Дорога домой

***

      Тихие шаги перекатывались по засыпающему городу. Холодный ветер набрасывался на шорохи, расстаскивая по углам. Топил как бездомных котят.       Таков был спальный район этого небольшого городка – затаскивал в подворотню и разбирал по кускам. Закон джунглей. Или точнее – негласный закон Инчхёна.       И Пенгвин это знал. Он шёл, укрываясь от света фонарей. Под пристальными взглядами уродливых многоэтажек, глазеющих со всех сторон. Так и выколоть бы им глазницы.       Давно его здесь не было. Лет так десять. Уже и не думал, что вернётся. Но одна фотография, а дальше как в тумане – билет, очередь, аэропорт и вот он вновь топчет дороги родного города. Петляет по улочкам. Растворяется в похороненных воспоминаниях.       – Ты чего? – сзади послышался тихий голос. Он нежно коснулся слуха, как лепесток, спадающий с цветка, словно боялся спугнуть. Молодой человек, весь вечер бродивший за ним, слегка дотронулся до его плеча, – не беги.       Когда это он бежал?       Пенгвин невольно махнул плечом, не сбавляя темпа, – не бегу.       Человек за спиной остановился, беспомощно вздохнув. Ветер коснулся рыжих прядей, проскочив в переулок. Юноша вскинул голову. В небе раскинулось бархатное полотно. Круглолицая красавица поглядывала сверху. Он молчаливо прибавил шаг.       Прекрасная звёздная ночь. Только вот Пенгвин ни разу не поднял головы. Он выглядел так, словно не мог этого сделать, как будто небо тотчас раздавит его. А ведь именно он научил Шачи находить надежду во тьме.       По вечерам, когда возвращаться домой не хотелось, они заваливались на качели, потягивая сок и разглядывая созвездия. Даже если небо затягивалось тучами, они всё равно продолжали смотреть. Не смотря ни на холод, ни на тьму. Это был их сакральный ритуал. Их молитва и спасение.       По крайней мере, так казалось.       Но с самого приезда – начиная с их безмолвной встречи на вокзале – он не мог узнать своего друга. Осталось в нём хоть что-нибудь от прошлого Пенгвина или всё бесследно стёрлось?       Шачи не задавал вопросов. Он просто следовал за ним. Молчаливо и безропотно. Как тень, как неупокоенная душа. Словно боялся получить ответ.       – Что за чувство? – буркнул Пенгвин, цепляясь взглядом за очередной дом.       Шачи взглянул на крышу серой панельки, куда они частенько пробирались, и тихо отозвался, – ностальгия?       – Как же, – Пенгвин вымученно улыбнулся, пряча руки в карманы.       Он наверняка и не помнил, кто жил в том доме. Но Пенгвин помнил всё. Помнил каждого, с кем не задалось общение. А общение у него не складывалось практически со всеми. В конце концов даже Шачи не стал исключением.       Он не хотел помнить, но они отпечатывались в голове, словно выжигались на костях. И он не мог избавиться от них. Так что если ностальгией называют желание выблевать все лёгкие, то у него определенно была ностальгия.       – Кто будет скучать по таким развалинам?       – Тот, – с каждым словом Шачи был всё тише, словно его слова облачались в наконечники, вкладываясь в тетеву, – кто вернулся домой.       Пенгвину не понравилась эта фраза. Она прошла на вылёт, оставив сквозное ранение. Очередная дырка в никудышнем сердце-решете.       Он ускорил шаг. Дома, случайные детские площадки. Всё расплывалось перед глазами. Улицы размазывались, смешивались в одну безобразную массу, но он всё равно узнавал их. Дрянной городок, куда ни ступишь, всё знакомо. Дурацкие ларьки, побитые площадки, облупленные подъезды.       Он увеличивал темп пока под ногами не послышался треск. Резкий звук прокатился по всей площадке. Пенгвин замер.       Неужели он наконец проснётся?       Он опустил взгляд, не обнаружив ни трещин, ни разверзающейся земли. Всего лишь стекло. Поблекшее, с уродливой тенью расплывшейся посреди. Она глядела пустыми глазницами, хуже бездушных многоэтажек.       Пенгвин стоял посреди пустой площадки, но слышал шёпот.       Он жил не останавливаясь. Потому что стоило остановиться и он бы развалился, треснул как это бесполезное стекло. Но сейчас он стоял здесь, посреди пустой площадки, и вдруг понял – они тут. Все эти дома, люди. Они всегда были с ним. На горбе. За спиной. Сидели и нашёптывали. Болтали ножками, смеялись и корчали рожицы. А он видел лишь тени на асфальте, лишь осколки во снах. И бежал. Бежал как можно быстрее, как можно дальше.       Он был сплошным противоречием. Встречи, которых так отчаянно жаждил, с людьми, которых не желал видеть. Они все были здесь. В этом дрянном городке. Он видел их во снах, он представлял их встречи на яву, но сейчас, когда он был здесь, единственное, что хотелось – спрятаться. Вывернуться наизнанку и спрятаться, чтоб никто не узнал, чтоб никто не нашёл.       – Думаешь, – он задавал вопросы, ответы на которые знал, – они изменились?       – Конечно, – с лёту ответил Шачи, – многие уже женились, кто-то бизнес завел, а у кого-то и дети уже есть. Десять лет всё-таки прошло.       Все выросли, лишь он застрял.       Застрял там.       В мёртвом городе.       Шачи тревожно взглянул на него, – у тебя что-то случилось? – Пенгвин не ответил и он продолжил подбирать слова, – знаешь, ты какой-то грустный что ли. Как вернулся из штатов так и ходишь, как в воду опущенный. А ведь вернулся... вернулся домой.       – Правда? – отмахнулся Пенгвин.       – Правда.       Ничего, так бывает.       Так бывает, когда детство как оголённые провода. Торчат из сердца, готовые в любой момент коротнуть. Когда не обрастаешь кожей. Когда если и есть друзья – ненадолго. Если и есть любовь – как одолжение.       Пенгвин смотрел на Шачи. Тот совсем изменился. Раньше Пенгвин часами ошивался у подъезда лишь бы тот на часок выглянул, а тут – один звонок и он на станции. Ни на минуту не опоздал. За гранью реальности. Ещё и ходил за ним тенью, молчал, ничего не спрашивая. Всё слушал и слушал. И где же прежняя неугомонность? Хоть бы разок сглупил, а-то совсем неловко становилось. Они будто местами поменялись.       Пенгвин как комок противоречий – рвущихся, голодных. Как стая собак – бешеных, изголодавшихся, того и гляди загрызёт. А он спокоен, будто в монахи подался.       Пенгвин всё время оглядывался, но никогда не оборачивался. Он сжигал мосты и вся его жизнь пропахла гарью. Эти места. Эти люди. Они не отпускали его. Он был петлей на собственной шее.       Он застрял, как кость в горле. Встрял между прошлым и будущим, взгрызаясь в стенки собственной глотки. Он никогда «есть». Он «было» и «будет». Он соткан из снов и сожалений. Из чужих взглядов и страхов. Он уехал от сюда, но жил здесь в своих кошмарах.       Кто такой Пенгвин? Существовал ли он хоть когда-нибудь? Он ненавидел этот город, но существовал только в нем. По сути Пенгвина и вовсе не было.       – Скажи, – Пенгвин неуверенно начал, – ты был счастлив?       Глаза Шачи расширились. Он удивлённо взглянул на Пенгвина. Тот был серьезен.       Он сжал кулаки, неожиданно вспыхнув, – не говори, что ты, – он оборвал себя, стараясь унять пыл, – скажи, почему ты уехал?       – Мне хотелось жить, – он столкнулся с тишиной, на этот раз она была неприятная, звенящая, – разве ты не чувствуешь? Этот город проглатывает живьём.       Шачи смотрел на него, будто пытался разглядеть десять потерянных лет. Он смотрел, но понять не мог. Он уткнулся взглядом в стекло и, вздохнув, отстранился, – ты, наверное, устал. Иди домой. Тебе надо отдохнуть.       – Ты так и не понял? – в этот раз молчать не хотелось. Не хотелось превращать их единственную встречу в очередной навязчивый кошмар. Хотя бы в этот раз хотелось остаться честным до конца, – у меня нет дома.       – Тебя ждут, – Шачи указал на горящие окна, – тётя с дядей тебя ждут.       – Ты им сказал?       – Нет, – Пенгвин бесшумно выдохнул, но Шачи продолжил, – но именно поэтому, – он вновь взглянул на окна, – тебе есть, куда вернуться.       И вот опять. Холодные когти сжимались на шее тесным железным ободком. Постукивали, будто соскучились. Он нервно сглотнул, пытаясь отмахнуться, но смог лишь слегка мотнуть головой, – а если я не хочу?       Они стояли посреди пустого двора. Ветер гонял по безлюдной площадке пустые банки, скрепел качелями и закатывался за углы. И Пенгвин растворялся. Он выглядел, будто тотчас исчезнет. Как и десять лет назад. Без слов. Словно сорвётся на первый же рейс и больше никогда не вернётся.       Шачи сделал шаг назад, покрываясь мурашками. Он опять надавил. Его снова много. Слишком много. Он отступил назад, но в лице не менялся, – и зачем тогда приехал? Тебя здесь ничего не держит.       – И сам не знаю.       И когда Пенгвину начинает казаться, что пора развернуться и уйти, человек напротив облегчённо вздыхает, отряхивая руки.       – Хорошо, – Шачи сбрасывает всю серьезность и на его лице появляется прежняя лёгкость, – значит, времени у тебя навалом, – констатирует он, хватая его за руку, – идем.       – Куда?       – Чего боишься? Тебе же нечего терять, – выдержав серьезный взгляд Пенгвина, он вздохнул, – домой.       – Я же сказал.       – Ко мне, – перебил Шачи, и Пенгвин застыл на месте, – идём ко мне, ладно? Давай, пошли уже. Ты же любишь токпокки? Знаешь, сколько мама наготовила?       – Почему?       – Ты всегда был таким идиотом? А по тебе и не скажешь. Я думал, у вас там в штатах только умных берут.       – Боже, заткнись, – ответил Пенгвин, и Шачи впервые за вечер наконец-то узнал своего друга.       Шачи широко улыбнулся, и его глаза заблестели, как и прежде.       – Так как же не помнить? Ты такой идиот. Хоть бы попрощался. В следующий раз предупреждай, иначе никакие милые глазки тебя не спасут, – он не дал Пенгвину времени на возмущения, – и, кстати, готовься, скоро Бепо с Хакуганом заглянут – точно солью закидают. Но ты не волнуйся, они Нанаги прихватят. Она уж точно тебя в обиду не даст. Ты ведь ей всегда больше всех нравился. Нам Хакуган из-за этого все мозги уже проел, – он схватил его под руку и потащил к подъезду, расплываясь в улыбке, – кстати, а ты ее видел? Такая уже девчонка большая. Ну что стоишь? Пошли скорее.       И Пенгвин шагает. Шагает по спящему городу, покрытому цветными огоньками. И на душе так тепло. Он вернулся.

Вернулся домой.