The Quiet Between Us

Глубокий вдох. Сколько их ни делай — легче не становится. Воздух застревает в груди, пальцы белеют на холодной ручке, но решимости не прибавляется. Хочется бежать, неважно куда, лишь бы не здесь. Рука давит вниз. Щелчок замка отзывается под рёбрами, и сердце на миг сбивается с ритма. Скрип двери проходит по нервам, но Жан всё равно делает шаг вперёд. Знакомые стены встречают звонким стуком посуды, от которого он понимает — Джереми злится. Он не задерживается в коридоре, идёт прямо в ванную — туда, где можно на несколько минут отсрочить неизбежное. Горячая вода шипит, стекает по коже, старается смыть не грязь, а усталость, налипшую на тело и мысли. Слова всё равно не будут услышаны. Снова. Как и десятки раз до этого. Они выжгли друг друга до тишины, до трещин на губах, до изломов внутри, где когда-то всё было живое. Пар застилает зеркало, тянется вверх тяжёлыми слоями, но отражение всё равно проступает — чужое, уставшее, с потухшими глазами. Жан долго смотрит, пока лицо перед ним не начинает казаться расплывшейся маской. Мысли кружат по кругу, давят на виски, возвращаются туда, где всё началось. Когда всё пошло не так? Когда он стал плохим? Когда каждый вдох рядом с ним стал похож на попытку оправдаться? Сколько бы он ни прятался, избегать вечно не получится, даже если это единственное, чего он по-настоящему хочет. Пол привычно холодный, такой же, как всё внутри, выдаёт его шаг за шагом, и вот из кухни появляется Джереми. Он молчит, как всегда, но в чуть поджатых губах и прищуре читается недовольство, приглушённое, но всё же ощутимое. Воздух сгущается, кожа покрывается инеем, что острыми краями пробивается внутрь, разливая по венам вину, замедляющую каждый удар сердца. — Привет. — Жан сглотнул, пытаясь придать голосу лёгкость, но пересохшее горло ответило болью. Он взял кружку, поставил в кофемашину и нажал кнопку, прячась в гуле аппарата. Привычная рутина, бессмысленные движения, плохой спектакль на двоих, где даже зрители устали и давно покинули это глупое представление. — Ты постоянно приходишь поздно, — упрёк, спрятанный за повседневным тоном, но Жан слишком хорошо знал все его интонации. В минутной паузе тиканье часов звучало слишком громко, словно доказательство его преступления. — Раньше такого не было. — Прошу, не опять, ты же всё сам знаешь. — Жан схватил горячую кружку и сел за стол напротив. Хотел поймать ответ во взгляде, в линии сдвинутых бровей Джереми, но всё равно упрямо смотрел в тёмную жидкость, не в силах заставить себя поднять глаза. Раньше он летел домой, где всё было пропитано уютом, где тёплые руки могли согреть, где не нужно было выбирать слова. Сейчас же всё стало слишком сложным: уют превратился в ржавую клетку, где каждый вдох царапал пересохшую душу и оставлял на сердце следы, похожие на ожоги. Пальцы дрогнули и легли на трещину в керамике. Они сделали её вместе в тот вечер, когда Джереми затащил его в гончарную мастерскую. Тогда Жан впервые почувствовал редкое спокойствие, всё вокруг растворялось в запахе глины и тепле чужого присутствия. Сердце билось где-то в горле, смех стоял в воздухе, и всё казалось простым. Они вышли перепачканные и счастливые, с кружками в руках — неровными, смешными, но своими. Эти кружки пережили всё: вечера на диване, запах кофе по утрам, разговоры, в которых ещё жила любовь, тёплая и простая, как тот день. Тяжёлый вздох возвращает его в настоящее. Джереми уже поднялся, шаги мягко режут тишину. Через мгновение он оказывается за спиной, ладони скользят по плечам, вжимают ближе, не оставляя пространства между телами. Горячее дыхание касается шеи, но вместо тепла в груди поднимается тошнотворная дрожь, от которой Жан стискивает зубы, чтобы не отпрянуть. Запах, когда-то сводивший с ума, тот самый, в котором хотелось захлебнуться, впитать в себя до последней капли, теперь душит, раздражает, бьёт по и без того натянутым нервам. Всё знакомо. Всё — не то. Всё — чужое. Он застывает, пытаясь спрятаться в собственном теле, не выдав себя ни движением, ни звуком. Кажется, стоит только шевельнуться — и всё, что держит его изнутри, треснет. Хочется вырваться, но тело не слушается, привыкло подчиняться, привыкло молчать. Внутри всё скользит вниз, тяжелеет, и остаётся только вязкое, липкое ощущение: между ними больше ничего нет, кроме вины. — Знаю, но ты обещал, что будешь стараться. А выходит это нужно только мне. — Обвинение слетает почти шёпотом с губ Джереми, и Жан задыхается. Лёгкие сводит от нехватки воздуха. Он сбрасывает руки, встаёт, стул глухо скользит по полу. Отступает, почти инстинктивно, хоть и видит, как меняется выражение лица Джереми, но сил остановиться нет. — Я стараюсь, — жалкая попытка защититься. Жан не смотрит в глаза — не нужно, он и так всё знает. Делает шаг назад, к тому расстоянию, где можно хотя бы дышать. — Я устал, Джереми. Просто устал. — Устал? — в голосе Джереми срывается что-то острое. — Да ты просто сбегаешь! — каждое слово бьёт, как пощёчина. Жар поднимается из живота, расползается по груди. Руки в карманах, пальцы сведены в кулаки до боли, но даже она не гасит горечь, распирающую изнутри. — Каждый раз одно и то же: «давай не сейчас», «не начинай». Я просто хочу, чтобы ты хоть раз меня услышал. — Нечего слушать. — слова срываются раньше, чем Жан успевает их удержать. Тишина между ними тянется, звеня в пространстве оглушая. Джереми не двигается, взгляд цепляется за него, пытаясь понять, не ослышался ли. В груди у Жана всё обрывается. Слишком поздно брать слова обратно, но внутри поднимается жгучее желание выплеснуть всё, что копилось слишком долго. — Что? — Джереми наконец выдыхает, растерянно смотрит на него. — Что значит — нечего? — Да потому что каждый раз одно и то же! — Жан почти кричит. — Давай сразу пропустим весь этот концерт и перейдём к части, где я снова виноват. Снова не такой, как нужно тебе! — грудная клетка взлетает в такт бешеному сердцу, щеки горят, дыхание сбивается. Джереми хмурится — всё сильнее, всё резче, и это только распаляет Жана. Гнев расползается по телу горячими толчками, словно сердце само подбрасывает искры в кровь. — Концерт, значит? — голос Джереми срывается на крик, пока он с каждым шагом подходит всё ближе к Жану. — Я спасаю эти отношения как могу, пока ты делаешь вид, что проблем не существует! Джереми вскидывает руки от обиды, толкая Жана в грудь. Поясница ударяется о стол, и через секунду звон чашки разлетается по кухне, подыгрывая пьесе, ушедшей от сценария. — Вот только не надо. — Жан резко поднимает голову, дыхание обжигает. — Эти отношения сдохли ещё тогда, когда ты уговаривал меня попробовать ещё раз. Сколько раз я просил отпустить меня? Сколько, Джереми? — голос сорван, слова режут воздух. — Единственный, кто не слышит — это ты. Он знал, что делает больно, видел, как каждое слово попадает в цель, но не мог остановиться, хотя внутри всё сжималось до боли. Он верил, что иначе нельзя, что это единственный способ вытащить их обоих из болота, в котором они увязли слишком глубоко. — Знаешь что? Вали нахуй. — губы Джереми подрагивают, когда он указывает на дверь, стараясь не выдать себя, пряча эмоции за нервный смешок. — Вали, я сказал! — крик рвётся вместе со смехом, и пальцы судорожно сжимаются на его рубашке, прежде чем оттолкнуть. Дыхание сбивается, глаза блестят от злости и боли. — Убирайся, раз тебе так хуёво со мной! Стыд захлёстывает сразу, кислый привкус поднимается к горлу и оседает на языке, но Жан лишь обходит разъярённого Джереми, направляясь в спальню. Старается не смотреть на фотографии, развешанные по стенам, где они ещё счастливы, не слышать, как за спиной что-то разлетается. Боится остановиться, потому что тогда не уйдёт. Он достаёт сумку, бросает её на кровать. Пальцы замирают на молнии. Кровь стучит в висках, мышцы двигаются с трудом, тело сопротивляется решению, тянет назад — к привычному теплу, даже если это всего лишь фантом. Требует остаться, собрать осколки и снова попытаться склеить то, что уже давно распалось. Но вот первые вещи летят в сумку, за ними — ещё, и ещё, пока дыхание не становится рваным. За спиной скрипит дверь, и Жан на секунду замирает. — Что ты делаешь? — страх в голосе Джереми бьёт прямо в грудь, голос срывается на последнем слове, звучит выше обычного, слишком голый. В нём растерянность и отчаяние, упрямое нежелание принимать происходящее. — Жан, прекрати. Ты же не серьёзен. Жан закрывает глаза, считает до трёх, задерживает дыхание на секунду, чтобы не дрогнуть. Футболка летит в сумку, как последняя попытка сохранить равновесие. — Не поступай так со мной, я же люблю тебя! — Джереми почти срывается на крик, хватает его за руку, пальцы вцепляются судорожно, не отпуская. — Нет, Джереми. Это не любовь. Это ебаная привычка. — Жан вырывает руку, отступает на шаг назад, злость и усталость смешиваются в одно, идут волной по телу, врезаются ледяными иглами под кожу, оставляя фантомный привкус крови во рту. — Ты просто боишься лишиться постоянства, к которому привык. Боишься остаться один. — Ты не прав. — Джереми делает шаг, и между ними начинается странный танец, где Жан вынужден отступать. — Не решай за меня. — Человек, которого любишь, не раздражает. — Слова выходят тяжело, прорвавшись после долгого молчания, и за ними всё вдруг стихает. Голос становится тише, почти ровнее. — А мы с тобой как две собаки, запертые на одном дворе. — Он выдыхает и впервые за вечер поднимает взгляд прямо на Джереми. — Оглянись на нашу жизнь. Мы только раним друг друга. — Нет… — голос Джереми срывается, в нём паника и отчаяние. Он отшатывается, грудь ходит неровно, первые слёзы падают с ресниц. — Нет, я не раздражаюсь, слышишь? Не раздражаюсь. — Ха, — губы дрогнули в горькой усмешке. — Тебя бесит всё, Джереми. Как я сижу, как дышу, то, что я просто рядом. Всё. — Зачем ты так? Так сильно ненавидишь меня? — Джереми закрывает уши, отказываясь слушать. — Я не ненавижу тебя. — пальцы горят от желания дотронуться, обнять, вернуть хоть мгновение, когда всё ещё было по-другому, когда можно было молчать и верить, что этого не случится. — Я ненавижу себя. За то, что позволил нам дойти до этого. Джереми оседает на пол у его ног, голова покорно опущена, пальцы сжимают края шорт. — Прости... — мольба едва слышна, но этого хватает, чтобы ком в горле мешал вдохнуть. — Я... я не это имел в виду, не уходи... Я не смогу... — Джереми. — Жан моргает, и с каждой секундой комната всё сильнее плывёт, глаза жжёт от соли. — Мы же сможем, как всегда... — Джереми поднимает голову, покрасневшие глаза ищут его взгляд. — Как всегда уже ничего не будет. И давно уже не было. Мы просто притворялись. — молния скользит слишком громко финальным аккордом. — Прости меня. — Жан… — Джереми тянется к нему, но Жан только качает головой, закидывает сумку на плечо и идёт к двери. Мышцы сводит, тело противится, но шаг всё равно сделан. Ладонь ложится на холодную ручку. Одно нажатие — и ничего уже не вернуть. Он оглядывается. Пустая кухня, на кафеле осколки кружки, в луже кофе отражается мутный свет. Кажется, это не посуда, а всё, что они строили, потом разрушали, пока не остались только клочки несказанных чувств, впитавшиеся в грязь и тишину. На ватных ногах он выходит, добирается до машины, молясь, чтобы Джереми не крикнул, не шагнул следом, не остановил. Телефон падает на сиденье, сумка — назад. Взгляд тонет в темноте, без желания что-то рассмотреть. Внутри пусто, как после долгого крика. Экран вспыхивает, свет режет глаза. Любимая песня Джереми разрывает тишину, заполняет салон насмешливым эхом. Под рёбрами тянет боль, дыхание сбивается. Слёзы катятся сами, горячие, обжигают кожу. Он смотрит на экран, пока не хватает сил, потом нажимает. Одно движение. Одно подтверждение. «Абонент внесён в чёрный список». Вот и всё. Занавес опущен, спектакль окончен. От их театра осталась пыль и камни. Вместо свободы — пустота, тяжёлая, вязкая, растекающаяся под кожей. Он не врал. Ненависти не было, но от этого всё только больнее.