Глаза. У тебя самые..

Дождь бил в окна лофта, превращая неоновый свет реклам за стеклом в слепые разводы. Руслан стоял на пороге Даниной студии-спальни. Дверь была приоткрыта. Внутри гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем системного блока. На экране все еще горел стриминговый софт – черный квадрат оффлайн-эфира, над которым висело название последнего стрима Он лежал на кровати-чердаке, устроенной над игровой зоной. Не в своей привычной позе звезды раскинувшись или свернувшись калачиком, а странно прямо. Руки поверх одеяла. Лицо бледное, почти прозрачное, с синеватыми тенями под сомкнутыми ресницами. Губы чуть приоткрыты. Казалось, он просто крепко спит после марафона. Только неестественная неподвижность, полное отсутствие привычного легкого храпа или шевеления выдавали страшную правду. Руслан не плакал. Он застыл. Как статуя из черного базальта холодный, тяжелый, непроницаемый. Он знал. Последние недели знал, что это неизбежно. Но знание и реальность пропасть. Он видел, как Даня таял на глазах, как яркие голубые глаза тускнели, теряя былой озорной огонь, как движения становились замедленными, осторожными. Видел, как тот давил приступы тошноты между стримами, глотал обезболивающие горстями, пряча баночки в ящик с кабелями. Видел, как натянутая улыбка становилась все более хрупкой на лице, теряющем округлость щек. И Даня просил. Не словами. Взглядом. Каждый раз, когда Руслан ловил его на немыслимой усталости после двух часов игры, на дрожащих руках, на внезапно срывающемся голосе. «Не надо. Не смотри так. Все окей. Просто устал». Он хотел обычности. Хотел, чтобы их последние дни были наполнены привычным грохотом клавиатуры, его смехом в микрофон, их спорами о музыке, тихими вечерами в студии, где Даня просто сидел у его ног, пока Руслан сводил трек. Хотел уйти, не став «умирающим Кашиным», объектом жалости и слез. Хотел остаться в памяти Руслана и чата тем самым неугомонным Кашиным, смешным, талантливым, немного безалаберным. Руслан уважал его выбор. Скрипя зубами, сжимая кулаки в карманах, чувствуя, как черная ярость на несправедливость мира смешивается с леденящим душу страхом. Он играл по его правилам. Не лез с расспросами, не звал врачей насильно, не устраивал сцен. Просто был рядом. Готовил ему простую еду, которую тот еще мог есть. Молча держал за руку, когда боль становилась невыносимой и Данины пальцы впивались в его ладонь. Слушал его бессвязные, но все еще пытающиеся шутить монологи под действием лекарств. Делал вид, что верит его «Все норм!». Теперь игра была окончена. Руслан шагнул в комнату. Воздух пахнул пылью, пластиком, слабым ароматом дезодоранта Данилы и чем-то чуть сладковатым, чужим. Он подошел к игровому столу. Мониторы, гирлянды, микрофон на пружинном держателе, коллекция фигурок из игр все как всегда. Хаотично, ярко, Дани. И на клавиатуре, рядом с пробелом, который был стерт до белого пластика, лежала маленькая, смятая записка. Не на красивом листке, а на клочке бумаги для принтера, оторванном как попало. Руслан взял ее. Рука не дрогнула. Он развернул. Надпись была сделана шариковой ручкой, почерк неровный, пляшущий, местами почти нечитаемый. Как будто писалось в темноте или сквозь боль. Не было обращения «Руслан» Просто слова, нацарапанные с отчаянным усилием: «Если бы я сказал, ты бы смотрел на меня и видел только это. А я хотел, чтобы ты видел меня. До последнего вздоха. Прости за ложь. И за молчание. Спасибо за то, что не разбил мою игру. За чай с лимоном. За твое молчание в студии. За то, что терпел мой смех в 3 ночи. Люблю. Кашин.» Внизу, уже еле видными, плывущими буквами: «P.S. Глаза… У тебя самые…» Дальше – пустота. Он не успел. И вот тогда лед внутри Тушенцова с ледяным взглядом, человека, который слова выверял как пули, треснул с оглушительным грохотом в его собственной тишине. – Бл.. – сорвалось с губ хрипом. Он сжал записку так, что бумага врезалась в ладонь. — Идиот! — Ярость, бессильная и всепоглощающая, поднялась волной. Он швырнул ближайшую фигурку в стену. Она разлетелась на куски. Он рванул микрофон со стойки, и тот с грохотом упал на пол. Его крик, грубый, разбитый, эхом отозвался в маленькой комнате. Он ненавидел его в эту секунду. Ненавидел за эту ложь во спасение, за это мужественное, невыносимое упрямство, за то, что оставил его одного с этой пустотой. Но ненависть была лишь тонкой коркой над бездонным колодцем боли. Она прорвалась, как только он снова взглянул на смятый клочок в руке. На это «Люблю. Кашин». На незаконченное «Глаза…». Слезы пришли не рыданиями, а тихим, неостанавливаемым потоком. Горячие, тяжелые, они текли по его жестким щекам, оставляя темные пятна на черной футболке. Он не всхлипывал, не стонал. Просто стоял посреди разрушенного кусочка Даниного мира и плакал молча, как плачут мужчины, которых с детства учили, что слезы – слабость. А в горле стоял ком такой величины, что, казалось, он вот-вот задохнется. Он поднялся на чердак. Сесть на кровать рядом с телом у него не хватило духа. Он опустился на пол, спиной к кровати, в том самом месте, где обычно сидел Даня, когда приходил «просто послушать». Сжал записку в кулаке, прижал его ко лбу. Бумага шелестела, впиваясь в кожу. Боль была физической. Ощущение потери не эмоцией, а реальной, зияющей дырой в груди. Больше не будет этого дурацкого смеха, оглушающего тишину. Не будет внезапных объятий сзади, когда он сводил трек. Не будет бессмысленных споров о еде. Не будет этих глаз таких ярко-голубых, что, казалось, в них отражается само небо, глаз, которые всегда смотрели на него без тени страха или подобострастия, только с теплом и дерзкой нежностью. Самого дорогого человека. Он разжал кулак. Разгладил помятую записку на колене. Пальцы дрожали, когда он провел по неровным строчкам. «Люблю. Кашин». Он закрыл глаза, сжав бумагу в ладони, прижав ее к губам. Вообразил, что держит не клочок бумаги, а руку Кашина такую же живую, теплую, с привычным браслетом на запястье. Представил, как те самые голубые глаза смотрят на него сейчас с укором: «Ну что разнюнился» Усталость, тяжелая как свинец, смешанная с шоком и горем, навалилась на него. Слезы еще текли, но сил сопротивляться не было. Он так и уснул сидя на холодном полу, спиной к кровати, где лежало бездыханное тело Дани, лицом к хаосу его игрового стола. Уснул в неестественной позе, крепко сжимая в руке маленький, смятый листок бумаги. Его последнюю связь с самыми яркими голубыми глазами, которые погасли навсегда. Его последнее «люблю» от человека, который ушел, так и не позволив ему попрощаться. Во сне его лицо, мокрое от слез, потеряло привычную жесткость. Оно было просто лицом человека, который потерял все.