Ты мой.. И всегда им был

Воздух на мостике Немизиды стал вязким, почти осязаемым. Каждый вдох вентиляционной системы отдавался в грудной пластине Рэтчета острой, пульсирующей болью. Тёмный энергон в бокалах мерцал, как жидкий аметист, и этот свет гипнотизировал, заставляя процессор лихорадочно искать оправдания. «Это всего лишь топливо», — шепнул внутренний голос, пугающе похожий на его собственный, но с чужими, вкрадчивыми нотками. «Ты и так истекаешь. Ещё джоур — и системы начнут отключаться один за другим. Сначала периферийное зрение. Потом моторные функции. А потом... тишина. Ты хочешь тишины, Рэтчет?» — Нет, — выдохнул он вслух, сам не поняв, кому отвечает — Мегатрону или голосу в голове. Мегатрон тем временем не торопился. Он смаковал момент, как редкое десертное топливо. Когтистый манипулятор медленно, почти нежно, провёл по краю второго бокала, издав тонкий, певучий звон. Лорд десептиконов стоял так близко, что Рэтчет чувствовал жар его реактора и слышал низкое, ровное гудение искры — спокойной, уверенной, хищной, трепещущей. — Твои системы пересыхают, доктор. — Мегатрон наклонил голову, красные линзы оптик сузились, впиваясь в каждую дрожащую деталь корпуса напротив, задерживая свой взгляд на мастерски и профессионально зашитую рану. — Я слышу, как скрипят твои шарниры. Вижу, как мерцает оптика. Ты пытаешься рассчитать шанс побега. Он равен нулю. Но твой процессор, этот вечный бунтарь, всё ещё врёт тебе, шепча о надежде. Он поднял бокал и медленно, демонстративно отпил глоток. Тёмный энергон скользнул по его собственной горловой пластине, и Рэтчет в очередной раз невольно сглотнул, хотя в его пересохшем горле не было ничего, кроме горечи и металлического привкуса собственного энергона, от которого становилось ещё ужаснее. — Видишь? — Мегатрон провел языком по дентопластинам, наслаждаясь. — Это не яд. Это сила, свобода.. Ты боишься потерять себя? — он шагнул ещё ближе, нависая, загораживая собой тусклый свет панелей. — Но «себя» уже не существует, Рэтчет. Есть только твой голод. Глубокий, страшный голод, который я могу утолить. Он резко схватил трясущуюся руку медика своими когтями, холодными и бескомпромиссными, и насильно разжал её, вкладывая в ладонь первый бокал. — Ты не сделаешь это для меня. — Голос упал до шёпота, властного и опасного. — Ты сделаешь это для себя. Потому что умирать — больно. А я не хочу, чтобы тебе было больно. Ты слишком ценен, мой упрямый учёный. — голос был наполнен мурчащими и нежными звуками, Мегатрон смотрел в упор на медика, не отводя своего пристального взгляда. «Не пей», — последний крик настоящего Рэтчета прозвенел в процессоре, но он утонул в нарастающей волне агонии. Грудная пластина горела. Системы одна за другой выдавали предупреждения: уровень энергона — критический. Отключение второстепенных функций через 4.7 мегациклов. Рука дрожала. Тёмная жидкость плескалась у самых губ. — Я… я не… — прошептал он, но его собственный голосовой модуль предал его, срываясь на хриплый, жадный стон. Он выпил. Первый глоток обжёг, как расплавленный шлак, разливаясь по внутренним каналам обжигающим фиолетовым пламенем. В оптике потемнело, а затем мир взорвался сотней красок. Боль отступила — не ушла, нет, она трансформировалась во что-то другое, в острое, сладкое облегчение. «Ещё», — взмолился уже не голос, а само тело, каждая проводка, каждый чип. Второй глоток — и дрожь прекратилась. Шарниры перестали скрипеть. Оптика вспыхнула ровным, фиолетово-голубым светом, и пелена перед глазами рассеялась. Рэтчет выпрямился, сам того не замечая, сжимая пустой бокал с такой силой, что по металлу пошли тонкие трещины. — Вот так, — промурлыкал Мегатрон, отступая назад. Его оскал стал шире, торжествующее. Он не спеша развернулся, с ленивой грацией хищника, насытившегося зрелищем, и направился к своему трону — массивному, возвышающемуся над мостиком словно чёрный трон диктатора из кошмаров. Он сел, широко разведя колени, положив когтистые манипуляторы на подлокотники. Взгляд красных оптик не отпускал Рэтчета ни на наносек. — Давай, доктор. — Голос эхом разнёсся по пустому залу. — Ты ведь чувствуешь это? Сладость с облегчением. Почему сопротивляешься? Третий. Рэтчет стоял, глядя на стол. Два бокала были пусты. Третий — полон, переливаясь, подмигивая, зовя. Где-то глубоко, в самом центре искры, билась мысль: «Остановись. Этого достаточно. Ты утолил голод, теперь беги.» Но ноги не слушались. Руки потянулись к третьему бокалу сами. Пальцы сомкнулись на холодной ножке. Рэтчет поднёс его к губам и выпил медленно, смакуя, чувствуя, как тёмный энергон растекается по венам, заполняя каждую пустоту, каждую трещину в его разбитой психике. Он больше не давился. Не кашлял. Он пил так, словно всю жизнь только этого и ждал. Теперь от того ворчливого медика, что был, не осталось и следа. Сейчас это была игрушка лидера десептиконов.. Пустой бокал выпал из ослабевших пальцев и покатился по полу, звеня. А Рэтчет уже тянулся к четвёртому. Но не успел он сделать глоток, как внутри что-то щёлкнуло. Механизм подчинения, залитый тёмным энергоном, активировался полностью, без остатка. Воля погасла, как свеча на сквозняке. Осталось только одно, простое, ясное желание, навязанное извне, но ощущаемое как своё собственное: «Угодить. Приблизиться. Принадлежать.» Он медленно, плавно, без единой команды собственного процессора поставил четвёртый бокал на стол. Затем развернулся к трону. Каждый шаг был лёгким, текучим, почти танцующим — совсем не похожим на ту неуклюжую походку раненого зверя, которая была джоур назад. Мегатрон замер, наблюдая. Его оскал застыл; теперь в красных глазах горело не просто торжество, а древний, голодный восторг победителя, который видит, как последняя крепость врага падает без единого выстрела. Рэтчет подошёл. Опустился на колени прямо между широко расставленных ног лорда десептиконов. Его фейсплейт был абсолютно спокоен, но на губах застыла та самая, чужая, покорная полуулыбка, копирующая ухмылку Мегатрона. Он поднял голову, заглядывая в красные линзы снизу вверх. — Я сделал, как вы хотели, лорд Мегатрон, — произнёс он чужим, ровным голосом. В нём не было и следа прежнего гнева, отвращения или страха. Только пугающая, абсолютная покорность. Мегатрон не спеша наклонился вперёд, положил тяжёлую когтистую ладонь на затылок Рэтчета и притянул его ближе, почти касаясь губами аудиосенсора. — Я же говорил, — прошипел он, и его дыхание обожгло холодом. — Ты всегда был мой. Тебе просто нужно было это.. признать. Он откинулся на спинку трона, продолжая поглаживать металл затылка медика, словно ручного турбо-лиса. Рэтчет замер в позе коленопреклонения, его оптика равнодушно смотрела в пустоту зала, а внутри, в самой дальней, недоступной камере его разума, настоящий Рэтчет завывал беззвучным криком. Но этот крик никто не мог услышать. Слишком глубоко он был погребён под фиолетовой сладостью предательства. *** На пустом мостике Немизиды воцарилась тишина. Тишина победы и тишина смерти, которую даже искра не в силах нарушить. Но этот крик никто не мог услышать. Слишком глубоко он был погребён под фиолетовой сладостью предательства. А на поверхности — в мире, где искра подчиняется голосу, а тело забыло слово «нет», — Рэтчет всё так же стоял на коленях у трона. Мегатрон молчал целую минуту, наблюдая за идеальной неподвижностью своего нового сокровища. Затем его когти чуть сжались на подлокотнике. — Встань. Рэтчет поднялся. Плавно, без единой заминки, словно марионетка, у которой наконец-то натянули все нити. Его оптика больше не металась — она смотрела ровно, фиолетово, с той пугающей глубиной, которая бывает у озера, скрывающего на дне утопленника. — Возьми бокал, — приказал Мегатрон, и в его голосе уже не было прежней насмешки. Только уверенность. Спокойствие хищника, который перестал играть с добычей, потому что добыча признала его власть. Рэтчет развернулся к столу, взял четвёртый бокал — тот, который не допил, — и вернулся. С каждым шагом его походка становилась всё мягче, текучей. Теперь это была не походка солдата и не шарканье раненого. Это была походка.. Того, кто знает своё место. Мегатрон чуть наклонился вперёд, с интересом наблюдая за каждым микродвижением. Его правая рука оторвалась от подлокотника и легла на бедро, оставляя пространство между коленями открытым. — Сюда, — он указал взглядом на своё колено. — Садись. Настоящий Рэтчет в глубине своей искры закричал и грязно выругался снова, уже от отчаяния — но голосовые связки молчали. Тело же не дрогнуло. Оно послушно развернулось, мягко опустилось на металлическое бедро лорда десептиконов, пристроилось так, чтобы не мешать, но быть близко. Рука Мегатрона тут же легла на талию Рэтчета — не сжимая, а просто держа, как держат драгоценность, которая может и не думала убегать, но владельцу приятно её ощущать. — Хорошо, — выдохнул Мегатрон почти неслышно. Он потянулся к своему бокалу, стоявшему на подлокотнике — тому самому, из которого уже пил. Поднял его, покрутил, глядя, как тёмный энергон переливается фиолетовыми отсветами на его собственных когтях. Рэтчет синхронно поднял свой. Ни команды вслух, ни жеста — просто движения совпали, будто их процессоры работали на одной частоте. Мегатрон медленно поднёс бокал к бокалу Рэтчета. Тонкий, хрустальный звон пронёсся по пустому мостику, отразился от высоких тёмных панелей и замер где-то под потолком. Они оба оскалились. У Мегатрона это был хищный, торжествующий оскал — острые дентопластины сверкнули, глаза сузились в щёлки удовольствия. У Рэтчета — странная, пугающая копия, невесёлая. Его губы разжались в точно такой же изгиб, но в глазах — в этих мертвенно-фиолетовых линзах — не было ни радости, ни злобы. Только пустота, в которой иногда вспыхивали и тут же гасли ошмётки чужой эмоции. — За здоровье, доктор, — произнёс Мегатрон, не сводя с него взгляда, и сделал глоток. Рэтчет повторил. Тёмный энергон скользнул вниз, согревая системы, принося то самое сладкое облегчение, которое уже становилось привычкой. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Мегатрон явно наслаждался зрелищем: его личный медик, его учёный, его враг, сидящий у него на коленях, с бокалом в руке, с оскалом на лице. Красивый в этом образе.. — Сегодня на Немизиде тихо, — вдруг сказал Мегатрон. Голос его звучал почти расслабленно, будто они сидели в уютном офисе, а не на боевом корабле среди бесконечной войны. — Вехиконы заняты чисткой нижних уровней. Саундвейв загрузил себя архивами Юникрона — теперь до утра не отвлечёшь. Шоквейв… — он чуть склонил голову, — твой любимый коллега, кстати, в своей лаборатории взрывает очередную партию синтетического энергона. Говорит, что близок к прорыву. Он сделал ещё глоток и небрежно провёл когтем по ребру бокала. Звук получился долгим, певучим. — А я, — продолжил Мегатрон, — сижу и думаю: на что потратить вечер? Просмотреть тактические карты? Отдать приказ об очистке очередной шахты с энергоном? Или… просто посидеть с тобой. Он повернул голову к Рэтчету, и в его красных глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее нежность. Больная, извращённая, но оттого ещё более страшная. — Ты ведь никуда не спешишь, правда? Рэтчет моргнул. Один раз, очень медленно. — Никуда, лорд Мегатрон, — ответил он тем самым ровным, лишённым прежней горечи голосом. — Моё место здесь. Он тоже отпил. И оскал на его губах стал чуть шире — автоматическая реакция, запрограммированная тёмным энергоном, но от этого не менее жуткая. — Ты знаешь, — Мегатрон оставил бокал на подлокотнике и свободной рукой взял Рэтчета за подбородок, поворачивая его лицо к себе, — мне никогда не нравились научные отчёты Шоквейва. Такие сухие и безжизненные.. А вот твои… в твоих всегда были эмоции. Ты умел злиться на страницах. Помнишь тот спор о природе трансформационных искажений? Как ты швырнул в него датападом. Сарказм про Шоквейва, но искренняя и нежная правда про медика. Где-то в глубине — там, где настоящий Рэтчет бился в свои невидимые цепи — что-то дрогнуло. Воспоминание. Тёплое, почти живое. Но тело даже не вздохнуло. — Он заслужил, — ответил механический голос. Мегатрон хрипло рассмеялся. — О да, заслужил. — Он убрал руку с подбородка, провёл пальцами по плечевой пластине Рэтчета, ощущая гладкий, тёплый от работающих систем металл. — Знаешь, как он потом жаловался мне? «Его поведение нелогично, лорд Мегатрон. Эмоциональная нестабильность учёного ставит под угрозу...» — Мегатрон передразнил монотонный голос Шоквейва, — «…научную ценность дискуссии». Бред. Он замолчал, и на мгновение в зале повисла тишина — только гул реакторов где-то в недрах корабля. Рэтчет сидел неподвижно, бокал в его руке чуть наклонился, тёмный энергон почти коснулся края. — Выпей до дна, — сказал Мегатрон не приказом, а скорее предложением. Тёплым, почти заботливым. Рэтчет послушно поднёс бокал к губам и, запрокинув голову, допил. Фиолетовая капля скатилась по губной пластине, повисла на подбородке. Мегатрон медленно, с нарочитой нежностью, стёр её большим пальцем. Коготь царапнул металл, но не сильно — так, чтобы остался едва заметный след. — Красивый, — выдохнул лорд десептиконов, глядя на свою отметину. — И мой. Он взял свой бокал, допил остатки — одним глотком, небрежно, будто воду, — и отставил пустую посудину в сторону. — Расскажи мне что-нибудь, — вдруг попросил Мегатрон. — Что угодно. О Кибертроне, о старых временах.. О том, как ты впервые встретил Прайма. Всё равно что. Твой голос… он успокаивает. И в этом страшном «успокаивает» было всё: и одиночество тирана, и его власть, и то, как низко пал гордый учёный автоботов — теперь он служит не только лекарством и оружием, но ещё и игрушкой, когтеточкой для больного эго. Рэтчет открыл рот. Помедлил микросекунду — там, внутри, настоящий Рэтчет рванулся к микрофону, чтобы заорать: «УБЕЙ СЕБЯ, НЕ ПОЗВОЛЯЙ!» — но успел только сжать воображаемые кулаки. И услышал, как его собственный голос, спокойный и покорный, начал рассказывать: — Первый раз я увидел не Оптимуса Прайма, а Ориона… Мегатрон откинулся на спинку трона, прикрыл глаза и улыбнулся. Улыбка была счастливой. И от этого — самой страшной на свете. *** Разговор терял нить. Рэтчет рассказывал о довоенном Академическом квартале, о запахе озона после лекций Шоквейва, о том, как однажды Оптимус (тогда ещё просто архивариус) уронил стопку датападов прямо в лужицу смазки. Его голос — чужой, ровный, лишённый живых ноток — лился и лился, а Мегатрон слушал, полуприкрыв оптику, и иногда глухо смеялся в нужных местах. Но даже тирану надоедает играть в доброго хозяина. — Хватит, — мягко сказал Мегатрон, открывая глаза. Когтистая лапа чуть сжала плечо Рэтчета. — Ступай и отдохни. Ты заслужил. Рэтчет замер на долю секунды, а затем так же плавно, как и садился, поднялся с металлического колена. Поклонился — настолько, насколько требовал протокол, не больше и не меньше. Развернулся и, не оглядываясь, пошёл к выходу с мостика. Мегатрон провожал его взглядом, в котором смешивались торжество и странная, почти горестная нежность. Он ждал, пока фигура бело-оранжевого медика скроется за створками дверей, и лишь тогда медленно поднялся с трона. Его собственный голос в процессоре Рэтчета должен был замереть не сразу. Но Мегатрон знал, как сделать так, чтобы тишина наступила именно в момент закрытия двери. Он мысленно потянулся к той тёмной нити, что связывала его с медиком, и отпустил её — не разорвал, а просто ослабил, сделав беззвучной. «Пусть почувствует, что он один», — подумал Мегатрон, и уголок его губ дёрнулся в лёгкой усмешке. «А потом пусть почувствует всё остальное.» *** Дверь в его каюту — бывшую лазаретную, переоборудованную под жилое помещение — закрылась с тихим, почти ласковым шипением пневматики. И в ту же секунду в голове у Рэтчета наступила тишина. Не та давящая, полная чужого голоса, которая преследовала его последние циклы. А настоящая, первозданная тишина — собственная. Пустая. Оглушающая. Несколько мгновений он просто стоял, прижавшись спиной к холодной двери, и боялся дышать. Вентиляторы работали ровно, системы тестировали себя — всё как обычно. Но что-то было не так. Не хватало... тяжести. Чужого присутствия в собственном процессоре. Он снова принадлежал себе. — Ох... — выдохнул он так тихо, что звуковой модуль почти отказал. А затем колени подогнулись. Рэтчет рухнул на пол — тяжело, без попытки смягчить падение, не выставив перед собой руки. Грудная пластина, ещё не до конца зажившая после сегодняшнего удара, отозвалась тупой болью, но он даже не обратил на это внимания. Потому что вместе с тишиной в голову хлынуло всё. Воспоминания того, что он сделал. Как пил тёмный энергон — жадно, с наслаждением, с улыбкой. Как сидел на коленях у Мегатрона. Как скалился ему в ответ, когда они чокались. Как рассказывал про Оптимуса — про самого дорогого друга — спокойным, покорным голосом, словно читал отчёт для врага. — Нет... нет, нет, нет... — прошептал он, и вдруг его голос сорвался на немыслимый, низкий, скрежещущий звук. Плач. Из оптик — впервые с момента превращения в меха — потекли настоящие слёзы. Он сжался в комок, обхватив голову манипуляторами, и затрясся. Всё тело ходило ходуном — не от тёмного энергона, нет. От стыда. От отвращения к себе. От ужаса перед тем, кем он становился. — Я предатель... — прохрипел он, уткнувшись лбом в холодный пол. — Я... я хуже десептикона... я... Слова путались, захлёбывались в рыданиях. Где-то глубоко в искре вспыхивали образы: Оптимус, смотрящий на него с болью и разочарованием. Арси, отворачивающаяся в ужасе. Бамблби, который не понимает, почему его наставник вдруг поднял оружие на своих. Балхед, с такими же слезами на глазах содрогается и уезжает прочь. И дети.. — Простите... простите меня... — шептал он, хотя знал, что его никто не слышит. А на мостике, далеко от этой маленькой тёмной комнаты, Мегатрон стоял у главного экрана и улыбался. С закрытой оптикой. Всеми своими сенсорами он чувствовал каждую судорогу, каждую каплю солёной жидкости, каждый беззвучный крик. — Плачь, доктор, — пробормотал он, и голос его был полон нежности. — Плачь. Это означает, что ты ещё жив. А значит... мне есть, что ломать дальше. Он открыл оптику, посмотрел на своё отражение в тёмном стекле и усмехнулся. Усмешка была спокойной, почти удовлетворённой. Контроль вернётся завтра. Или через джоур, или через пару циклов. А пока пусть Рэтчет наслаждается свободой. Свободой ненавидеть себя. Свободой понимать, что даже его слёзы теперь — всего лишь ещё одна игрушка в руках лорда десептиконов. *** Прошло семь циклов с той ночи, когда Рэтчет впервые заплакал на холодном полу своей каюты. Семь долгих, тягучих циклов, за которые тёмный энергон успел стать не привычкой — необходимостью. Мегатрон давал ему свободу ровно настолько, чтобы каждый раз, когда контроль возвращался, Рэтчет сходил с ума от контраста. Утро начиналось с ясной головы — и понимания, что его тело снова сделало нечто чудовищное. День заканчивался фиолетовой пеленой, за которой не было ничего, кроме сладкого забвения. А сегодня Мегатрон решил, что пелена больше не нужна. — Вывести на главный экран, — приказал он утром, даже не глядя в сторону Рэтчета, застывшего у пульта навигации. Весь мостик Немизиды ожил. Саундвейв, молчаливый и бесстрастный, развернул свой визор в сторону медика. Шоквейв, оторвавшись от голографических схем, повернул единственный глаз — в нём не было любопытства, только холодный расчёт. Двое вехиконов у входа замерли, не понимая, чего ждать, но готовые подчиниться. — Все свободны, — добавил Мегатрон после паузы, намеренно растянутой. — Кроме тебя, доктор. Вехиконы вышли. Саундвейв и Шоквейв остались, но Мегатрон не стал их прогонять. Он хотел зрителей. Рэтчет стоял у пульта, и его системы работали в обычном режиме. Никакого контроля. Никакого тёмного голоса в голове. Он был абсолютно трезв, свободен и — парализован страхом, потому что знал: свобода сегодня — это ловушка. Мегатрон медленно поднялся с трона. Его когти лязгнули по подлокотникам, оставляя глубокие царапины. Он не торопился. Каждый шаг — тяжёлый, давящий — отдавался в палубе, в грудной пластине Рэтчета, в его искре. — Ты хорошо работал последние циклы, — начал Мегатрон, останавливаясь в трёх шагах от медика. — Твои руки штопали раненых десептиконов. Твой голос успокаивал умирающих. Ты даже научился не моргать, когда Шоквейв отрезает конечности пленным. Рэтчет молчал. Глотка пересохла, несмотря на утреннюю дозу энергона. — Но ты всё ещё прячешь от меня кое-что, — Мегатрон шагнул ближе, нависая, загораживая свет панелей. — Там, глубоко. В том углу искры, куда даже тёмный энергон не добрался. Он резко схватил Рэтчета за подбородок, заставляя поднять голову. Красные оптики впились в фиолетовые, и Рэтчет не смог отвести взгляд. — Ненависть, — выдохнул Мегатрон, почти с восхищением. — Ты ненавидишь меня. Даже сейчас. Даже после всего. Это... восхитительно. И отвратительно одновременно. Он разжал пальцы и отступил на шаг. На лице — хищная, предвкушающая улыбка. — Я хочу посмотреть, как эта ненависть умирает. Прямо сейчас и прямо здесь. Рэтчет сделал движение назад — инстинктивное, безнадёжное. Но Мегатрон уже поймал его за плечо, развернул и с силой толкнул на пульт управления. Острые углы впились в спину, из динамиков вырвался пронзительный писк — случайное нажатие клавиш. — Нет... — прошептал Рэтчет, но голос его сорвался на хрип, когда тяжёлая ладонь легла на его шейную пластину, прижимая к холодной панели лицом вниз. Мегатрон навис сзади, и его голос прозвучал прямо у аудиосенсора — шёпот, обжигающий холодом выхлопа: — Ты скажешь «нет» столько раз, сколько захочешь. Но твоё тело уже знает правду. Оно моё. Каждый шарнир. Каждая проводка. Каждая проклятая программа в твоём процессоре. Когти рванули броню на поясе Рэтчета — небрежно, с хрустом разрываемого металла. Порт отлетел на несколько метров, чуть ли не попадая на противоположную консоль. Пластина отодвинулась, а оттуда вывалился уже давно затвердевший, толстый шип лорда десептиконов. Медик почувствовал, как его истекающий энергоном порт, коснулось что-то тёплое и большое.. Система взвыла от болевых сигналов, но Рэтчет не успел закричать, потому что Мегатрон резким движением вошёл в него сзади — грубо, сухо, без подготовки, раздирая внутренние сенсорные каналы. Крик всё же вырвался — высокий, нечеловеческий, полный агонии и унижения. На мостике воцарилась тишина. Саундвейв не шевелился — только его визор пульсировал в такт записи. Шоквейв склонил голову набок, с научным интересом наблюдая за деформацией брони и реакцией нервных окончаний. Ни один из них не вмешался. Ни один не отвернулся. Мегатрон двигался медленно, смакуя каждый толчок, каждое всхлипывание, каждуютрещину на панели, которую царапали пальцы Рэтчета. — Смотри на них, — прошипел Мегатрон, одной рукой сжимая шею медика, а другой указывая на Саундвейва. — Он записывает это. Каждый кадр. Каждый звук. Твоя позорная запись уйдёт в архивы. А Шоквейв... — он хрипло рассмеялся, — он уже рисует в процессоре графики зависимости твоей пульсации от глубины проникновения. Рэтчет закрыл глаза. Слёзы катились по фейсплейту, смешиваясь с каплями выхлопа, которые падали с губ Мегатрона. — Н-ненавижу... — прохрипел автобот, с губ срывались стоны боли и унижения, а когда толчки стали звериннее, медик не выдержал, завыв ещё отчаяннее чем до этого. Он брыкался, вырывался, но тщетные попытки выбраться только возбуждали Мегатрона ещё сильнее. — Ненавидь, — разрешил Мегатрон, ускоряясь. — Ненавидь сильнее. Я хочу чувствовать, как эта ненависть пульсирует в тебе вместе с болью. Он кончил с глухим, звериным рыком, сжимая бёдра Рэтчета так, что пластины треснули. Тёплая, вязкая жидкость заполнила внутренние полости, смешиваясь с энергоном из разорванных каналов. Несколько секунд Мегатрон стоял неподвижно, тяжело дыша, прижимаясь грудью к спине Рэтчета. Затем резко отстранился и отступил, оставляя медика корчиться на пульте, истекающего энергоном и чем-то ещё. — Вытрите его, — бросил Мегатрон вехиконам, которые уже вернулись на свои места. Его голос звучал буднично, словно он только что отдал приказ о чистке орудийных стволов. — И в лазарет. Шоквейв, проследи, чтобы все было приварено как следует. Он мне ещё нужен. Он развернулся и направился к трону, где его ждал полный бокал тёмного энергона. Саундвейв выключил запись. Шоквейв кивнул и спокойно пошёл к распластанному телу, переступая через лужицу фиолетово-красной жижи. А Рэтчет лежал лицом вниз на разбитой панели управления, и его оптика смотрела в одну точку. Внутри искры, в самом дальнем, самом потаённом углу, последний осколок настоящего «я» затих. Не закричал. Не заплакал. Просто... перестал существовать. Потому что даже ненависть имеет свой предел. И сегодня Мегатрон нашёл его. Мегатрон отпил тёмный энергон, облизнулся и улыбнулся — той самой счастливой, сытой улыбкой, от которой у мёртвых стынет искра. — Принесите мне ещё бокал, — сказал он небрежно. — У меня сегодня отличное настроение.