Распадаясь в безлюдье

There's a grief that can't be spoken,

There's a pain goes on and on.

Empty chairs at empty tables,

Now my friends are dead and gone…

Комната вновь пуста. Трубецкой возвращается сюда каждую ночь, но картина никогда не меняется. Она застыла в самой больной из всех возможных форм: в сознании отражен миг отчаяния, когда все гости ушли и он остался совсем один. В эти секунды накатывали паника и страх, приходили вопросы о будущем. «Что будет дальше?» — его вечный (любимый) спутник. В окружении друзей легко думалось о счастье и успехе дела, но в одиночестве мрак выходил из-под контроля и безжалостно терзал сердце. У него не было необходимой твёрдости, сильной веры или оптимизма, чтобы вести за собой людей. Скептик по своей природе, он привык задавать вопросы и искать недостатки, критиковать мелочи и разрушать надежды. Но служба Отечеству превратила его из силуэта в углу в человека с хорошей репутацией, вынужденного часто помогать другим в обречённых (как ему всегда казалось) делах. Все в первую очередь обращались к нему, считали опорой. Трубецкой до сих пор помнит чужие лихорадочно горящие глаза, восхищенный шепот и пробирающее до мурашек «диктатор». Лидер, вот кого они в нем видели. Но он не смог им стать, он испугался и позорно сбежал. Руки, что когда-то тянулись к нему с очевидным желанием, отдернулись, а их обладатель отвернулся и ушёл. Ушёл на площадь, где в тот же день пролились реки крови. И не прозвучало извинение, он просто не успел. Всё вертелось — мир был занят самоубийством. В последний раз вскрикнул барабан, а затем замолк, погрузившись в холодную воду. Бежавшие к крепости люди погибли, а те, кто желал избежать кары, превратились в пленников через пару дней. В тёмных камерах достоинство Трубецкого еще пыталось выгрызть себе место, хотя бы на крае души, но многочисленные допросы изнурили. Разумеется, он выдал всё. Ни одна нить не осталась незамеченной. Да и был ли смысл в сокрытии? Всё равно ничего не удалось. Рылеев тоже выдавал секреты. Они пару раз встречались, но поэт так и не посмотрел Трубецкому в глаза, а тот и не стремился поймать чужой взгляд. Мужчина знал, что его ненавидят. Он и сам себя ненавидел. Не за то, что не пришёл. Это была последняя вещь, волнующая его. Нет, он ненавидел себя за то, что позволил другим создать ложный образ себя. Вскормил чужую надежду... Он ведь предвидел всё с самого начала: как они поднимутся на вершину ожиданий, а затем с грохотом разобьются. Предупреждал остальных, но кто его слушал? Верно, никто. Только царь, да было уже слишком поздно. Распутывание клубка, что удивительно, стало успокаивающим занятием. Исход маячил где-то на горизонте, и не было нужды притворяться истинным членом общества. Но кое-что терзало сердце Трубецкого: он жаждал покаяться. Не перед Богом, который его все равно не услышит, и не перед царём, возомнившем себя Богом, а перед людьми. Перед теми, в чьи спины он воткнул нож. До дрожи в теле желал, до черноты перед глазами. В его камере поселились иллюзии: они сидели на койке, бродили по комнате, выглядывали из-за прутьев. Говорили, говорили и говорили. Чаще всего ни о чем (обо всем). О планах, о деле, о семье, о природе, о любви, о стихотворениях, о мечтах... Я мечтаю о прощении. Трубецкой ходит по комнате осторожно, словно кто-то может его услышать и прогнать. Забавно. Ведь это его сон. Сознание построило желанную картинку и готово поменять ее по первой прихоти спящего. Точнее, подобное работает для простых людей, он же к ним не относится. Предатель, изгнанный из дома и сердец любимых людей. Потерявший управление в собственной голове. Тень некогда гордого человека, обречённая каждую ночь возвращаться в пустую комнату. Если сесть за стол, можно представить, будто всё как раньше. Еды нет, потому что он пришёл раньше (как всегда), чтобы поговорить. Рядом сидят Рылеев, и, быть может, Апостол. И они о чем-то горячо дискутируют, пока Трубецкой слушает. Молчит, соображая, а затем вставляет меткое замечание, и всё внимание сразу обращается к нему. Это, разумеется, будет спор. Ему придётся выстроить линию обороны и с холодной стойкостью отстаивать её, параллельно дразнясь и улыбаясь. Можно со спокойной душой вести себя несерьезно, потому что ни одна фраза за пределы комнаты не вылетит. Его часто корили за подобное поведение, хотя он всегда был серьёзней всех из собирающихся. Потому что не верил или верил слишком мало. Самый сок начнется, когда подойдут остальные. Встреча официально распахнет объятия, и загорится пламя прогресса. Какой должна быть Россия? Какие реформы ей необходимы? А люди? Что за люди будут жить в новом мире? Трубецкой найдёт отражение веры в глазах друзей, а сам лишь построит образ, как строил множество раз до этого. Если долго притворяться, должно что-то получиться. Маска срастётся с настоящим лицом, и он сможет занять свое место рядом со всеми. Какая глупость! Кто же вас надоумил на неё, Сергей? Такой взрослый мужчина, а верит в сказки. И правда, когда он начал так думать? Уже и не вспомнить. А еще совсем не хочется вспоминать чужой голос, что в последнее время полюбил хозяйничать в голове. Воспоминания о долгих дискуссиях слились в причудливую реку монологов, где уже и не различишь, что придумано больной тоской, а что действительно существовало когда-то. И кому принадлежат аргументы? Ему самому или друзьям, роли которых он отыгрывает? Кто же из образов настоящий? Всё очень просто: мы все лишь пережиток ваших эмоций, неловкие переживания, облачившиеся в людскую шкуру. Никто из нас никогда не жил, потому что ваше восприятие мира искажено, особенно, когда это касается нас. Может, перестанете горевать и наконец отпустите нас, князь? Трубецкому не нравились балы. Их пышные оболочки изматывали, высасывали жизненные потоки. Он думал, что усталость закрепит на лице ложь, но та упорно не срасталась. Сколько бы не возносилось желаний, ничего не происходило. Излучение надувалось, распространялось по залам, лезло в карманы и бокалы. О талантливом мужчине из почётной дворянской семьи шептались, вздыхали, скучали. Он забирал со столов нечаянно брошенные дамами слова восхищения, вместе с пылинками сдувал с формы почтение солдат, в лицо ему смотрели мутные от уважения глаза толпы. А потом возникли две бездонные ямы, горящие безумством мыслей. Трубецкой боялся заглянуть в них, но не смог удержаться. Вкусив однажды, невозможно отказаться. Иногда я вижу твою могилу. Говорил он поздними вечерами, вальсируя в пустом зале. Это был горький всплеск волнения, так усердно и сильно подавляемого. Трубецкой позволял себе подобную слабость, так как знал — если снова затолкать её, она вернётся в десятикратном размере и поглотит всех: его, его партнёра, эту тихую и мирную комнату, отголоски ушедших гостей. После откровения он замирал на мгновение, ожидая сиюминутной расправы, но она никогда не следовала. Ему мягко улыбались. Это только кошмар. Трубецкой нежно проводит пальцами по приборам. Вилки, ножи, тарелки, бокалы, сахарницы, чайники, чашки — всё для него одного. И призраков. Едят ли они что-то, кроме человеческой ностальгии? Холод касается плеча — он вздрагивает и оглядывается, но за спиной пусто. Даже стена отсутствует. Мир медленно разрушается. Остается только обратить взор на стол в ожидании скорого представления. Подготовка идет полным ходом, пространство скачет, а голова прыгает по углам. Резкий поворот. Кажется, началось. Что есть истина, Сергей? И можно ли назвать ею то, что мы видим? Ковёр пестрит и мешает взгляду, начищенные сапоги блестят и отражают. Кстати, говоря об отражениях: недавно одна моя служанка разбила зеркало, но, испугавшись ругани, не рассказала об этом, а только спрятала свою ошибку. Я и не узнал бы об этом случае, если бы жена не нашла сегодня осколки. Пока я разбирал и разглядывал их, в моей голове поселился вопрос: можно ли считать отражения истиной? Отражения созданы искусственно, оттого неидеальны. Они всего-навсего копируют существующее, неоспоримое. Всякое подражание является перефразированием, а оно, в свою очередь, не может быть истиной. Даже ваши ковёр и блеск сапог довольно слабы перед анализом. Вы говорите, цвета пестрят. Допустим, но я совсем не смущаюсь, глядя на них. А к любой чистке возможно придраться. Разве вы сами не слышите по вечерам, как в соседнем дворе ругают крестьян? Я часто прохожу мимо того дома и пока ни разу не видел грязи, но, как говорится, у хозяина своя правда. Разумеется, правда у каждого своя, но истина! Нет, она едина для всего мира. Вам не нравятся мои примеры? Что ж, возьмём другие. Поговорим о чувствах, этих восхитительных посланниках природы. В народе давно прослыла мысль, что любовь диктует сердцу. Истина ли это? Вы слишком романтичны, мой друг. Всякий разговор с вами неизбежно сводится к любви и весне. Плохо ли это? Но я могу прекратить. Давайте отложим и любовь, и весну до следующей встречи, когда ваш настрой будет соответствовать. Пусть сегодняшним камнем преткновения станет понимание истины. Что вы скажите о людях-отражениях? Или, выражусь вашими терминами, людях-подражателях? Тех, кто не чувствует искренне, а только повторяет за другими? Есть ли в них настоящее или всё насквозь пропитано фальшью? Вы излишне стараетесь подбирать выражения. Мне кажется, подобных личностей едва ли можно назвать людьми из-за отсутствия наполнения. Мы никогда не узнаем, о чем же они думают на самом деле и, что более важно, умеют ли думать вообще. Я сталкивался со множеством мужчин и женщин, чьи имена на устах звучали торжественно и могуче, но при встрече оказывались пустышками. Вести диалог с ними абсолютно неинтересно: перед влиятельными личностям они услуживаются, а в простых плюются равнодушием. Скажу откровенно, я бы многое отдал, только бы не видеть подобного рода особей в своем окружении, но, к сожалению, общество сейчас полнится ими. Что за суровость, друг мой? На мой взгляд, отсутствие души не приговор. Это даже удобно: когда Россия встанет на путь истинный– Да-да, именно истинный. Не смейтесь надо мной, я не просто так использовал это слово. Прогресс для меня неразрывно связан с истиной: он раскрывает нашу отсталость. Пока что немногие готовы принять ошибки, но в наших силах открыть ящик без вреда для окружающего мира. Наоборот, мы всем поможем! И когда Россия встанет на путь истинный, тех, у кого внутри ничего нет, мы наполним идеями и стремлениями. Нам только надо грамотно показать публике плюсы развития. Как всегда до ужаса наивно и оптимистично. Хотите узнать моё честное мнение об истине? Так вот, я считаю, что отражения и подражатели не заслуживают разговоров. Пытаться беседовать с ними пустая трата драгоценного времени. Но я же продолжаю общаться с вами. Не так ли, князь? От собеседника уже в памяти ничего не осталось, только две бездны, затягивающие в пучину. Как бы хотелось Трубецкому оставить себе не только их, но судьба-злодейка распорядилась иначе. Давным-давно, в его прошлой жизни и единственной жизни Рылеева он не нашёл в себе сил встретиться с другом лицом к лицу. Так, чтобы были видны все изъяны, чтобы наконец спала ноша обмана. Трубецкой боялся пронзительного взгляда, разбирающего его по кусочкам. А теперь слишком поздно сожалеть. Он моргает, и комнаты нет. Есть сырая темница и молчаливые стены, по которым скачут буквы. Буквы складываются в слова, слова — в предложения, а предложения — в стихи. Опять чёртовы стихи... Мир вновь меняется. Это тоже комната, но другая. Трубецкой стоит в коридоре, сужающемся и расширяющемся с каждым вдохом. В один миг слева мелькают полупрозрачные человеческие фигуры, в другой идет снег, а потом дождь, а затем капает огонь и плавится кожа. Слишком много и одновременно мало, не хватает воздуха, Трубецкой проваливается под лёд и тонет в холодной речке, а где-то сверху сквозь шум воет барабан. Правая рука тянется к небу, в следующее мгновение её тянут, потом медленно гладят. Перед глазами любимое лицо и глаза вовсе не похожи на раскрывающие секреты бездны. Дорогой голос утешает. Хочется погрузиться в сладостную мечту и не вспоминать ни о чем. Так тепло и приятно. А кудри, должно быть, будут мягкими, если пропустить их сквозь пальцы– (откуда он тут его нет нет это всё ложь ты умер ты гниешь а я предатель) Снова зал, снова танец, снова вихрь, но теперь нет партнёра, есть только замёрзшие тела солдат, тянущиеся к его ногам и умоляющие о пощаде. И друзья среди них, непохожие на самих себя. Слишком мертвые, слишком пустые. Немой Трубецкой кричит, хватает лицо руками, закрывает глаза и трет, трет, пока не вытечет из ненавистной шкуры и не превратится в призрака. Лучше так, чем жить без жизни в теле, просыпаться и спрашивать себя «а зачем нужен сегодняшний день?», проклинать закат и вместе с тем нуждаться в нем, как нищий нуждается в пожертвовании, потому закат начинает ткать сон – кошмарное видение, дарящее жизнь. Комната вновь пуста. Трубецкой возвращается сюда каждую ночь, но картина никогда не меняется. Она застыла в самой больной из всех возможных форм: пустые стулья за пустым столом, за который никто никогда сядет. Не прозвучат звонкие речи друзей, не стукнутся бокалы, не будет смеха и шуток, долгих дискуссий и философских рассуждений. Не осталось ничего, что напоминало бы о людях, некогда посещавших комнату. Воспоминания современников искажены, и более всего этим страдает сам Трубецкой. В живущих людях легко замечать недостатки, но стоит им умереть, так всё сразу сглаживается и перестаёт иметь значение. Голоса, кричащие в будущее, но родившиеся слишком рано и потому затопленные. Они представляются ему мучениками, борцами за свободу, несправедливо осужденными. Где истина? Площадь меняет форму в зависимости от смотрящего: царь брезгует, прохожий отводит взор, ссыльные вздыхают от видений. Декабрь прошёл и унёс с собой единственную правду. Трубецкой касается дерева и слабеет, взывая в пустоту. Простите, друзья, что притворился равным и не оправдал ожиданий. Простите, что позволил вам слепить себя из слухов и восхититься. Простите, что вынуждал вас уважать меня и надеяться, что не подведу. Я разочаровал вас, обрек на гибель и предательство. Простите, что так и не научился сожалеть о своём проступке. Я не пришёл и до сих пор не считаю это ошибкой. Такой человек, как я, не способен на подобное. Возможно, будь мой характер иным, я бы горевал. Но я все еще полон масок и оттого не скорблю. Вы были обречены с самого начала. Да-да, именно вы, а не мы, ведь я не был частью. Меня в человеческом обличии не существует, лишь сборник рассказов и мнений. Вы составили свой и оплошали. Кто-то из потомков, наверное, захочет узнать правду об их глупом бунте, да только где найти ответы? Чистые, не испачканные чернилами царских кабинетов и не измазанные кровью восставших. Было бы отрадно вернуться в прошлое, взять чужие, хранящие моменты рифмы пальцы в свою ладонь и любовно по ним провести. Улыбнуться. Подарить надежду. Перед петлёй посмотреть вдаль и сказать что-нибудь вдохновляющее, прекрасно осознавая, что никто не услышит. Сотрутся из людской памяти картины того дня. Солгут современники, ошибутся в рассказах книги, останутся неосведомленными потомки. Пока тлеет прогресс, измученный народ продолжает нести свое бремя во мраке неведения. Пустующее поместье с пустующими залами, где не разольется знание. Трубецкой оглушен звоном голосов, нашедших последнее пристанище на морозах Петербурга. Хочется лечь прямо на снег и уснуть вечным сном. Его тело прирастет к земле, сольется с отчизной и, хочется верить, наконец успокоится. Повешенные, спасшиеся, повешенные вновь и замерзший. Если бы он только мог вернуться в тепло. В настоящем очень одиноко. Только призраки в отражениях и эхо. Мы больше никогда не встретимся, друзья. Вы мертвы, а я разлагаюсь. Завтрашний день всё еще не наступил. Трубецкой продолжает спать. Комната вновь пуста.