Деньги пахнут рыбой

Если бы Иуду спросили, почему он повесился, он ответил бы честно: не выдержал запаха денег. Серебряные монеты – все тридцать штук, каждая из тридцати штук – пахнут слабо, но навязчиво, так, что со временем Иуде начинает казаться, что этим запахом он дышит, потому что другого воздуха вокруг нет. Монеты пахнут… он сначала думает, что кровью, но нет, иначе, а ведь ему есть с чем сравнить: кровь, густая и темная, идет из прокушенной губы; кровь, светлая и яркая, осталась у него на руках. Нет, это не кровь, не тот запах. Деньги, эти маленькие серебряные чешуйки, пахнут рыбой. И тогда Иуда вспоминает. Иуда смотрит на Марию. Не Магдалину, другую Марию, его мать. Смотрит на ее седые волосы – не белые, а грязновато-серые – на острые морщины под глазами, похожие на двух улетающих высоко в синие небеса чаек, на искаженный болью рот – губы у нее сжаты так, будто она никогда больше не заговорит. Он смотрит на нее и вспоминает. Ведь и у него тоже была мать. * Рыба бьет хвостом по земле и удивленно разевает рот в круглую римскую «о». Глаза у нее такие же круглые, и в них Иуда замечает выражение – почти человеческое. Рядом лежит другая рыба, она почти совсем уже затихла и только изредка дергается всем своим маленьким чешуйчатым телом. Взгляд у нее уже ничего не выражает. Эти две не поместились в корзину. У отца сегодня лучший улов, наверное, за последние полгода, и он весел как никогда. Он скоро вернется, сказал Иуде приглядеть за добычей – отгонять кошек. Иуда заглядывает в корзину. Там темно и серебристо – от мучительно выгибающихся спин. Хорошо, что у рыб нет голоса и кричать они не могут – а то он бы, наверное, оглох. Потому что рыбы кричат: открывают круглые рты, недоуменно ловят воздух – куда он делся? – захлебываются, дергаются и извиваются. Иуда старается не смотреть, но все равно краем глаза видит их. Они еще живые. И тогда Иуда обеими руками берет корзину – от содержимого она холодная, как морское дно – и выходит на самый край подгнившего деревянного пирса. И переворачивает корзину над водой. Двух рыб, что лежали на земле, он тоже бросает в воду и не смотрит, куда, чтобы не заметить случайно, как та, вторая, камнем идет ко дну. * Отец бьет с размаху, наотмашь, так что перед глазами на мгновение становится темно. – Ты понимаешь, что ты сделал? Да, отец, понимаю, думает Иуда. Я уничтожил плоды твоего труда. Я лишил нас пропитания на ближайшую неделю, и мы теперь, наверное, умрем с голоду. Я выставил тебя посмешищем перед другими рыбаками, отец. Я спас несколько жизней. Но вслух Иуда не произносит ни один из этих ответов. Отец и не ждет его слов, просто дает выход своей усталости, своей накопившейся злости и бессилию. Иуда не вырывается, не бежит, даже когда отец опускает кулак, наискось испачканный, будто перечеркнутый, кровью (его? своей? какая разница, ведь кровь у них одна), и тянется за крепкой узловатой палкой, на которую с недавних пор опирается при ходьбе. Да, отец уже немолод, но рука у него такая же крепкая, как и прежде. Иуда не бежит, хотя и мог бы попытаться успеть ускользнуть в эту короткую передышку, не пытается отпрянуть или прикрыться, хотя бы собственными руками. Просто стоит и ждет нового замаха. И он не заставляет себя долго ждать. * – Прости его, Иуда. Мама стирает кровь с его лица. Иуда морщится: жжет разбитую отцом губу, боль гуляет по спине, плечам и бокам, не зная, где остановиться, и потому останавливаясь везде и сразу. Кости не сломаны – даже ослепленный гневом, отец никогда не бьет так, чтобы он потом не мог работать. Очень больно. Лучше бы уж мама совсем не трогала. –Это ты прости меня, – шепчет Иуда. – Из-за меня нам будет нечего есть. Мама отодвигает с его лба слипшиеся кудри и качает головой. Он знает без слов, что она хочет сказать: переживем. Переживем, переживем, переживем… Только мама станет еще чуточку печальнее, а отец – чуточку злее. Но все останутся живы. Как всегда. Мама укрывает его старой рыболовной сетью – ничего лучше не нашлось. Но даже так ему тепло, и, несмотря на боль, несмотря на то, что лежать приходится то ли на боку, то ли на животе, несмотря на то, что на губах и языке противно солоно, в этой теплой темноте его начинает клонить в сон. Там, во сне, блаженно и спокойно. Ему хочется поскорее провалиться туда. – Ма-а-ам. Он почти засыпает, но все же вслепую находит ее руку, и мамины пальцы вздрагивают, порывисто стискивая его ладонь. Переплетаются с его пальцами. – Если он ударит тебя, я его убью, – говорит Иуда совсем тихо, так, чтобы точно услышала только она. Она не отвечает, но не выпускает его руку. Иуда засыпает. Как она плачет, он уже не слышит, но почему-то догадывается. * Когда стражники хватают Иисуса, он встречается с его глазами. Где-то он уже видел этот взгляд – тогда, дома. Это не суровые глаза отца, так и ищущие, в чем бы его обвинить, конечно, нет. Глаза матери? Тогда, в Гефсиманском саду, Иуда останавливается на этой мысли, не идет дальше. Это и так достаточно тяжело. Но в груди сидит скомканное, нераспутанное, и только теперь он все понимает. В ноздри бьет запах денег – его тридцати серебреников, а деньги пахнут рыбой. И он понимает – вот у кого он видел этот взгляд. У умирающей рыбы, тщетно ищущей хоть немного воздуха. Иуда подбрасывает монетку, ловит на ладонь и вспоминает. И перекрыть воздух самому себе становится теперь легче легкого. Была бы крепкой веревка.