Упрямый ученик

***

Прошло несколько месяцев. Месяцы спокойной жизни у бабушки, учебы без страха опоздать, и… неожиданно легкого, почти дружеского общения с директором Войдом. Они пересекались не только в школе – спонтанные прогулки, разговоры у бабушкиного подъезда, редкие сообщения по вечерам. Пропасть «директор-ученик» затянулась чем-то новым, теплым и пока неопределенным. Лололошке исполнилось восемнадцать. Совершеннолетие. Квартира бабушки гудела от смеха и музыки. Джон, наконец выздоровевший и сияющий, притащил гитару. Были еще пара одноклассников и ребят из параллели. Воздух был пропитан запахом пиццы, чипсов и легкой, беззаботной радости. На столе, среди газировки, красовалась бутылка хорошего красного вина – подарок от Войда, переданный через бабушку с лаконичной запиской: «На совершеннолетие. Употребляй разумно. В.В.» – Ну что, именинник! – Джон подбоченился, держа в руке бокал с темно-рубиновой жидкостью. – Восемнадцать, бляха! Теперь законно! Рюмочку? Чисто символически? За твое здоровье и наше светлое будущее без Берга! Лололошка колебался. Планов пить не было. Алкоголь ассоциировался с пьяным угаром матери, с криками и сигаретным перегаром. Но… Джон смотрел так воодушевленно. Гости улыбались. Вино пахло терпко, но притягательно. Разве я не имею права? Разве это не нормально? – Ладно, – сдался он, чувствуя легкое головокружение от самой мысли. – Чисто символически. Одну. Первый глоток обжег горло, оставив послевкусие кислинки и чего-то древесного. Непривычно. Но когда Джон налил второй бокал «чтобы запить», отказаться было сложнее. Потом – третий. Кто-то предложил тост за бабушку. Четвертый… Музыка стала громче, смех – звонче, а стены комнаты – чуть более подвижными. Легкое головокружение сменилось приятной теплой волной, разливавшейся по телу, притупляя острые углы воспоминаний. Он чувствовал себя свободным. Легким. Своим в этой шумной компании. Но шум стал давить. Музыка била в виски. Смех резал уши. Воздух в комнате показался спертым, густым от запахов еды и духов. Ему резко захотелось тишины, прохлады. Он, пошатываясь, пробрался к балконной двери и выскользнул наружу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и резкий, как хлопок мокрого полотенца. Он прислонился к перилам, глубоко вдыхая, пытаясь унять легкую тошноту и прояснить мутнеющее сознание. Звезд почти не было видно из-за городской засветки. – Празднуем? – спокойный голос прозвучал слева. Лололошка вздрогнул, обернулся. Войд. Он стоял в тени, прислонившись к стене, курил. Его профиль вырисовывался в темноте четким силуэтом. В свете из окна блеснули фиолетовые глаза. – Э-э… Да, – выдавил Лололошка, внезапно осознавая свою легкую (или не очень?) шаткость. – Шумно там. Жарко. Выдохнул. Войд кивнул, затянулся. Дым клубился в холодном воздухе. – Понимаю. Совершеннолетие – событие. Джон, кажется, взял на себя роль сомелье? – В его голосе не было осуждения, лишь легкая, едва уловимая усмешка. Лололошка смущенно хмыкнул. – Ну… пытался. Я… не рассчитал. – Холод пробирал сильнее. Он непроизвольно поежился, руки сами потянулись потереть предплечья сквозь тонкую ткань футболки. Дрожь пробежала по спине. Войд заметил мгновенно. Он бросил окурок, раздавил его каблуком и шагнул ближе. Без слов снял свою темную, плотную вязаную кофту с высоким воротником. – На, – просто сказал он, накидывая ее Лололошке на плечи. Ткань была еще теплой от его тела и пахла табаком, дорогим одеколоном и чем-то неуловимо его. Лололошка, пьяный и замерзший, утонул в этом тепле и запахе. Он глупо улыбнулся, кутаясь. – Спасибо… Войд. – Имя прозвучало само собой, без титула, как в их прогулках. Алкоголь размыл границы. Войд не ответил. Он стоял очень близко. Слишком близко. Лололошка почувствовал его дыхание на своем лице, теплее ночного воздуха. Фиолетовые глаза в полумраке казались бездонными, изучающими. В них читалось что-то… тяжелое. Напряженное. Желание? Смутное предчувствие шевельнулось где-то в затуманенном мозгу Лололошки, но он не успел его осознать. Рука Войда легла ему на талию – твёрдо, властно, притягивая. Лололошка ахнул от неожиданности, потеряв равновесие, уперся ладонями в его грудь. Войд наклонился. Сначала его губы коснулись щеки – мимолетно, почти невесомо. Потом… сместились. Нашли его губы. Поцелуй был не грубым, но… властным. Уверенным. Не спрашивающим разрешения. Губы Войда были прохладными снаружи, но теплыми внутри, мягкими и настойчивыми одновременно. Они двигались медленно, исследуя, забирая дыхание. Вкус табака, вина с его собственных губ, и что-то еще, чисто *Войд*. Голова Лололошки закружилась сильнее, не от вина, а от этого внезапного, оглушительного вторжения в личное пространство. Тепло кофты стало обжигающим. Он замер, парализованный неожиданностью, не зная, оттолкнуть или… ответить? Мысли спутались в алкогольном и сенсорном тумане. Последнее, что он смутно осознал перед тем, как сознание окончательно поплыло в теплую, темную пустоту – это сильные руки, подхватывающие его под колени и спину, и низкий голос где-то у самого уха: «Спи, именинник. Хватит на сегодня».

***

Утро ворвалось в комнату безжалостно ярким лучом солнца, попавшим прямо в глаза. Лололошка застонал, натянув одеяло на голову. Голова раскалывалась, язык прилип к небу, во рту стоял мерзкий привкус паленой пластмассы и кислого вина. Он осторожно открыл один глаз, потом второй. Своя комната. Бабушкин плед. Он был в своей пижаме. «Фух… Домой добрался…» – первая мысль была благодарной. Потом поплыли обрывки вчерашнего: смех, музыка, Джон с гитарой… вино. Много вина. Балкон. Холод. Теплая кофта… Войд. Войд. И… поцелуй. Лололошка резко сел на кровати, игнорируя протестующую боль в висках. Неужели… не приснилось? Щеки горели. Он прикоснулся пальцами к губам. Ощущение чужих губ, властных, мягких… было слишком реальным, чтобы быть сном. И руки на талии… И то, как он его поднял… «Бля…» – вырвалось шёпотом. Он упал обратно на подушку, закрыв лицо руками. Стыд, смущение и какая-то дикая, нелепая дрожь смешались внутри. Что это было? Алкоголь? Его пьяная глупость? Или… Войд? На трезвую голову он бы… В этот момент на тумбочке завибрировал телефон. Сообщение. От Войда. «Утро. Надеюсь, голова не слишком болит. Вчерашний вечер… Я переступил границы. Алкоголь – плохой советчик, и мои действия были непростительны. Я глубоко сожалею и прошу прощения за свою несдержанность. Понимаю, если ты не захочешь об этом говорить. Но если готов… Зайди сегодня вечером, после всех. В кабинет. Обсудим. Еще раз извини». Текст был сухим, формальным, но Лололошка почувствовал напряжение за строчками. Сожаление? Да. Но было там что-то еще… Опасение? Желание объясниться? Он перечитал сообщение несколько раз. Сердце бешено колотилось. Обсудим. Что тут обсуждать? «Извини, был пьян»? Но почему тогда приглашает в кабинет? Вечером? Наедине? Он сглотнул, нащупал на тумбочке таблетку от головной боли, запил водой из стакана. Мысли путались. Стыд гнал прочь, но любопытство… и какое-то странное, тревожное ожидание гнали вперед. Он ответил коротко: «Приду. После семи.»

***

Пустой школьный коридор вечером казался другим миром. Тишина здесь была гулкой, зловещей. Шаги Лололошки громко отдавались от стен. Он подошел к знакомой тяжелой двери с табличкой «Директор». Постучал. Голос из-за двери был ровным, без эмоций: «Войдите». Войд сидел за столом, при свете настольной лампы, делая вид, что просматривает бумаги. Он был в строгом костюме, галстук ослаблен. Взгляд, когда он поднял глаза, был осторожным, оценивающим. Напряжение висело в воздухе густым туманом. – Садись, – сказал Войд, указывая на стул напротив. Лололошка сел, сцепив руки на коленях, чтобы скрыть дрожь. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. – Я… получил твое сообщение, – начал Лололошка, с трудом выдавливая слова. – Извинения приняты. Я тоже… был не в форме. Наверное, спровоцировал… – Нет, – резко перебил Войд. Он отодвинул стул и встал. Медленно, как хищник, обошел стол. Остановился прямо перед Лололошкой, заслонив свет лампы. Его тень накрыла сидящего. – Ты ни в чем не виноват. Вина полностью на мне. Я воспользовался… ситуацией. Твоим состоянием. Он наклонился, опираясь руками на подлокотники кресла, зажимая Лололошкину между собой и спинкой. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Лололошка замер, не в силах пошевелиться, захваченный этим внезапным вторжением. Фиолетовые глаза горели в полумраке каким-то странным, магнетическим огнем. В них не было сожаления сейчас. Было… ожидание? Вызов? Жажда? – Но, – голос Войда стал тише, гуще, обволакивающим. – Мои извинения… они были за несвоевременность. За алкогольный угар. А не за… само действие. – Его взгляд скользнул по губам Лололошки. – Ты понял меня вчера? Что я хотел? Лололошка почувствовал, как кровь приливает к лицу, к шее, куда-то ниже. Он попытался отвести взгляд, но не смог. Застрял в этом фиолетовом плену. – Я… не знаю… – прошептал он. – Показать? – спросил Войд, и в его голосе прозвучала опасная, манящая нотка. Он не стал ждать ответа. Его губы коснулись мочки уха Лололошки. Легко. Затем – прикусили. Остро, чувственно. Лололошка ахнул, дернувшись, но руки Войда уже обхватили его талию. Сильные, как стальные тросы, они легко приподняли его, поставив на ноги, и тут же прижали спиной к прохладной стене рядом с дверью. Тело Войда прижалось к нему всем весом – твердым, неумолимым, возбуждающе доминирующим. – Вот что я хотел, – прошептал Войд прямо в губы ему. Его дыхание было горячим. – С самого первого раза, как ты ворвался в мой кабинет, опоздав. Упрямый. Испуганный. Красивый. Их губы снова встретились. Но это был уже не вчерашний пьяный поцелуй. Это было нападение. Страстное, требовательное, мастерское. Губы Войда двигались уверенно, заставляя отвечать, открывая рот Лололошки для своего языка. Тот скользнул внутрь, горячий и влажный, исследуя, завладевая. Лололошка застонал, потеряв остатки воли, его руки сами обвились вокруг шеи Войда, вцепились в черные волосы. Мир сузился до точки – до губ, языка, тела, прижимающего его к стене. Войд оторвался от его губ, оставив их опухшими, влажными. Его поцелуи потекли вниз – по щеке, по линии челюсти, к шее. Он отодвинул воротник Лололошкиной рубашки, обнажив ключицу. Губы прикоснулись к чувствительной коже, затем – зубы. Нежный укус, за которым последовал горячий, влажный поцелуй языком прямо в ямочку над ключицей. Лололошка вскрикнул, выгнувшись, чувствуя, как по всему телу пробежали мурашки, а внизу живота зажглось знакомое, но сейчас невероятно сильное тепло. Его ноги дрожали. – Войд… – простонал он, не в силах вымолвить больше. Его руки бессильно повисли на плечах мужчины. – Ммм? – Войд оторвался от его шеи, его губы блестели. Фиолетовые глаза были темными, почти черными от желания. Он прижал бедро между ног Лололошки, почувствовав твердую ответную реакцию сквозь ткань брюк. Низкий, довольный рык вырвался из его груди. – Уже лучше… – прошептал он, снова захватывая его губы в поцелуй, более жесткий, более требовательный. Его рука скользнула под рубашку Лололошки, ладонь – горячая, шершавая – прижалась к плоскому животу, поползла вверх, к соску. Лололошка застонал глубже, впиваясь пальцами в спину Войда, чувствуя, как теряет контроль, как волна желания накрывает с головой, смывая страх и стыд. Он хотел этого. Хотел, чтобы эти руки, этот рот, это тело… Тук-тук-тук. Резкий, громкий стук в дверь кабинета прозвучал как выстрел. Они замерли. Войд резко отпрянул, как обожженный. Его лицо в мгновение ока стало каменным, непроницаемым, только глаза все еще пылали, да дыхание было прерывистым. Лололошка, прижатый к стене, чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, а кровь стучит в висках. Он судорожно застегнул расстегнутые пуговицы рубашки, поправил воротник, стараясь скрыть красные следы на шее. – Войдите! – голос Войда прозвучал резко, но удивительно ровно, будто последние минуты не существовало. Дверь открылась. В проеме стояла запыхавшаяся старшеклассница из совета старост. – Господин директор! В 10-«А»… драка! Стекло разбили! Кровь! Марк и Саша… их не разнять! Срочно нужно! Войд закрыл глаза на долю секунды, глубоко вдохнул. Когда открыл – в них была только холодная, директорская решимость. – Иду. Немедленно. – Он бросил быстрый, нечитаемый взгляд на Лололошкину, все еще прижатого к стене с пылающими щеками и трясущимися руками. – Иди домой, Лололошка. Мы… поговорим позже. Он резко вышел, захлопнув за собой дверь, его шаги быстро затихли в коридоре вместе с голосом девушки. Лололошка остался один. Он сполз по стене на пол, задыхаясь. Его губы горели, шея пылала от поцелуев и укусов, тело дрожало от неудовлетворенного возбуждения и дикого, животного стыда. В ушах еще звучал его собственный стон, а внизу живота все еще пульсировало. Он схватил свою сумку и, почти бегом, вырвался из кабинета, из школы, на вечерний воздух, где единственным спасением казалось бежать, бежать без оглядки, пытаясь заглушить в себе огонь, разожженный в директорском кабинете. Но огонь этот, он знал, не погаснет просто так. Он горел внутри, смешивая страх с чем-то новым, темным и невероятно притягательным.