Без названия

В самом сердце Стены Сина, среди мраморных коридоров и затхлой тишины церковных залов, жила девушка по имени Анна Варгас — дочь человека, чьё имя произносили шёпотом даже в высших кругах Церкви Стен. Она росла в золотой клетке, окружённая роскошью, молчанием и тайнами. Отец давал ей деньги, надеясь, что она купит платье, книгу молитв или украшение — но Анна спускалась в нижние кварталы, где пыльная кожа подпольных книг стоила больше, чем жизнь. Она торговалась с преступниками, выкупала тетради разведчиков и платёжками обменивала рассказы о Титанах — о тех, кого Церковь называла проклятыми, а она — захватывающей загадкой. Её карие глаза всегда горели вопросами. Немного русые волосы, которые она часто заправляла за уши, норовили падать на лоб, когда она читала при тусклом свете фонаря. Ростом около 160, Анна выглядела просто — и в этом было её настоящее благородство. Из всего света, доступного ей, больше всего на свете она любила лошадей: свободных, тёплых, настоящих. Она часами сидела в конюшнях, шепча им то, что не могла сказать людям — о свободе, страхе, Титанах и стенах, которые сжимались всё теснее. В один из самых обычных дней Анна собралась за новыми записями о титанах. Из-за запрета отца перестать интересоваться титанами Анна на своей лошади ехала галопом, каждый раз проверяя не отправил ли за ней кого-то Лукреций Варгас. Он являлся Верховным исповедником стен и отвечал за то, чтобы все служители хранили тайну стен. У него в руках из-за данного титула имеется довольно сильная власть, именно этого боится его дочь. Любой из военной полиции способен проследить за девушкой и остаться незамеченным. В старом квартале Подвальной Чащи была улица, которую знали только те, кто не хотел быть найденным. Оставив свою лошадь в километре от места продажи записей, она прошла пешком, лишь бы не быть замеченной. В узкий проход улицы вел крутой спуск между развалинами сгоревшей церкви и заваленной аркой старого тоннеля. Там не было вывесок, лишь запах от сигар, плесени, тканевые занавески вместо дверей и грязные стены. Анна ходила туда в капюшоне, скрывая лицо, будто сама стена наблюдает за каждым её шагом. Здесь жили те, кто торговал забытым: рваные страницы с пометками разведчиков, дневники беглецов, наброски неизвестных форм титанов — всё, что официально не существовало. За каждую такую книгу приходилось торговаться не только монетами, но и молчанием, доверием, страхом. На прилавках, среди ржавых клинков, дешёвых амулетов и фальшивых карт, прятались тонкие свитки с символами разведкорпуса, исцарапанные тетради, где дрожащей рукой были записаны слова: «он не был похож ни на одного, что я видел»... Анна брала их в руки с замиранием сердца — будто держала кусочек правды, за который могла бы погибнуть. Среди десятков теней и закрытых лиц был один, к кому Анна возвращалась снова и снова. Его звали Бенно, но все знали его как "Хромого". Он сидел на ящике у самой стены, укутанный в старый серый плащ, и никогда не вставал — одна нога у него была деревянной, другая дрожала от времени и ран. Говорили, что когда-то он был в разведкорпусе и смотрел на титанов в упор, пока его отряд умирал один за другим. Говорили, что он принёс карту с южного рубежа, за что его чуть не повесили. Из-за жестокости которую он видел, его память начала понемногу увядать и каждый раз когда девушка возвращалась к нему за новыми записями тому приходилось дать немного времени, чтобы он вспомнил кто она такая. Когда Анна впервые пришла к нему, он не взглянул на неё. Сухо бросил: — Уходи, девочка. Здесь не для таких, как ты. Но она не ушла. Она стояла молча, пока он не поднял глаза — и не увидел в её взгляде что-то знакомое. Тот же голод, что был у него когда-то. Ту же глупую, упрямую надежду. С тех пор он продавал ей то, чего не давал никому. За деньги, конечно. Иногда — за тёплый хлеб, иногда — за истории. — Чего ты ищешь, а? — спросил он однажды, протягивая ей обугленную страницу с рисунком огромного существа без кожи. — Ответ, — тихо сказала она. — А получишь смерть, — усмехнулся он. И всё же, раз за разом, он вытаскивал для неё то, что прятал даже от самих торговцев: скомканные записи, рваные карты, даже письмо с полустёртыми словами: «Если вы это читаете, значит, мы не дошли…» В его взгляде было что-то вроде жалости — не к ней, а к себе, к тому, что он не смог забыть, а она — не успела испугаться. Пока Анна искала желаемое тучи над улицей сгущались, мрак который окутывал дома стал темнее. Она вышла из здания и дошла до своей привязанной лошади поприветствовав. Прогремел гром, а за ним и молния. Лошадь занервничала. Девушка успокоила ее, запрыгнула на седло и поправила сумку с записями, закинув на другое плечо. Пока Сиволь скакала по каменным улицам и несла на себе свою хозяйку полил сильный дождь. Гром громыхнул так громко, что Анну дёрнуло. Убрала сумку к животу и нагнулась, чтобы сохранить то, на что она тратила свои деньги. Дождь шёл холодный, косой, будто сам город хотел смыть следы её шагов. Анна поднялась по задней лестнице, мокрая до нитки, с тяжелой сумкой, в которой шуршали новые записи о разведкорпусе — вырванные страницы, куски карт, свидетельства, что не должны были выжить. В коридоре было тихо. Слишком тихо. Ни одного слуги, ни скрипа половиц. Она почувствовала это ещё до того, как повернула ручку двери. Комната была тёмной — лишь одна лампа горела на её письменном столе. У стола стоял отец. Высокий, в церковном мундире, с капюшоном, спущенным на плечи, он держал в руках один из свитков — тот самый, на котором была набросана схема внутреннего строения титана и неразборчивые пометки: "больше, чем просто плоть..." Он даже не смотрел на неё. Только произнёс тихо, но так, будто слова впились в стены: — Ты знаешь, что за это — сжигают. Анна замерла у двери, капли с её волос стекали на ковёр. — Это просто... записи. Они не опасны. — Опасна не бумага. Опасна жажда, которая в тебе живёт. — он медленно повернулся, и в его взгляде было не ярость, нет. Был страх. — Я молился, чтобы ты не пошла по этому пути. — Почему? — её голос дрогнул. — Потому что ты сам его прятал всю жизнь? Тишина повисла, тяжёлая, как потолок. Он подошёл ближе. Отец. Священник. Хранитель лжи. — Ты моя дочь, Анна. Я отдал бы жизнь, чтобы ты осталась чистой. А ты... — он бросил взгляд на разложенные записи. — Ты копаешься в грязи, откуда уже не вернуться. Анна смотрела прямо ему в глаза. — Я хочу знать правду. Он ничего не сказал. Только подошёл к столу, свернул один из свитков и медленно бросил его в огонь лампы. Бумага вспыхнула, словно давно ждала этого. — Тогда ты должна понять, что за правду платят. Иногда — всем. Если ты начнёшь служить стенам и забудешь о титанах, я забуду об этом. Закрою на это глаза. Слезы навернулись от безысходности. Она не понимала почему он полез к ней в комнату, она ведь так тщательно прятала под половицей всю собранную информацию. — Хорошо, отец, — голос дрогнул, но она старалась не показать слабости. Слезы жгли глаза, но она сдержалась. Он ещё какое-то время молчал, глядя на неё, будто пытался понять — поняла ли она, что поставлено на карту. Потом повернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Анна осталась в комнате одна. Шум дождя с улицы казался теперь глухим, как будто весь мир затих. Она опустилась на колени у пола, подняла доску, где прятала свои сокровища — и увидела пустоту. Всё исчезло. Он забрал всё. Сжимая пальцы в кулаки, она прошептала: — Он всё равно не сможет сжечь то, что уже во мне. И в этот момент сквозь шум грозы ей вдруг почудилось знакомое ржание — за окном, у коновязи, била копытом её Сиволь. Она выпрямилась, смахнула слёзы и, не думая, схватила плащ, ещё одну сумку и закинула в нее вещи которые посчитала нужными, накопленные деньги. Если она сдастся — то не сегодня. Плащ тяжело лёг на плечи. В комнате по-прежнему пахло дымом сгоревших страниц. Анна скользнула к окну, тихо отворила створку и без лишнего шума спрыгнула вниз, прямо на землю. Колени дрогнули, но она не остановилась. Сиволь стояла у коновязи, будто ждала. Мокрая грива свисала на глаза, копыта нетерпеливо били по булыжнику. Анна провела рукой по её тёплой шее. — Нам нельзя оставаться. Если он найдёт нас — всё закончится. Она вскочила в седло. Сиволь сорвалась с места, и ночь будто расступилась, впуская их в своё чрево. Город исчез за спиной — молча, без прощания. Остались только поля, дождь и темнота. Анна мчалась вперёд, без чёткой цели — только прочь. Её сердце билось как копыта Сиволь: быстро, гулко, срываясь. Она не знала, где окажется через час. Но знала одно — ей нельзя возвращаться. Через пару часов, когда дождь начал утихать, она заметила покосившийся сарай на краю выжженного поля. Ветер скрипел в его перекошенной крыше. Раньше тут, наверное, держали сено. Теперь — только пустота и паутина. — Сюда, девочка, — прошептала Анна, ведя Сиволь внутрь. Внутри было сухо. Пахло пылью и старыми досками. Она разложила остатки сена в угол и уложила Сиволь, укрыв ей спину плащом. Лошадь устало фыркнула, но не сопротивлялась. Анна села рядом, обняв колени. В темноте был слышен только ветер и дыхание Сиволь. Мысль билась в голове, не отпуская: «Я должна попасть в разведкорпус. Это — единственный путь узнать всё». Сначала — пережить ночь. Потом — пересечь стену и вступить в развед. Корпус. Она знала, что будет сложно. Но другого пути у неё больше не было.