Зашедшие за край

      Отец бил меня в детстве. Бил, говорил, что только поэтому я стану хорошим человеком, продолжал бить до чёрных мушек перед глазами, до крови из носа, до того состояния, когда глаза уже не могут без боли открыться. Каждый день с ним был словно сражение, в котором всегда один и тот же победитель, один и тот же проигравший, будто в сценарии этого фильма допущена ошибка, ведущая лишь к бесконечной спирали. Я не сопротивлялся, потому что не мог, я боялся отца, мать его боялась, а братьев и сестёр у меня не было, чтобы шёпотом делиться, что происходит за закрытыми дверями, говорить, от чего тошнит больше, чем от школы, и, конечно же, находить белые оттенки там, где, кажется, их не должно быть вовсе. Но будь у меня кто из младших, наверно, я бы получал и за младших, на правах старшего, конечно же. Я нуждался в спасении, а мне его не обеспечил никто — ни родные, кому я доверял больше всего, ни одноклассники, к которым я убегал, ни соседи, которые видели каждодневное насилие и не обращались в полицию. Именно тогда я и уяснил, что либо тебя, либо ты. Либо пострадаешь ты, либо пострадают они.       И среди этого «либо» появилась гематома прямо на макушке, приведшая к черепно-мозговой травме. Спасибо, папаша. Спасибо тебе за мои проблемы с гневом, за провалы в памяти, за постоянные и повторяющиеся мигрени. И если последнее я более-менее купирую таблетками, что пью на ежедневной основе даже когда болею, то с первым борюсь изо всех сил, но не получается. Меня раздражает всё на этом свете, меня бесит то, что кругом люди, которые толкаются плечами, дышат, живут и существуют. Меня раздражает то, что я не могу нормально готовиться к зачётам в университете, не могу вспомнить ответ на нужный вопрос, а потом злюсь, потому что на пересдаче даже имени преподавателя не помню. Потом следует уничижительное: «А как вы посещали пары, если совершенно не знали ни одного билета?», а потом вновь пересдачи и пересдачи, пока я не принёс документ о собственном состоянии, что позволило мне отвечать на вопросы, ответы на которые я точно помню.       Но есть одна деталь, которую я не забуду никогда.       Встреча с Ким Джису.       Она защитила какую-то студентку от парня, что на неё поднял руку, и я сразу заинтересовался ею: смелая, грозная, но такая милая, нежная и тонкая, что мне захотелось сразу же ею обладать. Обладать так, чтобы никто не мог на неё смотреть, никто не мог её трогать, боже, да даже дыхание в её сторону в моём мире наказывалось отсечением головы. Она — королева, властная, немного обидчивая, весёлая, хохочущая, и первое время я даже старался оказывать ей внимание, дарил цветы, конфеты, и она стала моей ровно через два месяца ухаживаний.       Смущённая, милая, прекрасная, но это всё погасло, как только прошло наше первое официальное свидание в качестве пары. Первое, что меня заставило вздрогнуть и начать опасаться за свою и её безопасность, это то, что у меня участились приступы агрессии, а Джису даже не помогала с ними бороться. Её старшая сестра Дженни, покуривая, презрительно говорила, что я слабак, раз не могу разобраться с собственными проблемами и перекладываю их на её сестру, и от этих слов возвращались с удвоенными силами мигрени. Я не мог срываться на Дженни, просто не мог, а потому, на правах парня, начал вымещать злость на Джису. Сначала это были просто словесные нападки, заставляющие её рот открываться, а руки опускаться, и меня отпускало только после того, как девушка начинала плакать. Слёзы — значит, она сожалеет. Слёзы — значит, понимает всё. И мне становилось легче, пропадали гнев и ярость, пропадали мигрени, и я в один момент просто забыл про таблетки и стал орать.       А Джису привыкла.       Мы обучаемся с ней в одной группе, в одном университете, и многие скажут, что это весомый минус в наших отношениях, потому что у нас нет отдыха друг от друга ни на учёбе, ни дома, где у нас напополам домашние обязанности. И там же больше крика. В университете я не могу поднять на неё руку, не могу ничего сказать колкого, чтобы на её глазах появились слёзы, но могу задеть плечом, увести за собой, и она боится. За несколько лет наших отношений она привыкла молчать и подчиняться, привыкла прятать глаза, синяки и обиду, привыкла слышать от остальных в моё отсутствие: «Бросай его, он тебя когда-нибудь убьёт», а я всегда улыбался, потому что знал — не убью. Только немного покалечу. Только немного, совсем капельку, но Джису уяснит, что меня раздражают её глупые шоу про айдолов, где каждый пытается понравиться зрителю, чтобы они купили потом мерч и следили за группой в социальных сетях. Я же запрещал всё это Джису, чтобы она не проводила лишнее время в телефоне, а посвящала вечера мне.       Так и получилось, что к двадцати трём у моей девушки погасли глаза, обострилась тревожность и вылезло ещё с десяток диагнозов, которые она всячески пыталась лечить. Не получалось, потому что главной её проблемой, мешающей выздоровлению, был и остаюсь я. До самого конца, до самого перерождения. И я не покину её, потому что Ким Джису — моё успокоение, облегчение всех симптомов и любовь всей моей жизни. Я никому не рассказываю о том, что бью Джису, говорю ей всё, что угодно моей чёрной душе, и сама Джису молчит, но все видят. Но я не боюсь. Никто не хватится синяков, никому не интересны наши взаимоотношения, ибо «личное — не публичное», и потому Дженни считает, что я чудовище. А Джису для неё слабачка, которая не может мне ответить.       Честно, она пыталась мне отвечать первое время. Пыталась останавливать запястья, колени, пыталась со мной говорить, показывать всеми силами, что мне не стоит этого сделать, но тогда на её шее распускались синяки от моих пальцев, а в уголках губ таились корочки от ран, что не заживали. Мне не стыдно, нет. Только так мне становилось легче, да и потом я одаривал Джису разными подарками, оплачивал её корзины на маркетплейсах и некоторое время был заботливым парнем, которого не страшно записать в категорию мужей. Она в это время расслаблялась, на губах распускалась улыбка, полная жалости к самой себе, а потом всё зацикливалось: вновь слёзы, крики, кровь, синяки, обработка ран, утешительные объятия и поцелуи, моё «прости, я не хотел» и её искренняя вера в то, что у меня просто плохой день.       — Ты же изменишься, правда? — она гладит мои руки, когда я в очередной раз разбил ей губу, и смотрит на меня с таким трепетом, что на секунду я не могу поверить в то, что она до сих пор остаётся со мной, до сих пор меня обнимает, целует, спит в одной кровати и делает всё, лишь бы я остался с ней. Она искренне пытается, искренне старается, закрывает глаза, когда я примеряюсь для удара, а потом даже не стонет, не кричит, даже когда кровь из прокушенного языка окрашивает зубы в красный цвет. — Мы же пойдём к психологу вместе, да? Нам с тобой нужна помощь.       Но мне не нужна помощь, мне просто нужна Ким Джису, и я знаю, что если она уйдёт, мне будет в сто раз хуже. Она и не покидает меня, потому что знает — я убью кого-нибудь, если в моей жизни не станет девушки, благодаря которой я успокаиваюсь. Я бью её только руками, порой поднимаю колени, но никогда и ни за что не беру ремень, не беру кухонную утварь, не заношу над ней ножи, хотя однажды в порыве она прокричала мне: «Лучше убей!», но я не смогу. Я не настолько жестокий, я не убийца, просто гневу нужен выход, нужен выход всем эмоциям, которые остаются на подкорке мозга, и нужно таким образом привязать к себе Ким Джису.       И я знаю, что если я сделаю ей предложение, то она согласится, потому что за отказ ей понадобится не просто из города сбежать — из страны, а лучше оказаться там, где я её не найду, не задам заново волнующий вопрос и буду держать до тех пор, пока она не скажет «да», выплёвывая вместе с согласием остатки своей гордости. Тогда она будет повержена, тогда она будет окончательно сломлена, только тогда она смирится с тем, кто её покровитель, кто её хозяин, кого ей надо слушаться.       И никто не скажет, что зашёл за край, потому что я заставлю Джису обрубить связи с ненавистной Дженни, чьи искривлённые губы мне снятся по ночам, потому что их хочется разбить намного сильнее, чем лицо преподавателя, который завалил меня на первом зачёте, оторвать её от родителей, что звонят каждый день и спрашивают, как они себя чувствуют. А так как я рядом с Джису всегда, смотрю на неё, словно волк, который чует кровь, она лишь дрожащим голосом, полным отчаяния, которое никто, кроме меня, не замечает, отвечает, улыбаясь искусанными и изорванными в кровь губами:       — У меня всё хорошо, мам, пап, и у Джинёна тоже всё хорошо. Хотите поговорить с ним? Нет?.. Ну, хорошо. Да, конечно, передам привет от вас. Люблю вас. Пока-пока.       Конечно же, они не хотят со мной говорить.       Когда Джису нас знакомила полтора года назад, её отец, господин Ким, понял всё сразу по разлёту моих бровей и поджатым губам, когда я осматривал каждого сидящего за столом взглядом, который был назван волчьим. Дженни потому и назвала мой контакт «Волчонок», потому что я выглядел грозно, злобно, плотоядно и грозился сожрать каждого, кто не так посмотрит на Джису. Если возвращаться к господину Киму, то стоит отметить, что он очень умный мужчина, который желает своим дочерям только добра, но он смолчал, когда Су сказала, что я самый лучший молодой человек, который только живёт на этой земле, что я забочусь о ней, люблю больше всего на свете. А я в это время лишь молчал, прокатывая вино по бокалу и смотря, как оно играет при свете свечей. Я не думал в тот момент ни о чём, но когда мы с её отцом вышли покурить за пределы ресторана, он явно хотел мне вцепиться в глотку и если не вырвать трахею, то задушить до хруста подъязычной кости, чтобы не мучился.       — Если я узнаю, что ты бьёшь мою дочь, то у тебя будут проблемы, — сказал он, поджигая кончик моей сигареты своей зажигалкой. Большой, серебряной, с гравировкой в виде кленового листа, что качается на ветру и всё не может упасть на землю. — Ты не жди, что я буду с тобой снисходителен. Ты явно этого не заслуживаешь. Прикоснёшься к ней хоть пальцем так, что на губах выступит кровь — ты труп.       Но трупом я так и не являюсь и никогда таковым не буду, а отец Джису меня боится не меньше её самой, потому что она уже пару раз убегала, но её возвращали обратно. «Ты его выбрала — вот и живи с ним», — а я видел в это время, как ей раздирало глотку от крика беспомощности, как она вырывалась из моих рук, когда я обнимал её, утешая, как она проклинала родителей, которые её не понимали, как она шла со мной, зная, что из моего логова ей некуда деться. Даже Дженни не поможет, ведь она целиком и полностью за справедливость, за настоящую любовь и дружбу, а не насилие, крики и любовь лишь на словах. Она называла меня подонком, уродом, насильником, награждала многими словами, которые могли быть никому не приятны, но я понимал, что раз собака лает и не нападает — значит, она боится так же сильно, как и все остальные члены её семьи. Никогда и ни за что они не смогут меня устранить, не смогут забрать у меня Джису, потому что у неё зависимость от меня, а у меня — от неё, и если нас разлучить, мы будем подобны сиамским близнецам, ведь друг без друга ни жизни, ни её смысла нет. И потому я запутываю пальцы в волосах Джису, целую её до боли в языке, укладываю на кровать и засыпаю рядом, прижавшись, чтобы она не сбежала.       А она и не сбежит, потому что боится. Страх делает с человеком особенные вещи: заставляет замирать, пригибаться, притворяться неживым, куклой, манекеном, да кем угодно, только зрачки мечутся по глазам, слёзы стекают по щекам и дают понять, что человек рядом — живой и дышащий, настоящий, из плоти, крови и людским страданий, а не из пластмассы и мягкой обивки, слегка-слегка пахнущей клеем. Потом я прижимаюсь к Джису и понимаю, что она, именно она и никто больше залечит все мои раны, обласкает, когда мне надо, а я подарю ей все богатства мира, лишь бы она была рядом.       И может, это болезнь с ароматом собственничества, может, это помешательство, но я ни за что не хочу её отпускать, не хочу быть на втором плане, а хочу быть её господином и повелителем. Хочу, чтобы она каждый день до моей смерти готовила мне завтраки, обеды и ужины, поддерживала уют в доме, растила детей — обязательно троих, на меньшее я и не рассчитываю, — а потом плакала навзрыд у моей могилы, когда я покину этот мир. Но ничего — я оставлю им щедрое наследство, воспоминания, полные любви, потому что понимаю, что с рождением детей изменюсь сам, и уйду на свой круг перерождения с гордостью. А потом мы встретимся с Джису в новой жизни, и вновь всё повторится, как во временной петле, как в замкнутом круге, потому что Джису со мной навеки связана, потому что она нуждается во мне так же, как и я сам, и я не могу отрицать того, что будет чудом, если мои жизнь изменится и я буду немного другим — не таким, как сейчас, а может, в разы лучше. Да, я осознаю свою неидеальность, признаю её.       Но, как и все люди до меня и после, ни за что не смогу измениться по щелчку пальцев, как когда хочет того природа. Я — иное существо, я не такое же как все, и проще убедить себя в собственной исключительности, чем измениться, как того требуют остальные люди.       — Как дела? — у Джису спрашивают подруги, а я стою и смотрю на них, не сводя взгляда. У неё красные глаза от каждодневных слёз, у неё покусанные губы и низко заплетённый хвост. Вчера я слишком сильно прикусил её за загривок — в качестве игры, конечно, когда мы занимались сексом и я глушил её стоны подушкой, не переходя грани, потому что знал: одно моё неловкое движение — и смерть девушки станет моей проблемой.       — Всё хорошо, — я вижу, как в улыбке растягиваются её губы, вижу, как ей плохо от лжи, что растекается по венам и портит кожу, как спирт, который содержится в духах. — А вы как? Будем готовиться к зачётам вместе?       В детстве у каждого была такая игрушка: плюшевый медведь с завитушками кудрей, который при нажатии говорит «Я тебя люблю». Именно тогда, в детстве, и усваиваешь главную истину: только при давлении ты можешь сказать нечто искреннее, а если это и в подкорке записано, то и подавно. Потому так и получалось, что, пока на неё не давили, Джису врала, стараясь защитить и себя, и меня от неказистой, неприметной правды, которая теплится в венах еле-еле. На самом деле, ей плохо. Бесконечно плохо, бесконечно отвратительно с лёгкими проблесками счастья, когда я её не трогаю, дарю букеты роз, пионов — её любимых цветов, которые до сих пор вызывают у неё не отторжение, а нечто похожее даже на радость, удовлетворение, будто она думает, что я это делаю от чистого сердца. Уже много чего идёт не от чистого сердца, не от благих помыслов, а просто так, чтобы показать, что у меня есть остатки порядочности.       Я подам салфетку, чтобы она утёрла капельку крови, выступающую на ранке. Я подам руку, когда она в очередной раз по моей вине упадёт с лестницы. Я дам ей льда, когда на скуле будет расцветать новый синяк. Я вправлю ей вывих, который получился случайно, и абсолютно спокойным голосом напомню ей, что обращаться ни в скорую, ни в полицию не надо, потому что проблема решена и совершенно не нужно, чтобы кто-то ещё знал обо всём этом. Я утру её слёзы, когда она будет плакать, рыдать от боли, и при этом дам потом ещё больней, чтобы она перестала плакать.       Кто-то скажет — мне должно быть стыдно. Я же скажу этому «кому-то», что это не его дело. Уходи, откуда пришёл, я как утащил Джису в своё тёмное царство, так и не верну её в мир, где она будет лишь казаться, а не быть.       — Что приготовить на ужин? — спрашивает она у меня, когда мы приходим после очередного учебного дня в квартиру. Мне через пару часов на ночную смену в баре, ей — спать, ждать меня, потому что после того, как я приду, мы сразу пойдём на занятия. Она будет прикрывать меня от преподавателей, говорить, что я внимательно слушаю, а я буду спать. Хорошо, что работа два через два, иначе каждый день так работать и учиться я бы не смог. Хоть какие-то деньги. Джису должна быть благодарна: родители оплачивают ей учёбу, а я оплачиваю свою учёбу, нашу жизнь и её хотелки, потому что отец, увидев у меня на карте внушительную сумму, проговорил: «Джису теперь твоя забота и твоя ответственность». Не знает он до сих пор, что большая сумма — это даже не накопления, это перечисленные мне все зарплаты всех работников смены, в которой появляюсь я, потом мне пришлось раздать всем деньги и самому остаться с жалкими крохами. — Я бы хотела… наверно, чем-то тебя удивить. Но получится ли?       — Не знаю, — я прижимаю её к себе на краткий миг, целую и чувствую, как она дрожит у меня в руках. — Попробуй меня удивить, если в холодильнике есть нужные продукты.       — Хорошо, оппа!       Порой в ней пробиваются остатки той любви, что есть, порой в ней пробивается нечто ещё похожее, но в основном все её эмоции — одинаковы. Это чересчур сильная радость, утрированная печаль и бесконечная боль, скрытая глубоко в зрачках. Поэтому она не любит смотреть мне в глаза — знает, что я вижу истину, знает, что я ни за что не потерплю послушания, не потерплю лжи в свою сторону. Однажды мне соврали: Ким Югём, из компании Има Джебома, сказал, что никак не трогал мою бывшую девушку, а оказалось, что они перепихнулись, чтобы нас двоих рассорить, но ничего не получилось. Та сука, Чеён, не настолько и красива, чтобы я по ней страдал, не настолько хороша, чтобы Югём за неё дрался, а потому он замкнулся в квартире, которую делил с Джебомом, и в принципе не хотел взаимодействовать с женщинами. Говорил, что они грязные, лживые создания, порой пользовался проститутками, потому что ему надо было удовлетворять инстинкты, которые говорили валить женщину, но при этом не участвовал в наших наполовину холостяцких вылазках в бары. В университете мы почти не подаём виду, что знакомы, потому что понимаем, что будет сразу для всех понятно: эта компания из категории «рэд флаг», ни к кому из них нельзя пробраться, подобраться без боли и вреда для себя.       Джебом над этим искренне смеётся, говоря, что он настолько хуёвый друг и человек, что ему порой самому от себя противно становится. Да и ему самому противны люди, кажется, кроме Кан Сыльги, глядя на которую, его взгляд теплеет, а потом наливается огнём. Наверно, он так же любит Сыльги, как и я люблю Джису. Но, скорее всего, ей будет с ним непросто, если они сойдутся, потому что они разные абсолютно во всём, и сколько бы я ни смотрел на Сыльги, не понимаю, чем она смогла зацепить. Мордашка симпатичная, фигура неплохая, но сама по себе тихая, закрытая, пускай и дружит с Чон Соён — той ещё оторвой, которая не упустит возможности где-нибудь оторваться.       Много грязи под ногтями, в голове и сердце хранят разные люди, но больше всего, кажется, его хранит наш университет. Куда ни плюнь и ни глянь, кругом люди, способные причинить вред, способные убить, обесчестить или же просто глядящие настолько с вызовом, что хочется дать им в морду. Может, будь я чуточку порядочнее, я бы и себе в морду дал, потому что и мне нельзя быть таким, но какой уродился — такой и есть, правда, в данном слове есть и частичка от меня — первые четыре буквы, «урод».       Так меня называли девушки, с которыми я пытался строить отношения до Джису.       Так меня называл отец, когда избивал до потери сознания.       Так меня явно скоро назовёт Джису, если у неё хватит хоть капельки смелости поднять глаза и перестать себя вести как жертва. У неё есть все причины обижаться на меня, ненавидеть, убегать по ночам, чтобы сотни раз потом возвращаться, потому что идти ей некуда и отношения со мной — её личная проблема.       — Ты не против, если к нам на ужин заглянет Дженни? — с надеждой спрашивает Джису, и я вижу самую настоящую мольбу в её глазах, которую ей ничем не скрыть. Она хочет увидеться с сестрой, потому что в университете от меня не отходит и делает вид, что она хорошая девушка, потакающая всяческим моим капризам, но порой всё же её старый характер, её личные желания вырывались на поверхность. — Я её пригласила…       — Пусть приходит, — и я почему-то не злюсь на Джису, хотя она без моего ведома пригласила гостей. Но в квартире всё чисто, всё убрано, остаётся только приготовить ужин, а мне — выпить таблетки. Под конец учебного дня раскалывается голова, а мне ещё она нужна, чтобы противостоять едким комментариям Дженни. У неё совсем другой характер, нежели у сестры: если Джису — это добрый ужик, который даже челюсти не сомкнёт, то Дженни — королевская кобра, раздувающая своё капюшон настолько часто, насколько может. Сегодня вечером мне придётся играть роль дудочника, который приручит ядовитую змею, а потом придётся показать ужу, какие законы нынче в террариуме. — Не поздно ли для неё? Хорошие девочки вроде бы ложатся спать до захода солнца.       Джису молчит. А вот Дженни бы не сдержалась и ответила. И обязательно что-нибудь колкое, что обязательно запомнившееся мне. Потом бы я подошёл к Су сзади, схватил её шею ладонями, слышал просьбы остановиться, но не покорялся, потому что мне это невыгодно и не надо. Наверно, только потому, чтобы посмотреть, как себя поведёт Дженни, я и позволил ей присутствовать на нашем ужине. Позволил — прямо как король, который желает видеть одного из своих подчинённых, и улыбаюсь Дженни вполне себе искренне, пускай и с потаённой злобой, которая выплеснется наружу потом, когда вернусь домой. Пока надо быть хорошим хозяином дома в дырах, пускай Дженни и так знает, что я из себя представляю.       Она приносит набор чая, несколько персиков, а потом садится напротив Джису — на моё место, и я сажусь рядом со своей девушкой, чувствуя, как ей не нравится то, как я трусь о её домашние штаны, как касаюсь коленом её колена, как моё бедро проходится прикосновением по её бедру, мягкому. Вспоминаю, как вчера она выгибалась подо мной, как она была подобна пудингу, который примет такую же форму, какую я ей придам, и Дженни видит мои изменчивые эмоции, наклоняет голову к плечу, хмурится, а мне весело — её так приятно злить, её так приятно оскорблять одним своим существованием. Только потом, когда зрительный бой проигран пока что один-ноль в мою пользу, Дженни говорит:       — Ну что, как дела? — ей будто больше и нечего спросить, будто бы больше не существует проблем, будто бы больше не существует тем, что можно обсудить, когда накладываешь панчаны на пока пустую тарелку. Джису всегда знает, как удивить в кулинарном плане, и я, как и её сестра, в первую очередь обращаю внимание на салаты и нарезанные овощи, а потом уже и на карри в кастрюле, которое мы будем есть несколько дней. Су, конечно же, добра к своей онни и обязательно даст контейнер с собой, а потом устало закроет дверь, привалится к ней спиной и посмотрит на меня так затравленно, что я пойму: она осознаёт, что таким способом приманивает к себе сестру и делает плохо мне. — Я вот думаю, что мы с Нам Джуном скоро сыграем свадьбу. А вы когда?       Кажется, застываю даже я, потому что и сказать нечего — ни Су, ни я не думали, что, во-первых, Дженни с кем-то встречается, а во-вторых, что она уже невеста, которая была не просто так приглашена на ужин. По крайней мере, мне так кажется в первую секунду, потому что потом по лицу своей девушки я понимаю, что и для неё это новость, только какая — приятная или нет, я не могу понять. Кажется, ей даже нравится Нам Джун, потому что он не поднимает руки на её сестру и ведёт себя порядочно не только на словах, но и рядом с Дженни, и я резко чувствую отвращение к особе, которая сидит напротив, прямо на моём месте. Кто её просил это говорить? Теперь я чувствую себя обязанным сказать, что и мы тоже вскоре поженимся. Но обрадуется ли этому сама Дженни? Наверно, как только я это скажу, черты её лица исказятся, а Джису вздрогнет, закроется, подумает, что я ударю, если она пойдёт в отрицание, но не сегодня. Я сжимаю коленку Су, да так, что она еле давит стон — научилась давно одним взглядом показывать, как ей плохо и неловко, что люди видят эту боль, а потом спрашивают у неё, всё ли хорошо. Нет, не хорошо. Кажется, её мышцы стали за это время каменными, не чувствительными к моим прикосновениям, какими бы они были: ласкающими, надменными, с силой, властью или успокаивающими. Уже это не настолько страшно, как то, что нам можно сказать в ответ на реплику Дженни, что явно ждёт ответа, подбирая кусок маринованной капусты с тарелки и отправляя его в накрашенный алой помадой рот. Я бы ни за что не позволил Джису так краситься, потому что это некрасиво и вызывает ассоциации только о шлюхах, и потому приходится покачать головой и улыбнуться, показывая, что нет, это не смех из-за того, что, о боже, старшая сестра моей девушки скоро выходит замуж.       Это просто смех, полный неверия ситуации, в которой мы сейчас все находимся.       — Это прекрасно, — говорю я вперёд Су, глаза которой округляются — кажется, она сейчас не воспринимает эту информацию и мою радость так же искренне, как раньше. Наверно, встречайся она с более нормальным человеком, чем я, она бы первая побежала радоваться за сестру, обняла её в порыве чувств, расцеловала и была бы самой счастливой подружкой невесты, а я в этом не сомневался, на свете. Но вместо этого она ждёт мою реакцию, ждёт, что я скажу, ждёт, как я отреагирую. И я реагирую так, будто позволяю ей порадоваться за собственную старшую сестру, которая после моей реплики расслабляется и понимает — всё хорошо, опасность миновала, а это значит, что можно болтать как раньше. Болтать так, как будто не существует побоев Джису, систематических и болезненных, не существует моей головной боли, которая почему-то в присутствии Дженни усиливается. — Я рад за тебя и Нам Джуна. Вы — хорошая пара.       — Благодарю, — говорит Дженни и пьёт чай, который Джису подаёт дрожащими руками. — Вы приглашены. Оба. Свадьба будет пятнадцатого июля, там фуршет и всё такое. Не забудьте о подарке. Наш виш-лист я выслала Джису, — девушка смущённо улыбается. — Там не особо дорогие подарки, но мы будем рады, если подарите просто деньгами. Всё же нам надо отбить две фотосессии, мои платья и аренду. И да, Джису, так как первая часть свадьбы будет в европейском стиле, то ты будешь подружкой невесты. Потом уже будут наши традиции, но Нам Джун настоял на том, чтобы его друзьям из Европы было привычно за нами наблюдать.       Этот Нам Джун мне не понравился сразу, когда я его увидел рядом с Дженни — он не воспитывал и не будет воспитывать девушку, почему-то радовался, когда она громко смеялась и выражала восторг, одаривал дорогими подарками и никогда не выносил ей голову беспочвенной ревностью. Для меня сорт таких людей непонятен, я стараюсь их избегать, чтобы лишний раз не думать и не напрягаться, а ещё не провоцировать головную боль, потому просто смотрю на сестёр, когда они тихо обсуждают свадьбу, подготовку к ней, игнорируя висящий в воздухе вопрос: «А когда мы?»       В скором времени.       Не пройдёт и года, когда я сделаю Джису предложение и заставлю её принять и руку, и сердце, и все остальные части моего тела, которые нуждаются в её заботе и любви. И весь остаток жизни мы будем повязаны без права развода. Я заставлю её носить юбки в пол, заставлю скрывать лицо за маской, чтобы никто не видел её красоты, и буду ревностно оберегать, как будто она — самый редкий экспонат из всех, что мне удалось приобрести. Я улыбаюсь, и Су настороженно закусывает губу, потому что понимает — я не думаю о добром и вечном, наоборот, скоро, как только её защитница, Дженни, уйдёт, грядёт буря. И может, ей повезёт закрыться в это время в ванной комнате, а может, и не получится, потому что я выломаю двери, разобью зеркала, но достану эту девушку даже из-под земли. На прощание Дженни вручает нам конверт, обитый золотистым тиснением, с вензелями и розами, а внутри написано: «Дорогие Ким Джису и Пак Джинён! Приглашаем вас на нашу свадьбу! С любовью, Дженни Ким и Ким Нам Джун». Ниже — дата, адрес, наилучшие пожелания и следы от поцелуев уставших губ старшей сестры, которые пахнут слегка запечёнными суши и морской солью. Когда-то давно я допустил мысль, что влюблён в Дженни, а потом поймал себя на том, что мне она отвратительна — мне просто захотелось её сломать, выбросить, как ненужную игрушку, потому что слишком она независимая, слишком она выделяющаяся среди всего окружения Джису, которое лишний раз помалкивает, стоит мне бросить на них взгляд. А голова всё продолжает раскалываться, даже когда Дженни звучно чмокает, по-дружески, конечно же, меня на прощание, уходит, а Су запирает за ней последние пути к отступлению. Овцы всегда жмутся ближе к загону, когда к ним приходят со специальным пистолетом, чтобы сначала прошибить мозги, а потом остричь и пустить кровь. Ценится особо мясо молочного ягнёнка, беззащитного, которого можно мариновать в винном соусе — и тогда он будет просто восхитителен. Джису как раз такой вот молочный ягнёнок, оторванный от матери, от родных, и потому в следующую секунду, как стук каблуков Дженни остаётся лишь эхом в наших ушах, я хватаю девушку за хвост, оттягивая её голову, и Су хрипит — даже кричать не может, настолько слаба и обездвижена.       — И только попробуй на свадьбе кому-нибудь глазки строить, — она не успевает подставить ладони — её лоб встречается с твёрдой дверью, оставляя вмятину, а потом я разворачиваю девушку к себе, глядя в мечущиеся от страха глаза. — Только, блядь, попробуй, клянусь, я тебя по стенке размажу.       — Джинён… оппа… ты же знаешь, что я не люблю никого, кроме тебя, — шепчет она будто в припадке, качая головой, и притягивает меня к себе за плечи, будто для поцелуя. — У меня и в мыслях не было смотреть хоть на кого-то на свадьбе! Ты же меня знаешь…       — Ну да, на шлюху, как Чон Соён, ты не походишь, — и я врезаюсь поцелуем в её губы, на что девушка отвечает в разы страстнее — видимо, выучилась, что надо сразу проявлять ласку и не сопротивляться. Но это раздражает. Раздражает чересчур сильно. — Пошла в спальню.       Я крепко бью её по ягодице, что девушка вздрагивает, но не произносит ни звука и идёт по направлению к спальне, расстёгивая пуговицы на рубашке. Мне хочется перед работой сбросить весь накопившийся из-за Дженни стресс, и потому вынимаю из шлёвок ремень и иду в комнату, где приглушён свет, а Джису сидит на ковре у кровати на коленях в одном нижнем белье, опустив взгляд в пол. Ей не привыкать подчиняться, не привыкать удовлетворять меня, и я смотрю на время — до смены есть ещё пара часов, а это значит, что потом мне обязательно надо взять такси. Я сбрасываю футболку и, сгибая ремень, поднимаю его кончиком подбородок девушки, что не сопротивляется. Я никогда не хлестал её ремнём и никогда не буду — от этого удовольствие я не получаю, но получаю удовольствие от другого. Джису с готовностью, глядя мне в глаза, расстёгивает мои джинсы, что падают к ногам, приспускает резинку трусов и облизывает член, который напрягается в её умелом рте. Я многому её научил, многое показал, потому что до меня у неё не было никого: я был её первым и останусь последним. Она проводит рукой по моему члену, смотрит мне прямо в глаза, и я наклоняюсь и целую её, подхватывая под руки и поваливая на кровать.       В свадебной клятве спрашивают: «Является ли ваше решение добровольным?» А я никогда не спрашивал у Джису, добровольно ли она ложится со мной в кровать, добровольно ли стонет, или же еле сдерживая слёзы, и правда ли потом кончает. Оно и не надо — настолько запугана, что нет сил сопротивляться, просто выполняет то, что я требую, то, чему научилась, и потом просто лежит в моих объятиях, закрыв глаза.       Я вторгаюсь в её тело только после того, как облюбовываю тело полностью: когда искусаю все соски, поцелую всю шею, когда пальцами пройдусь по клитору так, что бёдра начинают мелко дрожать, когда расширю её до того момента, когда уже становится не больно. Я не жесток в сексе на ласках, в это время со мной даже можно расслабиться, но потом, Джису знает, я не сдерживаюсь. Я душу девушку, чувствуя, как косточки перекатываются у меня под пальцами, я щипаю её за бёдра до синяков, я вколачиваюсь до боли и просьбы остановиться. Но я не останавливаюсь, пока не кончаю, изливаясь ей прямо на живот, а потом опускаюсь перед Джису на колени, начиная вылизывать её, вторгая внутрь свои пальцы. Только после этого она может кончить, только после этого я утираю слёзы с её глаз, сперму с живота и мы некоторое время, перед тем как уйти мыться, лежим вместе. Но мне всё же надо торопиться на смену, потому я споласкиваюсь, смывая с себя запах секса, и оставляю Джису спать одну.       И наверно, всё бы пошло своим чередом, если бы не начался сезон дождей, когда всё пошло по одному месту практически у всего университета. Смерти, изнасилования, шокирующие новости — всё это объединяло эти проклятые дни, но, конечно же, мне самым интересным событием показалось вывешивание интимок одной студентки на доску почёта. Да уж, если мстить, то с размахом, с фанфарами, и конечно же, все сразу же похлопали Джексона по спине за такой перфоманс, не обращая внимания на посрамлённую девушку. Сиськи у неё что надо, влагалище, полное спермы, ещё лучше, а задница лучше всех похвал.       — Она была хороша, — говорит Джексон, ухмыляясь. — Поверьте, это стоит всех дисциплинарных высказываний, что можно получить, но никто же не знает, кто вывесил фотографии, и никто не знает, кто на них изображён. Так что тайну знаю я, Цзыюй и ещё пара десятков человек, кому я это рассказал.       Восхитительный парень.       Шестой день дождя начинается вполне обыденно — это мой выходной и в университете, и на работе, и вроде бы можно расслабиться, но у меня не получается. Джису рядом ворочается, тревожит сон, выглядит, словно побитый оленёнок, и я почему-то хочу, чтобы она свалилась на пол и не тревожила меня. Но потом она поворачивается ко мне, сонно улыбается и обнимает, произнося «доброе утро», но это утро не доброе. Оно никогда не будет добрым, когда рядом со мной девушка, с которой уже не интересно, потому что она сломлена мною.       Если только не доломать её окончательно.       — Не целуй меня, — говорю я, как только она тянется ко мне. — Лучше бы отсосала с утра пораньше.       — Но я вчера это делала… чуть не подавилась, — произносит Су тихо, лишь бы не потревожить меня, но это слишком забавно — видеть, что такая, как она, заботится о таком, как я.       — Не помню, — говорю я, ухмыляясь. Мой диагноз — моё оправдание, каждый день, каждую неделю, каждый месяц.       — А ты вспомни.       И тут я чувствую, как поднимается гнев, чувствую, как тяготеет желание ударить Джису. Да не просто ударить — убить к чёртовой матери, чтобы больше таких глупостей никогда не говорила, и потому я вполне заслуженно хватаю её за глотку, поднося к себе, и на миг в её глазах мелькает осознание, что она наделала.       Конечно же, в следующую секунду она оказывается на полу, и этот удар выбивает из неё воздух и одновременно заставляет застонать от боли в затылке, локтях, позвоночнике и бёдрах, что она не может вскрикнуть потом, потому что для этого требуется слишком много сил. Лишь оглядываясь, она старается от меня отползти, смотрит так, будто сейчас расплачется, а я сквозь боль в голове, которая заставляет щёлкать зубами, берусь за ремень. Настало его время. Настало то время, когда Джису можно бить за непослушание не только руками.       Первый удар заставляет её взвизгнуть и закрыться руками. Второй удар, наотмашь, по лицу, заставляет её сдавленно захрипеть, третий и четвёртый она будто бы игнорирует, а пятый проходится по груди острым скальпелем. Шестой заставляет её поднести дрожащие запястья к таким же дрожащим губам, а седьмой удар ослепляет её, заставляя окончательно упасть на пол и свернуться плачущим клубочком. Её ночнушка, белая, смята в тех местах, где её касался ремень, и я любуюсь на своё творение, плачущее, упивающееся своими страданиями, и ухмыляюсь, склоняю голову набок, а потом хватаю её за запястье, вынуждая подняться на ноги. Солнце только-только показывается на горизонте, на часах шесть утра, и я понимаю, что она никуда не убежит. Никто не позвонит в полицию в такую рань. Никому нет дела до бедняжки Ким Джису, раз даже собственная сестра отвернулась от неё, назвав слабачкой.       — Что ты обязана говорить каждое утро? — её ноги трясутся, губы тоже, она стоять прямо не может, как и связать пару слов. — М? Повторяй за мной.       — Доброе утро, любимый, — говорим мы в унисон, только мой голос твёрд, как скала, а её — ломается и грозится излиться рыданиями. — Как спалось?       Я оставляю её в спальне, накидывая футболку и шорты, и ухожу в туалет. И именно этой заминки хватает моей девушки, чтобы схватить ID-карту и телефон, а потом выбежать за дверь из последних сил, которые только остались в трясущемся теле. Конечно же, ей больно и неприятно, но мне больнее и неприятнее в разы, потому что приходится обуваться и выбегать за ней, совершенно не зная, куда она направляется.       В утренних сумерках полуспящего Сеула бегущая в белой ночной сорочке босоногая девушка — это повод вызвать полицию, сообщить о городской сумасшедшей, а бегущий за ней молодой человек — повод для беспокойства ещё больший, но люди будто бы не волнуются. Волосы Джису растрёпаны, я слышу, как она громко плачет, начиная бежать так быстро, как может, и я не могу её догнать. Только когда ей открывают дверь полицейского участка, поражаясь внешнему виду, я на краткое мгновение отступаю, а потом всё же вхожу за ней следом.       А Джису в это время пишет заявление. Я вижу свои данные, написанные неверной рукой, вижу, как ей на плечи накидывают одеяло, как глядят на меня — непонимающе, по-волчьи почти, а как только Су оборачивается и видит меня, в тишине коридоров и бесконечных кабинетов раздаётся визг такой силы, что закладывает уши. Она падает на пол, говорит, что вот он я — хватайте, спасите, и её начинает трясти, будто сейчас вырвет. На лице синеет кожа в местах касаний с ремнём, ногти содраны, пятки чёрные и кровоточат — она убегала из дома без обуви вовсе, и для меня является загадкой то, как она всё же добежала, при этом не убившись.       — Госпожа Ким, вы не в себе, может, это кто-то другой? — но она шепчет разбитыми губами в ухо девушке с крашеными в золотой волосами нечто важное, и та хмурится. — Вы уверены? Господин, — она обращается ко мне, — вы — Пак Джинён?       — Я, — говорю практически нахально, как человек, который уже устал от всей этой суеты и не будет мириться даже с буквой закона. — А что? Джису опять забыла принять свои таблетки. Знаете, у неё шизофрения и шизофазия, саму себя избила, а потом кричит, будто бы это сделал я. Я всего лишь её сосед по квартире, хотел остановить, а она меня обвинила в насилии и убежала. Конечно же, я хотел с ней всё прояснить, а она к участку сразу повернула.       — Почему вы не сказали о своём диагнозе?       — Она бы уверила вас в том, что она здорова, — говорю я и поднимаю Джису с пола максимально осторожно, чтобы никто ни о чём не подумал. — Да уж, мне никогда не везло с соседями, кажется, придётся съезжать, чтобы никто больше не посрамил моё имя. Пойдём, Ким Джису, я отведу тебя домой.       — Нет! — кричит она, вырывается, но её заявление, которое будет теперь валяться в глубинах стола, потому что я уверен, что убедил в своей правоте полицию. — Пожалуйста, поверьте мне!       — Сумасшедшим не верят, — шиплю я ей и вывожу из участка, на ходу вызывая такси. — Хочешь, чтобы тебя в дурку отсюда увезли? Я устрою, если хочешь. Или устроят прохожие. Сейчас больше всего ты похожа на сумасшедшую в своей ночнушке и босиком, а я — добрый самаритянин, который отведёт тебя домой.       — Пожалуйста, не надо…       Но я запихиваю её в подъехавшее такси и сразу оплачиваю машину переводом, прижимая к себе вздрагивающую от боли и ужаса Джису. Она пишет сообщения своей сестре, пишет просьбы о помощи, стирает «я посажу этого урода», но на свои излияния получает лишь лаконичное «тебя никто не заставлял с ним заводить отношения». А у неё даже сил нет стонать от внутренней боли, потому что последний человек в этом мире, который заходил в гости, приглашал на свою свадьбу, приглашал стать подружкой невесты, отказался помочь. Она одна в моих тисках, она не вырвется, она не сможет противостоять, и я наблюдаю, как надоевший за эту неделю дождь возобновляется и бьёт по крыше автомобиля, а потом стирает с лица слёзы Джису, которая сломалась окончательно.       Когда происходит свадьба Дженни и Нам Джуна, на лице Джису до сих пор синяки. Она улыбается, но как-то вымученно, когда старшая сестра стоит у алтаря счастливая, а её дома ждут лишь побои за непослушание, за не слишком искреннюю улыбку, за сожжённый суп или же прокисшие в холодильнике овощи. Для меня избиения её — как терапия. Для неё мои избиения — свидетельства того, что она пока что жива и жить будет, потому что знает: если каждодневные избиения прекратятся, это значит, что завтра она умрёт. Потому и смешно становится, когда она садится рядом и откровенно дрожит, а я говорю жить молодым долго и счастливо, а потом говорю, что мы тоже подали заявление, и потому в сентябре всех ждём на торжество.       Дженни хмурится и ненавидяще смотрит на меня, потому что я порчу её праздник: всё внимание с молодых сразу переключается на нас с Джису, которая осторожно целуется с родственниками. И лишь её родители неодобрительно качают головами, говоря, что их на свадьбе не будет. Дженни тоже не в восторге, но её муж соглашается побыть на торжестве. И мне весело.       Весело, как никогда раньше не было.