Убийственный фанатизм

      Если человек — истинно верующий, то где та граница между принятием себя как раба Божия и земным человеком, что подчиняется каждой заповеди? Я всегда задаюсь этим вопросом: мать отвела меня в церковь Спасения Христа, когда я был совсем маленьким, ещё мог ходить спокойно под столом и ел так часто, как плошку с едой давала мама или протягивали в храме. Я никогда не стеснялся и брал то, что предложат, кланялся, говорил громко: «Спасибо!» и принимался есть. Мама говорила, что это подношение, дарованное нам Богом, и говорила только благодарить. Только кивать. Только показывать, как ты счастлив.       А на одном из религиозных праздников мне сказали, что я — Избранный, и водрузили мне на голову венок из плюмерий, принявшись поклоняться, как живому божеству, и я, будучи ребёнком, впитал это, как знания о мире с молоком матери, и считал, что это потрясающая игра. Со мной играли, меня баловали, меня любили, мне поклонялись. Всё усугубляло то, что моя мать — одиночка, отец просто бросил её, когда наигрался, когда стало скучно, и у неё не было человека, что может спасти её, защитить от тлетворного влияния секты и сказать: «Не надо, Наатчайя, оно того не стоит». Тогда мы и не знали, что это секта. Тогда мы думали, что нас тут любят, уважают, хотят видеть нас на каждом собрании, слушать мои сбивчивые детские речи и благодарить мать за то, что она родила меня. Только с возрастом я понял, что не всех детей боготворят и не всех детей из-за этого коронуют, осыпая лепестками магнолий. Только взрослым я понял, через какой ад прошёл.       Только будучи взрослым, я смог выбраться сам и вырвать из рук неправильных людей маму, которая долго безутешно плакала и говорила, что наступил самый худший день — она распрощалась со своей семьёй. Не ведала она, что её семьёй являлся только я, не знала она, бедная, несчастная, лишённая связи с родителями, что есть и другая жизнь вне подношений, работы дома, в детском саду и в церкви. У неё не было свободного пространства, времени, у неё не было личности. Она появилась, да, но слишком поздно. Слишком. Зато появилась раз и навсегда.       Как только я окончил школу, то поспешил поступить в другую страну, и выбор пал на несколько стран: Республика Корея, Китай и Япония. Я подал все заявления, что только можно, в разные университеты, на разные направления, в которых был хорош, и с удивлением заметил, что корейские университеты хотели видеть меня в числе своих студентов намного сильнее, чем остальные. Именно тогда я сделал первый шаг в своё будущее, ещё такое шаткое, тёмное, полное тайн, и именно тогда я сделал первую и последнюю попытку показать маме, что существует лучшая жизнь без промывания мозгов, без молитв и навязанного мнения, что твоё дитя — избранное. Я не знал, что делали с такими, как я, когда они оказывались «готовыми» — не было больше избранных, не у кого было спросить, и я просто почему-то подсознательно не хотел этого знать. Только многим позже тайны развеялись и обнажилась неприятная правда. Но я буду вынужден её хранить до конца дней своих.       — Это наш шанс, мама, — на выдохе сказал тогда и замер — совсем ещё юнец с по-бунтарски выкрашенной в вишнёвый цвет чёлкой, но я хотел доказать ей, что стою хоть чего-то в этом мире. Славы, богатства — нет, это не про меня, но я хотел, чтобы она знала — именно я являюсь самым смелым и ловким, потому что смог обмануть систему, обвести вокруг пальца, вытащить её. — Наш шанс на хорошее будущее.       — Канпимук, у нас уже есть хорошее будущее, ведь ты Избранный, и никто в общине не сомневался, что ты поступишь туда, куда хочешь — за тебя молился весь храм! Уж поверь мне, дорогой, — от этого обращения свело скулы, но я не сдавался, — мне будет проще остаться здесь и поддерживать тебя издалека, чем поехать вместе с тобой. Ты уже совершеннолетний, у тебя своя жизнь…       — Я хочу, чтобы ты была со мной, не потому, что просто хочу, — вспылил я, а потом сразу же постарался себя успокоить — нельзя причинять ей боль. Она и так настрадалась. — Это… это моя воля как Избранного. И ты обязана подчиниться мне.       И удивительно, но это сработало. Будто бы на мою мать можно было надавить лишь словами, что я Избранный и мне надо подчиняться, как она сразу становилась собранной и прислушивалась. Только после этого, с одобрения общины, разумеется, мы и покинули Таиланд, стремясь навстречу Сеулу, который принял нас холодными февральскими объятиями со всеми документами и суммой денег на первые несколько месяцев жизни. В тот момент когда мама начала поиски работы, я разбирался с документами для поступления и с неудовольствием увидел, что моя виза запрещала работу, и было принято решение, что о деньгах позаботится мама, которой всё же досталась рабочая виза, а я буду учиться. По возможности буду участвовать во всём, где первое место сулит денежный приз, и на том началась наша долгая и порой даже нелёгкая жизнь в новой стране, в которой нас никто не знал.       Видимо, мне было на руку, что нас абсолютно никто не знал в Корее: язык мы понимали только отчасти, я сразу усиленно налёг на курсы, а мама практиковалась только со мной и часто делала ошибки. Соседские аджумы порой помогали нам, развивали разговорный навык и вскоре так сильно сдружились с моей мамой, что стали угощать и кимчи, и порой даже передавать бенто, потому что «госпожа Бувакуль совершенно не знает, как варить рис правильно!» Но мама всему научилась. Ассимилировалась, если говорить научным языком, в Корее всего за полгода и могла трещать без умолку с соседками по несколько часов кряду. А потом я стал плавно, чтобы никак ей не навредить, отлучать от церкви, распутывая клубок хитросплетённых слов, действий и убеждений, которые прочно въелись в её черепную коробку.       — Ты лжец, Канпимук, и гореть в аду будешь за то, что говоришь! — слышал я намного чаще, чем материнское «я люблю тебя», сказанное с истинным трепетом и верой. И пусть я буду лжецом, пусть я буду плохим человеком, но Бог не даст мне соврать — я не плохой сын, не пример, конечно, но и не тот, на кого будут с омерзением тыкать пальцем и говорить: «Смотри, это отродье идёт». Я искренне хотел спасти маму, стать для неё тем человеком, которого она будет всем приводить в пример, и это было не сиюминутное желание: это был результат многих дней раздумий.       Какой человек не хочет ощутить себя избранным? Наверно, тот, кому всё равно на себя и окружающих его людей. Они живут как все, ни о чём не мечтают, ни к чему не стремятся, проживают в худшем случае до пятидесяти лет, а потом кончают с собой при помощи старого составления уравнения верёвки, мыла и табуретки, повисая безжизненным комком сосуда, бывшего в употреблении. В том и дело, что радости у этих людей не было ни на миг, ни на грош, и если человек живёт более полной жизнью, знает, куда обращаться, к кому, как правильно надо уходить от реальности, он уже считает себя Избранным, только без плюмерий на голове и ежедневного поклонения. Они прячут желания внутри, зная, что однажды точно будут такими, что ими будет вся страна гордиться. Я в детстве не мог отказаться от таких игр, с удовольствием забавлялся и даже порой пересекал черту, но с возрастом понял, что это не нормально. В школе не предупреждали о сектах, их тлетворном влиянии на сознание, тотальном подчинении и правилам, которых следовало слушаться, иначе с семьёй случится нечто плохое. Всё я нашёл при помощи интернета: и лекции, и статьи, и сводки, и ужас для себя, и даже некоторое подобие облегчение испытал, когда прочитал, что можно вытащить из секты человека: надо быть рядом, поддерживать, а самое главное — занимать мозг ближнего чем-то помимо поклонения несуществующим идолам. Например, настольными играми или чем-то ещё похожим, что сделает времяпрепровождение не только увлекательным, но и полезным. Именно таким способом, конечно, с привлечением психолога, умелого и не обделённого остроумием, я и смог помочь матери сбежать из секты не только телом, но и душой, и мозгом. Для неё больше не было никаких Избранных, никаких церемоний и веры в то, что Иисус нас спасёт. Отныне в светлом будущем мы шли с ней рука об руку и такими темпами доросли вместе до моего четвёртого курса.       — Эй, Бэм, пошли на дискотеку!       В университете ходит волнение: сильное, накатывающее, словно волны, на берег, усыпанный галькой и мусором, а я остаюсь в этом мире оплотом хоть какого-то относительного счастья и спокойствия. Так всегда в летний период, ведь все ждут какого-то подвоха, ножа в спину или же иных действий людей, которые хотят хоть кому-нибудь насолить. Я не такой, очень даже простой смертный, который прилежно учится все четыре года и даже выдвигался далеко не сам на пост старосты, а это весьма почётная должность в университете. Только староста может договориться с преподавателями, подержать всех студентов разом и, конечно же, если это молодой парень, то он не будет обделён вниманием девушек, как, собственно, со мной и происходит сейчас.       Лалиса Манобан. Именно в её глазах я вижу отголоски того прошлого, где меня все зовут избранным, а мама кланяется всем в ноги и говорит, что это чудо, раз именно её сыну дарован столь ответственный пост. Именно глядя на Лалису, я задаюсь вопросом в очередной раз: «А почему?» и именно сейчас я даже не хочу отвечать на её предложение ни согласием, ни отказом, потому что это будто что-то запустит между нами, словно крючок, за который она схватится, как рыбка, и не отпустит. Что-то в ней страшно меня притягивает, а что-то, наоборот, изо всех сил отталкивает, потому что это не моё, не про меня и ни в коем случае никогда не должно попасть мне в руки. Она — сокровище, жемчужина и неприкосновенная, к которой я не имею права подходить, потому что у меня руки по локоть в грязи и полное отсутствие манер. А я же… я же сдаюсь каждый раз при виде неё, позорно капитулирую и в сотенный раз себя спрашиваю: «Почему, Бэм?»       И правда… почему?       Бэмом меня стали называть все одногруппники, которые не смогли выговорить моё имя, и Лиса вроде бы точно такая же уроженка Таиланда, как и я, приобщилась к этому, посмеялась и сказала, что это ей нравится намного больше. Я тогда вспыхнул, как спичка, и через мгновение погас, потому что на меня будто бы вылили ведро воды, как бы говоря: «Не смей — она не та девушка, что тебе нужна», но судьба имела на нас свои планы. Я всегда знал, что есть кто-то свыше, контролирующий судьбы, наставляющий нас на путь истинный, и очень хотел, чтобы в этот раз Всевышний тоже постарался и дал мне знак, кто для меня эта девушка. Будущая жена? Любовь? Разочарование, сквозившее на языке? И честно, я до сих пор не знаю, как так получилось, что из всех девушек, что пытались со мной общаться, не переходя грани флирта, только Лиса зацепила меня и только с ней я смог общаться на равных.       А потом потерять её.       — Да ну эти ваши дискотеки, — машу я рукой, — надо оно тебе? Хочешь свою любовь найти или так, небольшое увлечение?       — Ты обо мне очень плохо думаешь, — произносит Лиса и поднимает на меня глаза — такие яркие, нежные, что хочется опуститься перед ней на колени, обнять их и целовать, зарываясь носом. Как тогда, когда я был маленьким, когда был Избранным, когда меня чтили, словно маленькое божество. Наверно, для меня Лиса была таким же божеством, которое милостиво спустилось с небес, дабы спасти меня. Но от чего? Я не требую спасения, я не нуждаюсь в нём. Но почему-то так странно нуждаюсь в самой Лисе. — Просто хочу потанцевать.       — Чем тебе общежитие не место для танцев? Или ритмика, — говорю и сам думаю — а почему же? Лиса талантливая танцовщица, двигается лучше, чем богиня, спускающаяся с небес при помощи огромного цветка лотоса, ей ничего не стоит отстаивать честь университета, только по своим убеждениям не участвует ни в одном конкурсе, лишний раз не отсвечивает, старается быть настолько неприметной, насколько можно, хотя я знаю — она хочет. Но внутренние барьеры намного сильнее желаний. — Я понимаю, в общежитии нельзя шуметь после определённого часа, как и в собственной квартире, но есть же занятия, где можно и включать свою музыку, и двигаться не так, как указывает хореограф…       — Это не то, — качает головой девушка, — совсем не то. Мне нужна свобода, а не рамки. Ты что, боишься лишний раз пойти туда, куда ходят все?       — А в чём удовольствие — ходить туда, куда ходят все? — я склоняю голову набок и вижу, что Лиса смущена: щёки краснеют, короткие волосы, крашеные в серый цвет, скрывают лицо, а потом она заливисто хохочет. Ну дурочка, в самом деле. Только неумные люди прикрываются тем, что надо ходить туда, куда и все, чтобы поймать расслабление, удовольствие и настоящий кайф. Откуда столько предубеждений у Лисы — я не знаю, но очень хочу, чтобы всё это ушло навсегда из её головы, как ненужные травмирующие воспоминания. Если ты можешь расслабиться только в толпе незнакомцев, что касаются тебя локтями, разливают на тебя крепкий алкоголь и предлагают непотребства, не значит ли это, что ты не можешь расслабиться наедине с собой? Лиса, ты маленькая лгунья. И пойми — ты можешь быть и наедине с собой, и с кем-то, но почему прячешь себя истинную за маской, которая ни в коем случае не является истинной? — Я думал, можно расслабиться и дома.       — Это ты такой, Бэм, — и я вижу гнев в её красивых глазах, в которых перекатывался янтарь вперемешку со всей вековой историей, что там застыла, засмолилась, законсервировалась, — не все такие, как ты.       Мама, когда проходила сепарацию от секты, так же говорила мне: «Только ты способен бросить людей, которые искренне тебя любят, искренне тебя защищают, а я не хочу, ведь они моя семья, они подняли меня на ноги в тот момент, когда я думала броситься с водопада». И я глядел тогда в красивые мамины черты, которые подстёрла наступающая старость, прожитое горе и ужас, улыбался и говорил в ответ: «Ты поймёшь меня, мама, не сейчас, тогда позже. Я не говорю, что ты будешь мне благодарна — только я, как сын, должен тебя поблагодарить тебя за мою жизнь, но жизнью ли является то, что происходит в секте?»       Правильно, это не жизнь, а выживание.       — Короче, не хочешь, так я Минни Нишу позову. Или кого-нибудь ещё, — догоняет меня голос Лисы, возвращая в реальность. — Девочки с удовольствием потанцуют.       — У Минни строгие родители и брат, — произношу я, откашливаясь. Я весьма поверхностно знаком с этими девушками, знаю только, что они гораздо младше нас, и потому у Ёнджэ, брата Минни, возникли бы вопросы, если бы я появился в её поле зрения. Он чересчур ревностно её охраняет. — Подумай, прежде чем её звать. Тебе проблемы не нужны.       — Ой, и без тебя справлюсь!       И Лиса убегает в двери аудитории, будто бы девчонка, которая очень сильно хочет показать свою независимость. Которая хочет казаться, а не являться. Я остро чувствую ложь во всём, особенно если человек напрямую говорит со мной, взаимодействует. Видно, что у него не всё в порядке, когда он старается улыбаться, воспроизводить позитивные эмоции, но может лишь в глубине глаз показать истину. Лиса такая же, как и все, ведь каждый стремится боль хранить где-то внутри, лишь бы не вылезла, но именно к ней каждый раз возвращается взор, именно к ней хочется льнуть, словно домашний кот, пригревшийся на солнышке и заскучавший по хозяйке. Я иду вслед за ней в аудиторию, где наши одногруппники уже полностью готовы к паре у преподавателя Туана. Он и сам входит в течение двух минут, и начинается занятие.       Лалиса всё же подговаривает несколько одногруппниц отправиться вместе с ней на дискотеку, залихватски хохочет, говорит, что будет весело, а потом проходит мимо меня с таким видом, будто показывает собственное превосходство, и я ощущаю себя слегка уязвленным. Лиса ничего не говорит, одногруппницы лишь кивают и виновато улыбаются, а я понимаю, что если я хочу оставаться спокойным, мне необходимо проследить за этой девушкой. За Лисой, конечно же — никто мне больше не нужен, ведь только за неё способен беспокоиться, лишь на неё могу смотреть. Слышу, в какой клуб они все собираются, вбиваю адрес себе, чтобы просто не забыть, а потом продолжаю слушать, каков же у девушек порядок действий. Встреча в восемь у входа, там выпьют парочку коктейлей и пойдут танцевать, потому что именно сегодня ночью будет живая музыка, выступают какие-то рокеры, которых особо никто не слушают: все просто хотят оторваться, потанцевать, вытрясти из себя всё, что накопилось за рабочую неделю. И я почему-то злюсь про себя, стараясь не показывать истинные чувства: Лиса хочет слушать не известных никому музыкантов, но не меня, не мою интуицию, которая прямо кричит об опасности данного действия. Клубы — запрет, новые знакомства — запрет, алкоголь — табу. И пусть кто скажет, что я просто правильный мальчик — нет, я видел в секте, как заманивают новых членов, как их вербуют, обещая поддержку, любовь и заботу, а потом заваривают вместе с остальными такими верующими в отдельном котле и говорят улыбаться. Улыбки для фото, улыбки для галочки, улыбки просто для того, чтобы обрадовать мессию. Да, именно улыбками можно спасти душу, откупиться от Дьявола и уйти счастливо в иной мир или же на перерождение — всё зависит от ваших предпочтений, конечно же. И мне хочется уберечь Лису от этого влияния, вырвать из когтистых лап людей, которые только и думают, что о заманивании новых членов общества во тьму. Никто больше меня не волнует. Только Лиса, её личность, её улыбка, её жизнь. И я сделаю всё, чтобы проследить за ней и не помешать людям любой церкви завербовать её.       Говорят, что в Республике Корея большое количество сект, и я самолично убедился в этом, только-только приехав. Мама лишь чудом не приняла предложения вступить, всё же включилось критическое мышление, а я заранее был настроен против, отбрасывал от себя руки людей, что говорили мне о спасении души. Говорил им, что меня таким не запутать, меня таким не проймёшь, меня таким не удивишь, вёл себя как тварь, забывая воспитание, и уходил домой взвинченный, принимался за проекты и старался забыть всё. И я знаю, что много кого точно так же пытаются завербовать, а так как сектам нужна молодая кровь, они обязательно ищут в клубах, кафе и кондитерских, где больше всего подростков и молодых людей, которые всё ещё сомневаются в своём предназначении. Я наблюдал много таких случаев, если это были девушки, то подходил к ним, сомневающимся, забирал визитки с контактами сект, рвал их незаметно и предлагал танцевать. Если это были парни, действовал, конечно, по-другому, а потом они все звонили мне и говорили спасибо, ведь я делал всё правильно. Если у приспешников сект принято пудрить мозги, то моё дело, даже не работа, чёрт побери, но я бы за такое и денег не брал, сдувать с их умов всю чепуху и взращивать что-то новое, по крайней мере, давать семена на будущее и говорить, что у них всё получится.       Лиса — слишком лёгкая мишень, она добрая, милая, легко внушаемая, старается не показывать своего характера и всячески прячется за масками. Но я знал, что как бы она ни притворялась, всё равно всплывает одно: она послушает то, что ей насильно вольют в уши, а потом пойдёт по адресу, который указан на визитке. И ладно бы там обещали золотые горы, исцеление от всех болезней и довеском здоровую психику, но ничего нет в сектах такого, что могло бы исцелить. Если даже «по приколу» прийти в церковь, они не воспримут это как прикол. Они воспримут это как сигнал к действию, потому что, раз ты пришёл, ты заинтересовался, ты хочешь этого, а значит, не стесняйся, проходи, располагайся и развешивай уши, чтобы все точно увидели, что ты здесь, а не где-то там, вдалеке, витаешь в облаках, а не слушаешь про Господа нашего Всевышнего, во имя которого надо продать квартиру, машину и самого себя в услужение и во спасение. Кто вообще верит во всю эту ерунду?       Моя мама, даже я и сотни многих других людей, которые попадают под влияние и не могут сопротивляться. Они не знают, что стоит им сказать «нет», как лидеры секты отпрянут, словно их в поле зрения даже не бывало никогда.       Я возвращаюсь домой уставший, с купленными по дороге овощами — мама утром протянула мне список покупок и деньги, попросив выполнить обещание, и я, целуя её, возвращаю сдачу и обнимаю, потому что у меня нет никого роднее и лучше неё. Мама не прячется ни от поцелуев, ни от объятий, прикрывает глаза и по-тайски здоровается, а потом уходит на кухню, где разбирает овощи. Она с удовольствием вынимает пекинскую капусту, горох, кукурузу, а потом видит на самом дне пакета и пачку печенья — её любимого. Вот увидишь, мама, сейчас я выучусь, окончательно займусь делами здесь, чтобы получить не просто вид на жительство, в процессе получения которого мы находимся, но и гражданства, и тогда в нашем доме будет столько пачек любимого печенья, сколько захочешь.       — Кушать хочешь, сын? — осторожно говорит она, зная, что я устал. Раньше она говорила, что остро чувствовала моё состояние, но с возрастом это перестало получаться, тем более что и я стал старше, а ещё более закрытым, не нуждающимся ни в чьём совете и заботе. Так только снаружи, на самом деле, внутри я хочу, чтобы обо мне позаботились. Я вытащил себя и маму из секты, отговаривал на ежедневной основе людей, которые собирались впасть в фанатичный бред, и получал от них слова благодарности. Я обучался на психолога и хотел в магистратуре отучиться, чтобы работать в полиции, а там уже будет проще — найду отдел, который работает непосредственно с сектами, и буду разговаривать с людьми оттуда. Практики у меня много, но надо пробиваться, и я полон сил, решимости и энтузиазма. — Или ты сразу пойдёшь делать свои проекты?       — Я поем чуть-чуть, мам, — произношу и улыбаюсь — я не способен глядеть на маму без улыбки, потому что эта женщина подарила мне жизнь, подарила мне всю себя, когда я в ней нуждался. Ошибки прошлого — они в прошлом, не в настоящем, чтобы сожалеть, биться головой о стену и думать, что жизнь кончена. Они — двигатель, чтобы мы могли пройти дальше, скорректировать будущее и гордо жить в настоящем. — Мне надо быстро сделать буквально один проект, а потом я поеду по делам.       — И в кого же ты такой смелый, — шепчет мама, и я склоняю голову набок. В детстве она мне говорила, что я смелый потому, что отец у меня — военный, только когда он нас бросил, перестала об этом говорить, замолчала и стала чаще качать головой. Конечно, воспоминания о моём отце причиняли боль, но она говорила, что с этой болью надо жить в согласии, как бы плохо ни было. — Опять ведь пойдёшь выслеживать всякую пакость, которая не даёт продохнуть…       — И выслежу обязательно, мам.       Мама по образованию повар, она работала в школьной столовой и получала очень мало, но всё это делилось с церковью, куда мы ходили. Как меня объявили избранным, то много денег стало поступать нам от церкви, и долгое время мы жили безбедно, даже сладости можно было часто достать на мой столик. Но за всем этим скрывалось зло: я знал, что со мной бы сделали, если бы я не сбежал вместе с мамой в Корею, и потому всеми силами старался к каждому, кого одолевают сомнения, подойти, поговорить. Если бы я был по другую сторону баррикад, то люди бы тянулись за мной, стоило сказать хоть слово, а потом находили себя во время мессы, где не восхваляли Христа. Там восхваляли такого вот Избранного с погремушкой в руках и соской в зубах, потому что антихриста родить невозможно, это всё додумки древних людей. А потом они бы обнаружили себя нищим и умирающими на съёмном жилье, где прохудившиеся окна и стены, а на карточке совершенно нет денег.       Проект я делаю быстро — мама как раз готовит ужин, мы едим, а потом я собираюсь и еду в тот самый клуб, чтобы присмотреть за Лисой. Это не слежка в типичном её проявлении, не сталкеринг, а просто проявление заботы, тем более я могу одновременно с этим присматривать и за остальными, чтобы ни в коем случае не дали никаких визиток, не нашептали в ухо неправильные речи и не заставили поверить в то, чего не существует. На дорогах пусто, и я доезжаю достаточно быстро, расплачиваясь наличными, и вижу Лису вместе с одногруппницами у входа в клуб, из которого уже вырываются басы тяжёлой музыки. Достаточно изнеженный мужской голос поёт о том, что он вскроет себе вены, если лирическая героиня не ответит ему взаимностью, и я вижу, что Манобан подпевает вместе с подругами. У них в руках бутылка шампанского на пятерых, а в глазах плещется море алкоголя, и я пристраиваюсь в хвосте очереди, но стараюсь никого из них не упустить из зоны видимости. Девушек пропускают будто охотнее, чем парней, на них придирчиво смотрят, будто бы собираясь в лицо перечислить все недостатки, и только потом пропускают, поставив штамп на руке. Это — пропуск в пространство, полное музыки, удушливого запаха сигарет и пота, полное доступных людей разных возрастов и, конечно же, возможностей. В основном это возможность быть изнасилованным, осмеянным, выгнанным из места, где царит всеобъемлющая свобода. Меня пропускают, на удивление, достаточно быстро, назвав почему-то девушкой, но я понимаю, что это мой шанс, строю глазки, и охранник даже тянется, чтобы ударить меня по заднице, но я запрыгиваю в холл и сразу же устремляюсь к танцполу.       Разогревающие толпу гоу-гоу танцовщицы на балконах сверкают обнажённой кожей, белоснежной улыбкой и зазывательными движениями показывают, что они не прочь развлечься. Бармены работают на износ, практически ничего не видя в свете софитов и страбоскопов, что с чем смешивают, но где-то на автомате понимают, что «Captain Morgan» — это ром, а «Fox and Dogs» — это виски, который замешивают с газировкой низшего разлива. Если чуть пройти дальше, то можно видеть и зазывающих в слэм людей, обязательно в футболках с названием клуба, где сие действие происходит, а у самой сцены будто разверзся ад. Люди в короткой одежде, с кожей, покрытой бисеринами пота, пытаются запрыгнуть на сцену, перекричать друг друга, порой целуются, злятся, воссоединяются, знакомятся, и всё это происходит одновременно, что я на секунду забываю, зачем вовсе сюда пришёл. Но потом стискиваю кулаки, потому что мне нужно найти Лису, но страбоскопы не помогают в поиске — лишь мешают, выворачивая глаза наизнанку, заставляя слёзы катиться по щекам.       Но всё же в одной из вспышек я вижу Лису — она стоит у бара рядом с Соён, громко смеётся и показывает бармену, какой коктейль ей надо, потом поджимает грудь рукой, приспускает лямку с топа — и вуаля, — «Вам коктейль за счёт заведения». Я вздыхаю и закатываю глаза. Уже на этом этапе Лису можно спасать, вытаскивать из клуба и говорить, как малолетке, что так делать не стоит, но я просто верчусь рядом, ловя на себе разные взгляды. Даже кто-то из парней подходит и спрашивает, не являюсь ли я геем, и оценочно оглядывает моё тело, будто бы хочет уточнить, по чём стоит товар, но я резко обрубаю все его чаяния и надежды, говоря, что натурал и моя девушка, — кивая, конечно же, на Лису, — будет не очень в восторге, если на меня нападут.       — Ой, прости, парень, — меня хлопают по плечу, а мне настолько это прикосновение неприятно, что хочется помыться, и я отдёргиваюсь, направляясь в туалет. Хочется умыть лицо прохладной водой, немного постоять, подумать, а потом снова не выпускать Лису из поля зрения.       Почему я слежу именно за Лисой, а не за многочисленными одногруппницами, что толпой вьются не только около меня, но и около этой барной стойки, липкой, пропахшей солью и лимоном? Потому что Лиса меня цепляет, потому что я точно знаю, что ей может привлечь какая-то сторонняя идеология. Мы как-то на втором курсе говорили с ней о сектах, потому что оба были из столицы Таиланда, из солнечного Бангкока, и знали, что нас там могли просто схватить с улицы и умыкнуть в церковь. Я видел это как-то: похитили совсем маленькую девочку, которую мама оставила у магазина, и если бы я только знал, как будет безутешна мать, как будет с фотографии пропавшего без вести человека эта самая девочка будет смотреть на меня, я бы отбил ребёнка до конца. Но я и сам был маленьким, я сам был Избранным, и только опускал голову, не смея ослушаться старших. Ту девочку никто так и не нашёл, возможно, её забрали в другой город или же вообще принесли в жертву, потому что и такое тоже практиковалось.       Я выхожу из туалета, где не протолкнуться из-за девиц лёгкого поведения, и сразу же вишу Лису. Какой-то парень держит её за локоть, и я вижу, как ей неприятно, как ей не хочется этого контакта, но она продолжает держать лицо и улыбается вежливо, воспитанно, будто бы запросто не может сбросить с себя чужую руку. На самом деле, может, ведь она не раз отталкивала меня, когда я был максимально близок к ней, и мне неприятно наблюдать за тем, как ей пожимают ладонь, а потом в этой же самой ладони она обнаруживает визитку. Белую, прямоугольную, обязательно всё в ней подписано голубым цветом, а посередине написано: «Церковь Спасения Христа. Обратитесь — и мы поможем». И именно на том моменте, когда Лиса цепляется взглядом за название, фотографию, я и подхожу к ней, выхватывая визитку и разрываю её на мелкие частицы, засовывая в карман.       — Что ты делаешь?! — шипит она, и я вижу гнев в её глазах, стараясь лишний раз не раздражаться самому, потому что в деле, которым я занимаюсь уж слишком долгое время, нельзя иметь никаких эмоций, кроме позитивных. Я сам себе запретил раздражаться, запретил грубить, хамить и закатывать глаза, ведь я сам должен быть оплотом терпения и мира во всём мире. Но, глядя на то, как себя ведёт, мне хочется лишь послать её лечиться. Лалиса Манобан, ты точно такой же будущий психолог, как и я, ты моя ровесница, но мне до одури хочется, чтобы ты прислушалась не только ко мне, но и к себе: точно ли тебя этому учили на парах, чему ты почему-то не сопротивляешься? — Господи, Канпимук Бувакуль, ты меня скоро доведёшь либо до ручки, либо до ментовки! Что ты ко мне цепляешься? Сам не захотел пойти на танцы, так не хочешь, чтобы я там познакомилась с кем-то?       — Хочешь окунуться в секту? — хмуро спрашиваю я и наступаю на Лису: от неё пахнет духами Gucci, чем-то цветочно-фруктовым, алкоголем и пудрой, и я на миг закрываю глаза, а потом получаю оглушительную пощёчину, что моя голова откидывается в сторону и я вижу испуганное лицо Соён. — Ты дура, Лалиса Манобан.       — То же мне, защитник нашёлся, — фыркает она, и я понимаю, что она устремляется напрямик к тому парню, чтобы назло мне взять ещё одну визитку. Которую она спрячет куда-то, где я её не достану. — Уходи отсюда. Уходи от меня. Ты мне противен.       Я тру щёку и понимаю, что на её губах уже нет злобы, нет настороженности, когда она хватает того парня за локоть, просит вновь визитку и показывает на меня, слегка закусывая губу. Запрещённый приём, а я понимаю, что знаю того парня, что стоит рядом с Лисой — мы были с ним в одной секте в Бангкоке, его не выбрали Избранным только потому, что его родителям ещё было куда идти, а моей маме нет, и это означало, что таким образом её могли приклеить к секте ещё больше. Я отшатываюсь, в спину меня толкает Соён, а Вэнди рядом с ней шипит мне прямо в ухе:       — Не приближайся к ней, ты ей противен.       И только поэтому я убегаю из клуба — от прошлого, что меня нашло в большом Сеуле, и от Лисы, чьё поведение перестаёт напоминать нормальное.       Дома, конечно же, меня не покидает тревожное ощущение, что это только начало всего, и потому с тревожными мыслями, видя, что в материнской комнате нет света, ложусь спать, чтобы уже утром проснуться и понять, что да — с этого момента всё точно изменится.       Если на следующий день Лиса ещё ходит в университет, общается с остальными, принимает в жизни группы непосредственное участие, бежит выполнять проекты и подтирать долги, то через неделю она становится совершенно другой. Становится более задумчивой, чуть чаще смотрит на меня, а потом и вовсе начинает садиться на парах рядом, хотя я и так окружён, как свитой, постоянно людьми, что стремятся либо списать у меня конспект, либо же попросить с кем-то договориться. Мне становится не по себе от её поведения, и я всё чаще замечаю, что она… странная. Тихая, необщительная, нелюдимая, старающаяся отводить глаза и не выглядеть запуганной. В её глазах будто кроется какая-то тайна, которую мне стоит в ближайшее время вскрыть, как гнойный прыщ, и посмотреть на неприглядное содержимое, что испугает.       — Не хочешь пойти со мной на свидание? — Лиса склоняет голову к плечу, и я чувствую, как холод захватывает шею в объятия — я чисто физически не могу повернуть к ней голову, но всё же кое-как поворачиваю. — У меня есть идея, куда можно сходить.       — Так странно, что меня приглашают на свидание, а не я, — проговариваю, а у самого настолько сухо в глотке, насколько можно. Даже сам удивляюсь, что способен ещё шутить, тем более рядом с Лисой.       — Так пригласи. Меня, — быстро говорит, и я слышу, как ярусом ниже на нас оборачиваются, а Лиса всё напирает, напирает, и вот уже её рука лежит на моей ладони, и я осознаю, что сжимаю её. — Ну же, Бэм, приглашай. Я не кусаюсь. По крайней мере, обещаю, именно тебя кусать не буду.       Сдаюсь. Капитулирую. И, самое главное, не понимаю, на кой чёрт ей это надо.       — Хорошо. Пойдём на свидание, Лалиса Манобан?       — С радостью, — немного пугающая улыбка расползается по её губам, и я не понимаю, что мне делать в следующую секунду — улыбнуться в ответ? Отвернуться? А может, вообще выйти из аудитории «по делам». — Тогда в субботу в центральном ботаническом саду в два часа дня. Я думаю, это будет восхитительное приключение, а ты как думаешь?       — Да… думаю, да, — а у самого в горле першит и множество букв не хотят складываться в слова, что потом напишутся в тетради. — Это будет интересно.       Меня впервые зовут на свидание. Раньше я сам проявлял инициативу, звал, но ни с кем особо не получалось строить никаких отношений, просто в один момент все понимали, что я им не интересен, и оказывалось, что я не тот типаж, что им нужен. Я знал, что обладаю несколькими хорошими чертами характера: заботливостью, нежностью и хозяйственностью, но, кажется, многие этого не ценили, отдавая предпочтение парням, что наиграются и бросят. Стабильность — потом они начнут плакаться хорошим парням о том, как им не везёт в личной жизни, а хорошие парни будут не понимать, что же с ними не так, почему на них никто не клюёт.       Это принцип жизни.       В ту самую роковую для нас субботу мы встречаемся у ботанического сада, и Лиса сразу же переплетает наши пальцы, а я не ощущаю ничего, кроме непонимания и смущения, потому и отвечаю на её вопросы невпопад, стараюсь не смеяться лишний раз, а у самого уши горят от того, что Лиса, девушка, которая мне нравится на протяжении всех четырёх лет обучения, сейчас стоит рядом, идёт рука об руку, о чём-то говорит, а я слушаю. Слушаю и киваю. Киваю и слушаю.       А свидание заканчивается поцелуем. Конечно же, Лиса охватывает мои щёки ладонями, целует так глубоко, что я начинаю задыхаться, а руки горят от прикосновений к её талии. Конечно же, эта девушка знает, какое влияние на меня оказывает, знает, как мне тяжело себя удержать, и потому предлагает ещё свидание, а потом ещё, и ещё. Ну а к середине июня, закономерно, мы становимся парой, у которой должно быть светлое будущее, но из светлого пока что только отбеленная кожа Лисы, а из будущего — лишь непонятное нечто, о котором даже говорить ни с кем не хочется.       — Если бы я знал, что ты такой, клянусь, я бы ни за что не стала относиться к тебе плохо, — шепчет Лиса, когда мы засыпаем в номере отеля — я наскребаю из личных запасов хоть что-то, чтобы ощутить себя наедине с этой девушкой, и чувствую себя комфортно. Между нами только поцелуи, без секса, но и до него, кажется, недалеко, но у меня уже нет денег, а просить снять номер Лису — не по-мужски.       — А ты относишься ко мне плохо? — шепчу, глядя во множество звёзд, расплавленных в глазах Лисы. — Не замечал этого.       — Давай завтра переночуем у меня в общежитии, — резко переводит тему девушка и накрывается одеялом, а я чувствую, как давление на меня немного уменьшается. — У меня уехала соседка, а одной спать не хочется.       — Но пропустят ли меня?       — Я живу на первом этаже — открою тебе окно, а ты запрыгнешь.       Мама видит моё состояние, мама видит, как мне плохо, как я мучаюсь, но молчит, и потому я сосредотачиваюсь только на том, что завтра, кажется, наши отношения с Лисой зайдут дальше. На всякий случай покупаю пачку презервативов, если у девушки их не окажется, и после учёбы просто скидываю маме сообщение, что буду заниматься в библиотеке, а потом пойду на вечеринку, и мама в ответ бросает лишь сердечко, и у меня в этом самом сердце щемит. Извини, мама, что я тебе вру, но я не могу ничего поделать с собой, со своими чувствами, с Лисой, которая, словно экзотический цветок, дурманит своим ароматом, своими касаниями и поцелуями. Говорят, что мужчины должны быть такими решительными, такими сильными, но я прячу глубоко внутри нечто слабое, что пытается не растечься, когда Лалиса рядом.       Той ночью между нами лишь нежность и любовь: я раздеваю девушку, а она и не против, тоже цепляется за мою футболку, снимая её, целует, раздвигая мои губы, а как только я проникаю в неё, то стонет мне прямо в лицо, прячась затем куда-то в плечо. Она слишком узкая, слишком чувствительная, и у неё дрожат ноги, когда я изливаюсь в презерватив и некоторое время в неге лежу на ней. Только потом я ложусь рядом с ней, укутывая девушку в плед, и улыбаюсь. Надо сходить помыться, смыть с себя весь пот, всё желание, но мне не хочется.       — Это… это было прекрасно, — у Лисы першит в горле, и она прочищает его. — У меня давно такого секса не было.       — Рад был приятно удивить, — всё же встаю, снимаю презерватив, завязываю его и выбрасываю в мусорное ведро. — Пошли. Надо бы и помыться.       — Да, ты прав.       А потом начинается сезон дождей, который не только в мою жизнь вносит раздор, раздрай и жуткий страх, но и в жизни множество людей.       В первый день дождя, как становится известно уже потом, Им Джебом, староста, с которым я на собраниях здоровался крепким рукопожатием, насилует Кан Сыльги, которую, оказывается, долгое время преследовал. Одновременно с этим Лиса перестаёт выходить на связь и даже не пишет мне никаких сообщений, а мои тексты остаются непрочитанными.       Во второй день дождя Минни Ниша, одна из тайцев, только уже полностью пустившая корни в Корее с самого детства, вскрывается на руках собственного брата. Лиса присылает мне сообщение: «Отъебись», и я чувствую лишь непонимание.       В третий день дождя Джексон Ван позорит местную прошмандовку Чжоу Цзыюй, вывешивая на доске почёта её интимные фотографии. Конечно же, это подло и низко, но кто ему что скажет — Цзыюй многие не терпят, ненавидят, и никто не знает, что с ней будет дальше. Но с того дня в университете её больше никто не видит. В тот же день я наконец-то дозваниваюсь до Лисы, но разговор наш странный, будто бы вымученный:       — Как твои дела? — начинаю я, вспоминая и ту визитку с наименованием секты, из которой мы с мамой выбрались, и даже информацию, которую нарыл в интернете и при помощи знакомых мне полицейских. В той секте всё же практикуют жертвоприношения, но, к моему великому сожалению, даже полиция в это не вмешивается. И я даже не чувствую — я знаю, что Лису к этому готовят.       — Вроде нормально, — отвечает она, и её голос напоминает мне нечто среднее между бесчувственной серостью и отвращением ко всему на свете, даже к самой себе.       — Выслушай меня… — говорю с придыханием, держа в руке сводку с новостями — совсем недавно какое-то отделение секты, расположенное на севере Сеула, всё же накрыли, потому что убили девушку. Девушку, страшно похожую на Лису.       — Нет, потом, — внезапно огрызается она, и на этом наш диалог заканчивается. Я остаюсь с погасшим телефоном и надеждами, а Лиса в страхе и ужасе.       В четвёртый день вывешивают списки на отчисление, и я замечаю там имя Чон Соён, которая была подругой Лисы. Девушка плачет, почему-то бросается на преподавателя Туана, а он говорит ей не устраивать никаких сцен. Да, как бы она его ни обзывала, он ничего не может поделать. И я, как и многие, понимаю, что между этими двумя что-то было. Что-то, о чём им придётся молчать. И в это же время я снова звоню Лисе, понимая, что мы, именно мы с ней можем стать пятыми в этой странной череде событий.       — Лиса, как ты? — с тревогой спрашиваю, потому что уже никак не могу сдержаться — становится плохо.       — Я забыла о тебе уже, — говорит, и у меня внутри всё обрывается. — Почему ты мне снова звонишь? Нахуй уйди из моей жизни, ненавижу тебя!       — Лиса…       — Не звони мне.       Но она сбрасывает, будто не хочет просто поговорить со мной, чтобы я не ощущал себя никем, затерянным в тотальном нигде. Мама не трогает меня, видит, что мне плохо, и лишь подаёт на ужин к тушёному мясу и овощам хлебцы, потому что они вкусные. «Кстати, сама делала, так что оценивай», — а мне и сказать нечего, кроме: «Мама, Лиса в беде и я не знаю, как ей помочь».       И наступает пятый день дождя. Пятый день, когда Лиса пытается меня оттолкнуть, а я всё звоню, пишу и не могу от неё добиться ровным счёт ничего. Кроме одного. Она присылает мне определённый адрес, определённое время и приписку, от которой у меня на затылке выступает холодный пот: «Да прибудет с тобой Господь». Только в секте, из которой мы с мамой выбрались, так говорят. И я впервые плачу. Плачу от осознания всего пиздеца, что творится, плачу от боли и ужаса. Лиса там. Лиса не нуждается в помощи, она просто хочет, чтобы я посмотрел, чтобы я насладился. Насладился её смертью.       И в том, что она жертва, я не сомневаюсь, как в том, что моя мать родила меня много лет назад.       Я сразу принимаюсь звонить ей, но телефон даёт пару гудков, а потом слышится лишь фраза: «Абонент вне зоны доступа». Мне приходится уйти с учёбы, чтобы поехать к ней, попытаться спасти, и хорошо, что я на относительно нормальном счету у деканата, который знает о моей деятельности, знает, что Лиса в опасности, с моих слов, конечно же, и вместе со мной даже снаряжается пара девочек из компании Лисы — Вэнди и Дженни, которая, кажется, волнуется о ней больше.       Я звоню Лисе снова и снова, по кругу, понимая, что через час уже будет поздно, и тогда я проиграю самому себе. Паршиво себя чувствую, меня всего трясёт, а Вэнди, которая будто бы совсем недавно шипела на меня и говорила отвалить от Лисы, успокаивает и гладит по плечу. Дженни я знаю плохо, но и она не теряет надежды, что хотя бы ей Лиса ответит. А я уже теряюсь в собственных эмоциях, когда понимаю, что у нас остаётся всего час времени.       Дождь заливает в расщелины на дороге, и мы под двумя зонтами, шлёпая по лужам и чувствуя, как намокают штанины, бежим в сторону храма, что сегодня озарён, словно иллюминацией, красным. Если бы я знал, что у нас с Лисой так мало времени, так мало возможностей, я бы действовал по-другому. Я бы не отпускал её без себя куда-либо, я бы буквально преследовал её, я бы держал её руку даже тогда, когда становилось до одури больно в пальцах и запястье. Меня тошнит от ужаса, когда я толкаю двери вовнутрь и слышу отголоски молитвы, которую в детстве знал наизусть, и резко вспоминаю, что прямо при мне, на моих глазах, на глазах маленького неразумного человека, который не ведал, что творил, убивали девушку. Она кричала, вырывалась, и я внезапно понимаю, что они выбирают похожих друг на друга девушек, только в Лисе явно больше послушания, чем во всех остальных девушках. Кружится голова, когда я вваливаюсь в большой зал с витражами, а Вэнди внезапно отступает к выходу. И совсем скоро я понимаю, почему.       На постаменте, который заменяет алтарь, стоит в белом платье Лиса, она поёт вместе со всеми, а в руках она держит нож. У меня дрожит всё тело, когда я прохожу мимо рядов прихожан, что внезапно поворачивают ко мне головы, а потом прямо передо мной вырастает, будто стена, тот самый парень, визитку которого Лиса приняла много дней назад. И я понимаю — он не даст мне пройти дальше, если только я не покаюсь. Он не даст мне спасти Лису, потому что она им нужна.       — Ты дальше не пройдёшь, Канпимук Бувакуль, — говорит он мне прямо в лицо и хищно улыбается. Я вспоминаю, как его зовут. Это Читтапон Личайяпорнкул, и чуда не случится — я насолил ему в детстве не своими руками, поэтому он теперь обижен. И не даст спасти возлюбленную. — Но ты можешь посмотреть.       Лису в это время привязывают верёвками к столу, и она закрывает глаза, будто в последние мгновения жизни не хочет видеть никого, не хочет ничего слышать, и я понимаю, что слабею с каждой секундой. Вэнди и Дженни тоже окружают ненормальные приспешники секты, посмеиваются, накручивают их локоны и на пальцы, и я осознаю, что это конец. Я проиграл. Впервые в жизни.       — Нет, ты будешь смотреть, — и Читтапон берёт моё лицо за подбородок и заставляет смотреть прямо на то, как нож выскальзывает из пальцев Лисы в руку жреца, что читает молитву на тайском, и волна людей вторят ему. Большинство людей в этой церкви — тайцы, и я впервые чувствую отвращение к своему народу. К народу убийц, что отбирает у меня девушку, не давая выбора, не позволяя её спасти. — Смотри, Капимук Бувакуль, бывший Избранный, как Избранный этой церкви выбрал, кого мы убьём на этот раз.       — И кто Избранный? — спрашиваю, а у самого во рту каша из ваты, резины и глины, не дающая ничего сказать.       — Я, — хмыкает Читтапон, и сердце Лисы пронзают ножом, ломая изо всех сил рёбра. Позади я слышу лишь крик, сдавленное «Нет!» от Дженни, руки которой перехватывают. — А теперь вам пора отсюда. Мы уйдём через пятнадцать минут. Можете вызвать полицию, потому что тело Лалисы Манобан останется здесь. И помни, Канпимук, — его палец врезается в мой лоб, и я почему-то не чувствую ничего. Абсолютно ничего. — Мы всегда будем рядом с тобой, даже если ты этого не хочешь. И будем отнимать тех, кем ты дорожишь.       Пятый день сезона дождей заливает нас ненавистью, отвращением, горем и водой, когда нас вместе с Вэнди и Дженни вышвыривают из храма. Дженни плачет, Вэнди вызывает полицию, а я стою, прислонившись к перилам, и не знаю, что мне делать. Только потом я сажусь на лестницу. Только потом я чувствую, как дождь перестаёт выливаться на меня отвратительными струями — Вэнди держит надо мной зонт, Дженни греет бок. Только после этого я даю волю слезам, потому что не уберёг одногруппницу, возлюбленную, человека, в конце концов. А полиция уже едет к нам, неся то ли окончательную смерть для меня, то ли избавление.       — Не бойся, всё будет хорошо, — говорит Вэнди, а у самой глаза на мокром месте. — Мы… мы найдём её родителей и будем присутствовать на похоронах. И поможем тебе.       — Мы будем все вместе рядом, — вторит, плача, Дженни, и я обнимаю всех их. Сломленный, плачущий, шатающийся — именно в таком состоянии я и встречаю полицию, и помогает только видеозапись, сделанная Вэнди, чтобы нас вычеркнули из списка подозреваемых.       В гробу Лиса прекрасна. Прекрасна так, что хочется последовать за ней. Но я лишь бросаю ей на гроб белые лилии, сразу же уходя, не оборачиваясь. В её крови нашли наркотики, алкоголь, смесь из каких-то растений, которая просто заполняет желудок, а я в это время давал показания против коммуны тайцев, говорил, кто там лидер, рассказывал структуру секты, будто бы вываливал собственную подноготную.       — Крепитесь, — говорят мне. — Мы найдём всех, кто в этом участвовал.       Обязательно найдут. И я в этом уверен.       Если человек — истинно верующий, то где та граница между принятием себя как раба Божия и земным человеком, что подчиняется каждой заповеди? Границы нет, есть совесть, любовь, ужас, всепрощение и остальные чувства, которые никогда могут не понадобиться, но есть внутри нас. И я не знаю, что толкнуло Лису ступить на ту дорожку, где, я думал, её никогда не будет, и не знал, какими способами её заманили. Но знал одно: она вернётся ко мне ярким светом, новым человеком или даже бабочкой на плече. Вернётся, потому что я её люблю. Вернётся, потому что любит меня. И пускай наше счастье было не настолько долгим, я знал, что мы вместе заслуживаем его больше всего на свете.