Дым, скорость и ты.

Дым в баре становился частью воздуха, а свет — частью кожи. Всё здесь казалось слегка размытым, будто через линзу разбитой камеры: лица, звуки, движения. Всё, кроме их взглядов. Юнги сидел у дальней стены, на кожаном диване, полуразвалившись, будто тело отказывалось держать форму после гонки. В руке — стакан с чем-то крепким, во рту — сигарета, которая тлела медленно, как мысли. Рядом на подлокотнике — Дженни, то ли слушала, то ли просто присутствовала, взгляд направлен на сцену, где кто-то пробовал спеть под гитару. Юнги не слушал. Он смотрел. На него. Чимин стоял у барной стойки, скрестив руки, в черной рубашке, приоткрытой у горла. Он не смотрел на Юнги. Ни разу. Но всё в его теле — от напряжённых плеч до лёгкого подрагивания пальцев — выдавало: он чувствует его взгляд. Знал. Чувствовал кожей. Как шрам, который ноет до дождя. Рядом с Чимином кто-то смеялся — Розэ, её рука на его запястье, её голос — лёгкий, звонкий. Он улыбался. Но эта улыбка была вырезана из камня. И только один человек это понял. — Пацаны, — крикнул Джей, — кто-нибудь ещё не признал, что я король асфальта на этом районе? Или придётся устроить новую гонку? — Король асфальта? — усмехнулся Ви. — Скорее, его тень. Тебя видно только в зеркале заднего вида. — Пошёл ты, Ви. Ты с Лисой ездишь, потому что ты держишь ее за волосы, когда визжишь в повороте. Смех. Кто-то швырнул салфетку. Лиса театрально закатила глаза: — Прекратите, мальчики. Это бар, а не детский сад на колёсах. Юнги не двигался. Только щёлкнул пепел в пепельницу и, наконец, встал. Медленно. Без лишних звуков. Всё тело — как будто натянутая струна. Он пошёл к бару. К Чимину. Не быстро, не напористо — будто просто захотел ещё виски. Но каждый шаг резал тишину между ними. Пространство будто сжималось. Когда Юнги остановился рядом, Чимин не повернулся. Но мышцы его челюсти дёрнулись, и рука с бокалом замерла. — Два, — бросил Юнги бармену, не глядя на Чимина. — Не разбавляй. Мы же не в садике. — Ты явно не в садике, — тихо проговорил Чимин, глядя в одну точку. — Но иногда ведёшь себя, будто тебе всё ещё шесть и ты хочешь, чтобы папочка похвалил. Юнги не ответил. Только взял свой стакан. Второй оставил на стойке. — Держи, — сказал он ровно. — На случай, если вдруг проголодаешься до мужского разговора. — Ага. Только я не пью из рук тех, кто привык держать всех за поводок. — А я думал, ты как раз любишь, когда тебя тянут. Пауза. На долю секунды их глаза встретились. Это была не просто искра. Это был чёртов пожар. Розэ отступила чуть в сторону, как будто почувствовала, что её место между ними — лишнее. — Прекратите, — раздался голос Джихён, спокойно, но с ноткой железа. — Мы здесь не для разборок. Хотите выяснить, кто круче — выйдите на трассу. Или закройтесь в комнате. Но не лейте бензин в баре. Чимин резко встал, развернулся и пошёл прочь — не быстро, но с той самой походкой, от которой сердце у преподавателей школы стучало в тревоге. Юнги чуть усмехнулся, отпил и пошёл за ним. Тоже не торопясь. Как охотник, знающий, что дичь не убежит. Во дворе за баром было темно и прохладно. Контраст с душным залом казался почти физическим ударом. Чимин стоял, глядя на стену. Курил. Точно так же, как Юнги до этого. И Юнги знал — это не привычка. Это вызов. — Что ты хочешь, Мин? — голос Чимина звучал как шаг по битому стеклу. — Убрать это напряжение. Оно раздражает. И тебя, и меня. — А может, ты просто не выносишь, когда кто-то не играет по твоим правилам? Юнги подошёл ближе. Встал напротив. Почти вплотную. Их дыхание — один и тот же пар. Их взгляд — словно замки, которые никто не может подобрать. — Я не играю, — сказал Юнги. — Ни с кем. И уж точно не с тобой. — А я играю, — ответил Чимин, медленно, выдыхая дым в сторону. — Потому что я люблю выигрывать. Особенно у тех, кто считает, что уже победил. На секунду тишина снова закричала громче любого звука. Только взгляд. Только вены на шее. Только напряжённые руки. Всё остальное — исчезло. — Ты не знаешь, с кем играешь, Китти, — тихо сказал Юнги, глядя в упор. — И если начнёшь — не сможешь остановиться. — А если я уже начал? Юнги ничего не ответил. Только шагнул ещё ближе. Между ними осталось не больше дыхания. Не больше желания. Но он не прикоснулся. Не сказал ни слова. Только смотрел. Смотрел так, что Чимин едва не отступил. Едва. — Когда проиграешь, не ной, — сказал Чимин, сжав губы и повернувшись, чтобы уйти. — Я никогда не проигрываю, — прошептал Юнги в его спину. Чимин остановился. — Всё когда-то бывает в первый раз, Мин. Особенно если ты играешь против того, кого сам не понимаешь. Он ушёл. Шаги растворились во дворе, как эхо. Юнги остался. И вдруг… выдохнул. Громко. Как будто только что вынырнул из-под воды. Бар начал редеть. Кто-то ушёл на улицу — покурить, кто-то — в сторону задней комнаты с гитарой и разговором о будущем концерте. Но Юнги остался стоять во дворе. Его лицо — как камень, взгляд — холоднее ночи. Сзади послышались шаги. — Ты собираешься смотреть в тьму, пока она не моргнёт первой? Юнги не обернулся. Он знал, кто это. Намджун. — В темноте меньше фальши, — буркнул Юнги. — И больше правды. — Но даже тьма знает, когда пора говорить. — Намджун подошёл ближе, встал рядом. Пальцы в карманах, взгляд усталый, но точный. — Ты ведёшь себя так, будто тебе всё равно, но каждый мускул у тебя дрожит. Что происходит? Юнги медленно выдохнул, прислонился к кирпичной стене. Несколько секунд — только тишина и неон, мигающий из-за окна бара. — Это Китти, да? Юнги усмехнулся. Горько. Почти беззвучно. — Нет, — сказал он. — Это я. Намджун нахмурился. — Что ты имеешь в виду? — Я не знаю, что со мной. Раньше всё было просто: трасса, скорость, бизнес, фамилия, приказ. Я делал. Я выигрывал. Я шёл вперёд. Но теперь… — Юнги стукнул кулаком по стене. — Сука. Он смотрит на меня — и внутри будто что-то трескается. Как лёд под ногами. Я даже не уверен, ненавижу ли я его. Или… боюсь. — Боишься? Юнги медленно опустил взгляд. В первый раз — без маски. — Боюсь потерять контроль. — Это и есть взросление, Агуст. — Намджун говорил тихо, спокойно, но твёрдо. — Когда ты начинаешь чувствовать, что не можешь контролировать всё. И всех. Особенно — себя. — Он не боится. — Юнги сжал зубы. — Он идёт, смотрит, улыбается. Как будто знает, что внутри меня происходит пожар. И наслаждается. — Может, он тоже горит. Просто молчит. — Может. Или может — играет. — А ты боишься проиграть? — Я боюсь не захотеть выигрывать, когда он рядом. Пауза. Намджун кивнул. Взгляд — внимательный, почти братский. — Не спеши ставить себя в клетку. И не спеши сжигать того, кто просто не похож на остальных. В этой игре вы оба — на грани. И если один сорвётся — второй либо упадёт следом, либо… спасёт. Юнги прикрыл глаза. Первый раз за вечер — по-настоящему выдохнул. А потом резко обернулся: — Не говори ему. Ни слова. — Я не идиот. — Намджун усмехнулся. — Но, Мин… ты тоже не вечный лёд. Не делай вид, что тебя не трогает то, что уже разрывает внутри. Школа. После уроков. Пустые коридоры звучали иначе. Словно стены помнили крики, шёпоты, шаги и всё то, что ученики оставляли за собой, когда день подходил к концу. Юнги стоял у окна в одном из боковых холлов. Телефон в руке. На экране — входящий вызов. Мама. Он не нажал «ответить». Только смотрел. Словно ждал, что сам звонок растворится, исчезнет. Не исчез. Только замер. Потом — пропал. Он выдохнул. Коротко. Молча. Рядом скрипнула дверь. Из учительской вышла Дженни. Она сразу его заметила, приблизилась. Скользящий взгляд. Никаких лишних эмоций. Только оценка — как будто она хотела понять, на какой стадии разрушения он сейчас. — Ты не отвечаешь маме? — тихо. — Она не спрашивает, как я. Она просто хочет, чтобы я пришёл, улыбался и не позорил фамилию, — устало, без интонации. — Юнги… — Не сейчас, Джен. Он отвернулся. Руки в карманы. Снова окно. Тот же взгляд в никуда. — Он тоже ломается, — сказала она вдруг. Юнги не среагировал. Только глаза чуть сузились. — Китти, — добавила девушка. — Он смотрит на тебя, будто хочет что-то выбить. Или доказать. И это не игра. Не флирт. Это… война. Холодная. — Хорошо. — Голос стал ниже, спокойнее. — Пусть будет война. Я не проигрываю. Даже себе. Дженни кивнула. Ушла. И в воздухе осталась лишь тишина. Такая, что звенит. Город словно выдыхал последние капли жаркого дня, окутанный маревом пыли и выцветшего света. Солнце, будто обуглившийся уголёк, медленно сползало за крыши, бросая длинные, растянутые тени на стеклянные фасады зданий. Воздух в мегаполисе был тяжёлым — густым от влажного асфальта, машинного выхлопа и давно не стираемого городского шума. И казалось, будто сам Сеул затаил дыхание, предчувствуя, что в этой ночи должно случиться что-то, от чего он надолго перестанет спать спокойно. Гараж гудел низкими звуками — будто утробное рычание зверя, сидящего в засаде. Звуки инструментов, лязга металла, тихий гул колонок на заднем фоне — всё это создаёт атмосферу наэлектризованного ожидания. Джей с закатанными рукавами крутил что-то на байке, Ви сидел на капоте и молча жевал спичку, а Лиса и Джису перешёптывались у выхода, каждый раз поглядывая в сторону входа. Никто не говорил вслух, но все чувствовали: сегодня что-то должно лопнуть. Как проволока под слишком сильным натяжением. Юнги зашёл первым. Тихо. Как всегда. На нём — чёрная толстовка с капюшоном, тень которого падала на лицо, скрывая глаза. Он двигался размеренно, почти лениво, но в его походке была особая тяжесть — как у волка, который вернулся из боя, но всё ещё готов рвать. Он достал сигарету, прикрыл огонь ладонью и закурил. Его пальцы дрогнули. Чуть. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы Ви поймал взглядом этот момент и напрягся. Когда появился Чимин — стало холоднее, хотя на улице всё ещё стояла жара. Его шаги были резкими, как щелчки хлыста. Он шёл, не оглядываясь, не замедляясь. Куртка висела на пальце, перекинутая через плечо, волосы светились в неоновом свете, а губы были сжаты в прямую, жесткую линию. Он знал, что Юнги здесь. Чувствовал его. И вся его поза, взгляд, даже то, как он поставил рюкзак на скамью, говорили: он готов. К чему угодно. — Гонка? — выдохнул Джей, будто разрезая воздух между ними, чтобы не задохнуться. — Прямо сейчас, — коротко бросил Юнги, не глядя ни на кого, кроме Чимина. — Готов, — не дрогнув, ответил Чимин, словно ждал именно этих слов. Ночь накрыла город, как чёрное стекло. Мост, на котором собрались гонщики, был старым, заброшенным, с потемневшими перилами и трещинами на асфальте, как на старом шраме. Фонари не работали — свет шёл только от фар, и в этом дрожащем освещении байки казались хищными животными, готовыми броситься в бой. Ветер гнал по мосту пыль, мелкие обрывки бумаги и слабый запах озона — как перед грозой. Чимин и Юнги стояли по разные стороны трассы. Оба — на своих байках, в шлемах. Но даже шлемы не могли спрятать напряжение, которым пахла ночь. Они не смотрели друг на друга — и всё же чувствовали каждый миллиметр движения. Между ними стояла тишина — не та, что спокойна, а та, что кричит. Кричит на частоте, которую слышат только те, кто слишком близко. Флаг взлетел. Ви поднял руку — строго, как судья, готовый объявить приговор. — Один маршрут. Без трюков. Первый — забирает всё. Моторы взревели. Мощные, грязные, почти безумные. Шум разносился над мостом, отражаясь от бетонных стен, как эхо древней битвы. Флаг упал. И всё сорвалось. Они вылетели одновременно. Байки рванули вперёд, оставляя за собой чёрные полосы на асфальте, снопы искр и волны горячего воздуха. Юнги — хладнокровный, выверенный, каждый его поворот — как удар скальпеля. Чимин — как шторм. Порывистый, неукротимый, с бешеным желанием прорваться вперёд не потому, что хочет победить — а потому, что не может иначе. Повороты были острыми. Один — над обрывом. Другой — у стены. Там, где любой другой бы сбросил газ, они только добавляли. Оба шли на волоске. Оба чувствовали, как в лёгких заканчивается воздух. Но не сдавались. Последняя прямая. Они мчались, как призраки, и в тот момент, когда финиш приблизился — оба, с точностью до миллиметра, влетели в него одновременно. Скрежет тормозов. Двигатели — глохнут, словно тяжело дышащие звери. Тишина. — Они… приехали вместе, — выдохнула Джису, испуганно сжимая ладони. — Это уже не гонка. Это война, — пробормотал Джей. Чимин снял шлем. Его волосы были мокрыми, щеки горели, но глаза… глаза были спокойны. Как у человека, который прошёл по краю пропасти — и не упал. Юнги стоял напротив, пот струился по шее, рука дрожала, но взгляд был спокойным. И только едва заметное подрагивание челюсти выдавало, что внутри — не тишина. Там — буря. — Реванш? — бросил Чимин, почти без вызова, но с ясным огнём в голосе. — Будет. Но не сегодня, — отрезал Юнги. И пошёл прочь, не оборачиваясь. Он ехал медленно. Настолько медленно, что мотор будто бы злился, вибрируя под ним с глухим рёвом. Лицо Юнги было напряжено — ни одной лишней эмоции. Но под кожей всё клокотало. Он приехал к дому уже под самый вечер. Фасад особняка поднимался в темноту, словно молчаливый укор. Металлические ворота открылись автоматически, как рот акулы. Двор был безупречно чист. Безжизненно стерилен. У входа его ждали. Отец стоял с бокалом вина, как всегда — без пиджака, но с выражением лица, которое говорило: ты опоздал, и я об этом уже всё решил. За ним — управляющий, семья охранников и мать. Мать — холодная, как мраморная статуя в холле. В её глазах — раздражение, но не потому, что она волновалась. А потому что он снова испортил вечер. — Где ты был? — тихо спросил отец. Но голос был как клинок. — С парнями, — отрезал Юнги, сбрасывая перчатки на мраморный комод. — Ты думаешь, я не знаю? Гонки? Опять? — Мужчина шагнул ближе. — Знаешь, сколько стоит каждая твоя ошибка? — Я не проиграл. — Это хуже, Юнги. Ты не выиграл. Мать отвернулась. Отец ударил ладонью по полке рядом — хрустнул стеклянный шар. — Завтра ты идёшь в школу в сопровождении охраны. Семейный юрист уже направлен в администрацию. Ни слова, ни взгляда — всё под контролем. Ты Мин Юнги, а не уличный байкер. — Тогда почему ты не смотришь мне в глаза, когда говоришь это? Отец замер. Его взгляд стал ледяным. — Потому что я тебя не узнаю. Юнги стиснул зубы. Пальцы на руле дрожали до сих пор. Он прошёл мимо родителей, вверх по лестнице, не оборачиваясь. И только в тишине своей комнаты позволил себе одно — выдох. Он ехал быстро. Без поворотов. Без пауз. Ветер рвал куртку, волосы — в глаза, но ему было плевать. Единственное, чего он хотел — не думать. Но воспоминание о том, как Юнги повернул голову на финише, всё ещё пульсировало где-то в груди. Дома свет горел в окне его комнаты. Но на крыльце его уже ждал отец. — Что это было? — спросил он, как только Чимин поставил байк. — Гонка. — Ты думаешь, я ничего не знаю? — Мужчина подошёл ближе, запах лосьона и сигар пахнул резко. — Ты шёл на полной скорости по мосту без освещения? Это уже не игра. — Я не проиграл, — бросил Чимин, даже не глядя. — Ты не выигрываешь, когда подвергаешь себя опасности. Ты позоришь имя семьи. Маленькая фигурка с хвостиками вылетела из кухни, неся плюшевого кота. Ши У, в пижаме с единорогами, обняла его за талию. — Ты опять поздно! Я тебя уже трижды рисовала! — Она надула щёки, но улыбалась. Он провёл рукой по её голове. — Прости, принцесса. Было важно. — Гонка? — спросила она шёпотом. — Ты выиграл? Прежде чем он успел ответить, в холле появилась мама. Высокая, красивая женщина с тонкими чертами и голосом, в котором всегда была твёрдость и тепло. На ней был халат и очки, но даже сейчас она выглядела собранной. — Чимин, сними обувь. И куртку. И… не думай, что мы не в курсе, где ты был. Он вздохнул. Поставил шлем на тумбу. — Мам, я не хочу ругаться. — А я не хочу хоронить тебя. — Она подошла ближе, взгляд стал холодным. —Я видела видео. Кто-то из детей выставил в сторис. Ты знаешь, что мост в списке опасных зон? — Я ехал аккуратно. — Ты летел как дьявол на крыльях. — Отец чуть повысил голос. — Я знаю, Чимин. Ты — сильный. Уверенный. Я горжусь этим. Но ты не бессмертный. И ты — брат. Она верит в тебя. Ши У прижалась к его ноге и уткнулась лбом. — Я не хочу, чтобы ты разбился… Мама сдержала слёзы. Подошла ближе, обняла их обоих. В тишине только её дыхание. — Завтра папа будет в школе. Но я пойду с вами. Потому что я твоя мать. И я сражаюсь не с тобой — а за тебя. Чимин стоял, сжав зубы. Впервые за вечер в груди кольнуло тепло. — Хорошо. — Он кивнул. — Спасибо, мам. Маленькая рука Ши У в его ладони была теплее любого мотора. 5:42 утра. Чимин не спал. Просто лежал на спине, уставившись в потолок. В комнате было темно, но не тихо — в голове шумели воспоминания, гудели фразы отца, свистели удары с моста, царапались в груди глаза Юнги. Он не знал, сколько минут прошло. Или часов. Просто встал. Механически. Переоделся в школьную форму. Белоснежная рубашка липла к спине, будто ткань чувствовала, что на нём — пятна от ночи. Галстук не затягивал. Пуговицу на вороте — оставил расстёгнутой. Не из бунта. Из невозможности дышать. На кухне уже были мать и отец. Ни звука. Только стук чашки о стол. Мать листала планшет. Отец стоял у окна, с телефоном в руке. Он говорил с кем-то деловым тоном, сухо, резко. — …да, он будет. Да. Восемь. Кабинет директора. Чимин встал в дверях. — Готов, — тихо бросил он. Мать подняла глаза. Секунда — и опустила снова. — Идём, — сказал отец. И уже без взгляда: — Сядь в машину. Чёрный седан. Внутри — тишина. Отец за рулём. Мать рядом. Чимин — сзади, прямо по центру, будто под прицелом. — Сегодня ты будешь молчать, — произнёс отец, не оборачиваясь. — Ни оправданий. Ни поз. Только да или нет. Понял? — Да.  — Мы решили пока не сообщать остальным родителям. Учителя в курсе. Директор тоже. От тебя зависит, вылетишь ты или нет. Мать тихо добавила: — Мы вложили в тебя всё. И не позволим разрушить это из-за какого-то… — …не надо, — резко перебил Чимин. Отец сжал руль так, что костяшки побелели. — Что — не надо? — Просто… не надо. Я не ребёнок. Я сам знаю, как провалился. Машина резко свернула, не мигая. Школа уже жила. Ученики входили по одному, группами, с наушниками и кофейными стаканами. Но воздух сегодня был другим. Напряжённым. Густым. Чимин вышел из машины, не оборачиваясь. Отец пошёл рядом. Мать — чуть позади. Вход в административный корпус — не через главный холл, а сбоку. Вход для тех, кого вызывают «по делу». Там уже стояла учитель биологии — сухая женщина с седыми прядями у висков и презрительным выражением лица. — Доброе утро, — выдавила она. — Пожалуйста, проходите. Директор ждал в кабинете. С ним — завуч, замдиректора по безопасности и представитель школьного юриста. Атмосфера — как в полицейском участке. Только вместо наручников — протоколы и бумаги. — Сядьте, — указал директор. Отец сел. Мать — молча. Чимин остался стоять. — Сядьте, — повторил директор, холоднее. Он продолжил стоять.  — Мы получили отчёты от КНП, — начал завуч. — Камеры зафиксировали группу мотоциклистов, включая учеников нашего заведения, устроивших гонку на одном из мостов Сеула. Опасную, незаконную, с превышением скорости в три раза. На камерах — вас видно. Лицо. Номер жилета. Байк. Всё. Вы будете что-то отрицать? — Нет, — твёрдо сказал Чимин. — Почему вы это сделали? Молчание. — Мы слушаем, — сказал директор. Чимин поднял глаза. Резко. — Потому что хотел. Потому что могу. Потому что мне надо было доказать себе, что я живой. Отец вскинул брови, но промолчал. Директор снял очки, медленно. — Вы не в состоянии продолжать обучение в текущих условиях. Мы… рассматриваем временное отстранение до конца семестра. — Что?! — мать Чимина резко подняла голову, глаза сверкнули. — Вы не имеете права! — Мы всё имеем, — вмешался юрист с холодной уверенностью. — У вас — официальное нарушение дисциплины. Потенциальная угроза другим ученикам. У нас есть основания. Тишина в комнате стала тяжёлой, как металл. Отец Чимина медленно встал. Гладко отутюженный костюм, дорогие часы, спокойствие, от которого тянет морозом. — С этого момента, — тихо сказал он, — вы будете действовать строго в рамках закона. Не по слухам. Не по эмоциям. А по фактам. И, поверьте, я умею различать одно от другого. Он положил на стол тонкую кожаную папку. Внутри — копии юридических запросов, распечатки сообщений, показания свидетелей. Всё — в интересах его сына. Всё — оформлено и безупречно. — Если вы настаиваете на отстранении, — продолжил он, — тогда мне придётся связаться с Министерством. А ещё — с прессой. Представляете, как отреагирует академическое сообщество, если выяснится, что уважаемое учреждение нарушает права ученика, основываясь на домыслах? Юрист открыл рот, но закрыл его, встретившись взглядом с Пак Тэ Гоном.  — Никто не угрожает, — добавила мать спокойно, поправляя кольцо на пальце. — Мы просто умеем защищать своего ребёнка. Директор молчал. Пот стёк по его виску. Завуч осторожно кашлянула. — Возможно… стоит пересмотреть формулировки, — неуверенно сказала она. — Пока… пока у нас нет окончательных доказательств, давайте ограничимся строгим предупреждением. — И это будет единственным разом, когда вы позволяете себе так с ним обращаться, — подчеркнула мать. Юрист кивнул, будто забыл, как говорить. — В таком случае, — сказал отец, собирая документы обратно, — мой сын продолжает учёбу. С сегодняшнего дня. Без пятен на репутации. Без давления. Всё ясно? — Да, конечно, — прошептал директор, опуская глаза. Тишина сменилась другим звуком — шагами уверенных родителей, покидающих кабинет. За ними, с гордо поднятой головой, шёл Чимин.  Юнги и Чонгук в это время уже были в здании. Их вызов — позже. Но они знали. Все знали.  После разговора — тишина. Мать с отцом ушли, бросив “мы позже обсудим” без единого взгляда. Чимин остался один. В тени между двумя коридорами. Прислонился к холодной стене. Дверь захлопнулась. Последний каблук матери Чимина скрылся за углом. В кабинете на миг повисло облегчение — как будто после урагана. Директор вытер лоб платком. Юрист налил себе воды. И тут — новый звук. Глухие, размеренные шаги. Металлический щелчок зажигалки. Скрип двери. — Вызывали? — голос, как наждак по стеклу. В кабинет вошёл отец Юнги. Тяжёлый, в дорогом чёрном пальто, с затушенной сигаретой в руке. Его лицо — высечено из камня. За ним — мать Юнги, напряжённая, с тёмными кругами под глазами. Замыкал тройку сам Юнги, молча, с глазами, в которых буря, но ни один мускул не дрогнул. — Проходите, — пробормотал директор, теряя остатки уверенности. — Сядем стоя, — бросил отец Юнги и шагнул к столу. Он не смотрел на них. Он смотрел сквозь них, как сквозь стекло. Юрист вскочил, будто получил удар током. — Мы… мы хотели обсудить меры. Ваш сын — в эпицентре конфликта. Он… — Мой сын никому не угрожал. Голос отца Юнги прозвучал, как приговор. — И если кто-то в этом кабинете хочет сказать обратное — пусть встанет. Громко. Внятно. Под запись. Он положил на стол черную коробку. Открыл. Внутри — диктофон. Включил. — Повторите, кто и чем рискует? Директор отшатнулся. Юрист поперхнулся. — Мы… это просто формальность. Внутреннее расследование. Давление со стороны родителей других учеников… — Давление? — отец Юнги усмехнулся. — А вы знаете, что такое настоящее давление, директор? Он снял перчатки. Положил рядом с диктофоном выписку о платёжах — миллионы в фонд школы. Спонсорство. Реконструкции. Поездки. Фамилия Юнги везде. — Посмотрите, кого вы решили выкинуть за борт. — Он сделал паузу. — Я эту школу кормлю. Я оплачиваю стипендии детям, у которых родители мечтают, чтобы я исчез. И я всё ещё здесь. А вот вы — нет. Если не заткнётесь. Юнги стоял, молча, не смотрел на отца. Лицо было отстранённым. Но губы чуть дрогнули. — Если вы хотите обвинить моего сына — делайте это публично, — продолжал отец. — На собрании. Под протокол. Под камеры. Тогда вы поймёте, что значит разозлить меня на людях. — Это… это ни к чему, — торопливо вставил юрист, голос дрожал. — Конечно, ваш сын остаётся. Без последствий. Мы внесём изменения… — Убедитесь, что и завуч подпишет. И классный руководитель. До завтра. Отец развернулся. Мать бросила взгляд на Юнги — с тревогой, с виной, с попыткой что-то сказать. Он даже не глянул. Перед выходом отец остановился и бросил через плечо: — …И ещё. Если хоть один учитель снова позволит себе комментировать моего сына — я устрою вам увольнение с треском. С формулировкой, которая останется в вашей жизни надолго. Поняли? — Да, господин Мин, — выдохнул директор, побледнев. Отец кивнул. Юнги бросил взгляд в угол — туда, где ещё пахло духами матери Чимина. И вышел следом. Дверь захлопнулась. На этот раз — как гробовая. Школа дышала гулко и пусто. После напряжённого утра, полного проверок, родительских визитов и показательной дисциплины, коридоры будто выдохлись. Осталась только звенящая тишина, в которой любое движение звучало, как выстрел. Чимин шёл по лестнице, пальцы скользили по холодным перилам. Он шёл не спеша, но внутри было ощущение, будто он убегает. От себя. От чужих глаз. От мыслей, что грызли с самого утра. В этот момент Юнги появился на площадке сверху. Один. Без охраны. Без совета. Уже без маски на лице. Взгляд — не в лоб, а чуть мимо. Но тело — напряжённое. Он двигался тихо, точно, будто чувствовал шаги на метр вперёд. — Надо поговорить, — сказал он резко, глядя куда-то в сторону, но каждое слово было направлено точно в грудь Чимину. Тот только фыркнул. — Прямо здесь? — его голос — издёвка, привычная маска. Но глаза были тяжёлые, как груз. — Или, может, устроим бой на глазах у учителей? Юнги чуть прищурился. — Третий этаж. Холл. Сейчас. Чимин не ответил. Просто развернулся и пошёл вверх. Медленно. Шаг за шагом. Юнги пошёл следом. Расстояние между ними оставалось точным. Ни ближе, ни дальше. Как два воина перед дуэлью. Широкое пространство, пыльное, освещённое лучами сквозь высокие окна. Воздух — вязкий, как старая кровь. Тишина тут была не обычной, она имела вес. Она хрустела в ушах, будто старые плёнки на проекторе. BANKS — “Waiting Game” Чимин остановился у ряда шкафчиков. Юнги — в двух шагах от него. Прямо напротив. Между ними — метры пустоты. И гул. Он не был звуком. Он был внутри. Бил в виски. В грудную клетку. В голосовые связки. Юнги заговорил первым. Голос был глухой и тяжёлый. — Ты нарочно живёшь на грани, Китти?.. Или ты просто не умеешь по-другому? Чимин усмехнулся, но без улыбки. — А ты умеешь? Ты ведёшь себя, будто у тебя всё под контролем. Но я вижу, как твои пальцы дрожат, когда я рядом. Он сделал шаг ближе. Лицо — в полутени. Челюсть напряжена. Подбородок вздёрнут — не вызов, а защита. Юнги метнулся вперёд. Быстро. Почти животным движением. Рука — на вороте Чимина. Ловко, резко, привычно. Сжатие — жёсткое, но не до боли. Пока. — Ты ничего обо мне не знаешь, — прошипел он. — Но чувствую, — выдохнул Чимин. — А это пугает тебя, да? Юнги зажмурился на долю секунды, как будто пытаясь выдохнуть ярость — и не смог. Он толкнул его. — Заткнись. — Ударишь? Чимин расправил плечи и подставил грудь. — Давай. Сбей меня с ног. Может, станет легче? И Юнги ударил. Резко. В плечо, в бок — не чтобы сломать, а чтобы вытолкнуть. Выбить из реальности. Чимин пошатнулся, но выровнялся. Его глаза сверкнули, и в следующую секунду — его кулак врезался Юнги в рёбра. Необузданно. Инстинктивно. Ответный толчок. Их тела сцепились. Грохот. Шум падающих учебников, двери ударились о стену. Спина Чимина ударилась о шкафчики, Юнги — на него сверху. Локти, руки, плечи. Грязная драка. Не по правилам. Ни защиты, ни дистанции. Только вспышки боли, звук удара кулака о ткань, хриплое дыхание, ругань вполголоса. Один из шкафчиков с грохотом открылся. Юнги ударился затылком, зарычал. Снова толкнул. Вцепился в рубашку Чимина. Грудь к груди. Дыхание сбивчивое, мокрое. Руки скользили по телам не в ласке, а в борьбе. И в один момент — движение застыло. Они остановились. Лоб к лбу. Тяжёлое дыхание. Пот по вискам. Тела дрожат от напряжения. Их губы — в сантиметре. Они не смотрели друг на друга. Они чувствовали. Они стояли лицом к лицу. Грудь к груди. Их дыхание резало воздух, словно осколки стекла. Юнги держал Чимина за ворот рубашки — пальцы впились в ткань до костяшек. Рука дрожала, но не отпускала. Его грудь ходила вверх-вниз, будто сердце не справлялось с бешеным ритмом. Чимин стоял, прижавшись к шкафчикам, обеими руками упираясь в грудь Юнги, будто пытался удержать его… или себя. На скулах — пульс. В глазах — тьма, клокочущая за стеклом зрачков. Он не отводил взгляд. Дышал рвано, тяжело, как после бега. Капля пота скатилась по виску. Они не говорили. Им нечего было сказать. Юнги чуть сдвинулся вперёд. Их лбы почти соприкоснулись. Они ощущали тепло дыхания друг друга. Слышали каждый выдох, каждый рывок воздуха в лёгкие. У Чимина дёрнулась челюсть. У Юнги — скулы. Оба на грани. — Блять.. — Юнги рванулся вперёд. Почти ударом. Губы столкнулись. Жёстко. Внезапно. Без разрешения. Без предупреждения. Как удар головой. Как выстрел в тишину. Губы Юнги впились в губы Чимина грубо, требовательно, будто хотел заткнуть этим весь хаос в себе. Чимин не отпрянул — он сжал зубы, но не отстранился. Он принял поцелуй, как вызов. И ответил. Мгновенно. Хищно. Бешено. Он толкнул Юнги обратно на секунду, и сам впился в него. Рука дёрнулась к затылку, сжала волосы. Юнги, не размыкая губ, резко выдохнул ему в рот, схватил его за талию и рванул к себе. Их тела сомкнулись жёстко, как в драке. Бёдра, грудь, плечи — ничего не осталось между ними. Поцелуй стал глубже. Не ласковым  жадным. Как будто оба пытались вырвать друг у друга хоть каплю контроля. Губы срывались. Язык скользнул внутрь — Юнги дёрнулся, застонал, сжал Чимина крепче. Тот заскрипел зубами, едва не укусил его в ответ. Рот Юнги — горячий, грубый, его дыхание обжигало. Он жадно целовал, будто хотел стереть самого себя этим поцелуем. Пальцы на спине Чимина скользнули под пиджак, царапнули ногтями по рубашке. Чимин сжал его плечи, почти сдавил. Губы сталкивались снова и снова. В ритме боли. В ритме срыва. Без пауз. Без воздуха. Кислорода не хватало. Это было ощущение, будто они тонут — в злости, в теле, друг в друге. Слёзы не бежали, но внутри щемило так, будто что-то трещало по швам. На секунду губы разошлись. Юнги посмотрел на него. Близко. Глаза в глаза. Ни капли нежности. Только… страх. Что он это сделал. Что Чимин это допустил. Что это  настоящее. — Твою мать… — прошептал Чимин, и снова потянул его к себе, будто хотел ударить, но вместо этого поцеловал ещё сильнее. Поцелуй стал бессвязным. Обрывочным. Их зубы стукались. Губы были уже мокрыми. Щёки горели. Чимин всхлипывал, сдавленно, от срыва. Юнги дрожал, как струна. Пальцы Чимина скользнули по шее Юнги, нащупали пульс. Ударялся быстро. Панически. Юнги резко оторвался. Секунда — и они разлетелись в разные стороны. Молчание. Воздух хриплый. Они стояли, опершись о стены, словно после бури. Юнги вытер рот тыльной стороной руки. На губах — кровь. Он не понимал, кто кого укусил. Кто кого остановил. Чимин не смотрел. Пальцы дрожали. Он сжал кулаки, будто стыдился самой кожи. — Мы… не говорим об этом, — прошипел он. — Никогда, — выдохнул Юнги, даже не глядя в его сторону. Они ушли молча. Разными путями. В груди тряска. На губах вкус друг друга. В теле дрожь, которую не смыть. А внутри — война.