком на языке. Рангику чувствовала это физически — противным, липким послевкусием несбывшегося будущего, проглоченного прошлого и настоящего, которое стало бесконечным, выжженным «после».       Бледная ручка с тонкими запястьями наконец замерла, повиснув в воздухе вместе с неподъёмной усталостью. В этих пальцах, способных так легко сжимать хватку дзанпакто, не осталось ни капли сил на сегодня. Движения иссякли, выгорели дотла, как и всё внутри. Расчёска бесшумно выскользнула из безвольно разжатых пальцев и утонула в мягкой ткани футона. Не было больше сил даже на этот простейший ритуал скорби. Девушка тяжело вздохнула и медленно опустилась на бок. Глаза закрылись не для сна, а для того, чтобы окончательно отгородиться от мира. Сон не приходил — он наваливался. Тяжёлый, беспросветный, как погружение в холодную густую смолу. Это была не передышка, а капитуляция. Последнее, что Мацумото могла сделать — позволить пустоте поглотить себя целиком, надеясь, что к утру пустота в груди хоть немного затянется, став чуть менее острой, чуть более терпимой.

Гин, я так скучаю…

      Сон мягко подхватил Рангику и перенёс её на склон холма, что утопал в ярких цветах. Это место было словно вне времени. Солнце светило ярко и согревало. Трава здесь была такой низкой и мягкой, что напоминала изумрудный бархат, расшитый россыпью белых ромашек, синих колокольчиков и алых маков. Воздух был тёплым и сладким от их аромата, смешанного с густым запахом прогретой земли от солнца.       На вершине склона стоял неброский, но совершенный в своей простоте дом. Его крутая соломенная крыша, уже потемневшая от времени, походила на спину мирно спящего великана. Стены из кедра, полированные ветрами и солнцем до мягкого серебристо-медового оттенка, дышали покоем и укрытием. Вокруг тянулась узкая, отполированная ступнями деревянная веранда — энгава, а к ней вела тропинка из плоских речных камней, утопавшая в зелени. Рангику медленно поднялась по каменной тропинке, и её остановило зрелище, от которого сжалось сердце…       Истинным сердцем этого места было не строение, а дерево. Рядом с домом, склонив над крышей свои причудливо изогнутые ветви, стояла старая хурма. Дерево было густым в листве, но среди этой зелени уже виднелись спелые плоды. А на тонких верёвках, натянутых меж её сучья, ровными рядами висели тончайшие ломтики сушащейся хурмы. Просвечивающие на солнце, они казались вырезанными из чистого янтаря, наполняя воздух тонким, сладковато-вяжущим благоуханием — ароматом терпения, созревания и тихой, щедрой осени, застывшей в этом вечном летнем дне. И под этим деревом, на краю тени, сидел он. Гин Ичимару. В своей белоснежной мантии капитана, которая здесь, среди луговых цветов, казалась не парадной формой, а естественным продолжением этого пейзажа. Парень сидел, поджав под себя одну ногу. В руках он держал тонкий, почти съеденный ломтик хурмы, внимательно разглядывая его на просвет, словно изучая узор прожилок в янтаре. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву и гирлянды сушки, рисовали на его лице и одежде движущиеся блики, делая его фигуру до болезненной осязаемости реальной.       Ичимару не сразу заметил её — или же сделал вид… Он был так спокоен, привычная лисья-маска отсутствовала. На лице читалась глубокая, сосредоточенная ясность. Парень поднес ломтик к губам, откусил маленький кусочек и замер, словно прислушиваясь к вкусу — не просто сладкому, а к самой сути этого места: терпкому, медовому, полному неторопливого времени. Затем взгляд медленно, без резкости, скользнул в сторону Рангику. И встретился с её глазами. В его узких, обычно скрывающих всё глазах не было капли насмешки и расчёта. Было лишь что-то глубокое и такое родное. И что-то ещё — глубокая, невысказанная усталость, которая, казалось, наконец-то позволила себе отдохнуть здесь, под этим деревом. — Она почти готова. — произнёс Гин, голос был тем же, знакомым, но лишённым всякой ядовитой остроты. Он говорил о хурме, но слова висели в воздухе, наполненные иным, всеобъемлющим смыслом. Он протянул руку к верёвке, и аккуратно отсоединил один из самых ровных, прозрачных ломтиков. — Этот — лучший. Сахар выступил правильно.       Он наконец повернулся к ней полностью, предлагая ломтик на раскрытой ладони. Жест был простым, лишённым какой-либо наигранности. Рангику лишь кивнула, глотая сладость и горечь, смешанные в один большой ком. И тогда это случилось. Сначала просто жар за веками, потом предательское преломление света в глазах — и мир поплыл, расплылся в водянистых разводах. Слёзы потекли по щекам, беспрерывным потоком, смывая пыль усталости, маску равнодушия, всю ту ложную стойкость, что держала её на плаву. Они текли по щекам и капали на её сжатые в бессильные кулаки пальцы. Мацумото больше не могла. Не могла стоять напротив, как посторонняя. Не могла хранить эту дистанцию в шаге. — Гин…       Имя сорвалось с губ не звучным, а сломанным шёпотом. Ичимару лишь повернулся к ней, но в глазах мелькнуло что-то похожее на лёгкую панику, когда она сорвалась с места.       Рангику не пошла — она бросилась вперёд, споткнувшись о корень, поддавшись тому импульсу, который старательно сдерживала в себе. И она упала не перед Гином, а к нему вплотную. Обхватив парня за плечи, вжавшись лицом в складки его белого хаори. Нежные руки вцепились в ткань так, будто от этого зависела вся жизнь. Всё тело сотрясала беззвучная дрожь — не рыдания, а глухой, сокрушительный стон всей её души, наконец нашедший выход.       Ичимару замер. На мгновение тело словно окаменело от неожиданности, руки остались висеть в воздухе по бокам. Потом, очень медленно, с непривычной осторожностью, он опустил одну ладонь на голову Рангику, коснувшись мягких, пшеничных волос. Другую руку Гин так же нерешительно обвил вокруг её спины, не притягивая, а просто принимая вес, отчаяние и всю боль, которая была внутри. — Рангику… — голос прозвучал прямо у уха девушки, тихий, без привычной интонации. В нём не было ни упрёка, ни отстранённости. Только потрясение и та самая, редко проявляемая, беспомощность. — Просто молчи, — выдавила она, уткнувшись лицом в ткань, вдыхая самый родной запах. — пожалуйста…       И наступила тишина. Гин продолжал гладить девушку по мягким волосам, не утешая словами. Он просто был сейчас рядом, прислонившись к дереву, и обнимал — свою самую большую боль и самую большую слабость. Его прикосновения, объятия — извинения за причиннёную боль. Пальцы чуть сжали складки одежды Мацумото на спине. Здесь, в этом сне, под деревом хурмы, Гин наконец смог позволить себе эту единственную, непозволительную роскошь — быть её пристанищем. И Рангику, впервые за долгое время, позволила себе быть просто женщиной, которая плачет на плече у человека, которого безумно любила и любит. Человека, которого больше не было.       Тихо, едва ли не беззвучно, рыдания Рангику стали затихать, оставляя после себя дрожь и мокрую прохладу слёз на его одежде. Она не желала отрываться из объятий, как будто боялась, что любое движение разрушит эту хрупкую иллюзию. Но позже хрупкие руки, всё ещё вцепившиеся в белое хаори, ослабили хватку. Мацумото медленно отстранилась ровно настолько, чтобы поднять к нему лицо — заплаканное, с опухшими веками, бесконечно уставшее и бесконечно живое.       Они смотрели друг на друга в сантиметре дыхания. В глазах Ичимару, таких близких, Рангику видела только себя. И ту боль, что делилась на двоих. Больше не было необходимости в словах. Всё, что оставалось несказанным. Всё, что они теряли, повисло в этом пространстве между губами. И девушка закрыла его. Нежно, безнадёжно, с той самой горечью, что оставалась на её языке от хурмы. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй прощания. Поцелуй на могилу всего, что могло бы быть, но так и не случилось. Губы дрожали, прикасаясь к неподвижным, прохладным губам Гина. Она ждала отпора, отстранения — но этого не случилось. Гин лишь замер на мгновенье, а затем губы дрогнули в ответ, приняв эту тихую исповедь, показывая то, что извиняется за содеянное.       Это длилось мгновение и вечность одновременно — вкус соли от слёз Мацумото, сладость хурмы, терпкая горечь вечной разлуки. Когда она оторвалась, на губах Ичимару, казалось, ещё дрожало эхо этого прикосновения, а в прищуренных глазах стояла тихая, всепонимающая печаль, что сердце сжималось с новой силой. — Прости… — выдохнула Рангику, даже не зная, за что просит прощения. За слёзы? За поцелуй? За то, что не смогла спасти тогда? За то, что не может отпустить?..       Гин не ответил «прощаю». Он просто медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку и большим пальцем, с непривычной нежностью, стёр остаток слезы с нежной щеки. Это и был его ответ. — Прощай, моя дорогая Рангику…       Последний, печальный дар в этом мире-сне, который уже начинал таять по краям, унося с собой запах хурмы и теплоты этого мгновения. Как и это движение — прохладное касание пальцев стало последним, что она почувствовала. Затем мир начал расстворятся. Теплота плеча Ичимару под её щекой растворилась в пустоте. Рангику резко вздохнула, и глаза распахнулись, натыкаясь не на солнечные блики сквозь листву, а на знакомый потолок. Тепло, окутывавшее секунду назад, испарилось, сменившись липкой прохладой одинокого утра. Во рту еще стоял привкус хурмы, глаза были намокшие от слёз, а в груди зияла та же пустота, но теперь она казалась… значительно тише. Не зажившей, а примятой, уставшей от собственной остроты.       Рангику медленно села. Пальцы дрожаще впились в жесткую ткань футона там, где только что чувствовалась белая ткань его хаори. За окном показывался рассвет, окрашивая комнату в оранжево-розовый свет. Сон отступил, оставив после себя не утешение, а холодное, трезвое понимание: Гин всё так же мёртв. А Мацумото — всё так же жива. И этот день, как и все последующие, будет просто ещё одним днём без него. Только теперь с памятью о хурме и поцелуе, в надежде на очередной сон.