Унижение божественного

Дадзай никак не ожидал, что Фёдор сможет кончить только от того, что ему лижут и щиплют соски — но вот они, и все ожидания растоптаны, как и достоинство Фёдора; оно теперь зарыто глубоко. Его вздохи и жалобы ничего не меняют. Демон может сколько угодно манипулировать словами, но липкие следы спермы, застывающие на животе Дадзая, — в отличие от его рта — не лгут. Озорная ухмылка, казалось, навсегда прописалась на губах Дадзая. Фёдор, печально известный своей завидной дисциплиной, напрочь терял её в постели — и это сбивало Дадзая с толку, приводило в восторг… и сулило бесконечные возможности. С первого же поцелуя, с первых прикосновений стало ясно: тело Фёдора нелепо чувствительно. Лёгкие поглаживания у впадины талии заставляли его дёргаться, а ладони поверх боксёров — извиваться с такой нелепой яростью и скоростью, что оставалось только смеяться. «Слишком уж он отзывчивый», — отметил Дадзай с восторгом. Но даже в самых смелых фантазиях он не мог представить, что удовольствие способно до такой степени затмить разум Фёдора. Понадобилось всего лишь пару облизываний и лёгких укусов, чтобы свести печально известного демона к извивающемуся, дрожащему клубку нервов. Дадзай начал медленно, на ощупь, проверяя почву. Немного помял его, прижал запястья Фёдора к матрасу с ленивой силой — просто чтобы посмотреть, станет ли тот вырываться (Фёдор даже не попытался). Осыпал челюсть поцелуями и тёрся коленом о выпуклость в его штанах — те тут же оказались на полу. Возбуждённый член выскользнул наружу, тяжёлый и уже подтекающий, прижимаясь к их животам. Дадзай обхватил основание пальцами и сделал несколько ленивых движений вверх-вниз. Реакция не подвела. Фёдор издал звериный стон, обвил его талию ногой и дёрнул ближе, пытаясь зацепиться за что-то осязаемое. Вторая нога запуталась в простынях, пальцы на ногах уже сжимались в сладкой судороге. Ощущая лёгкое головокружение от того, что поверг единственного по-настоящему достойного противника в безоговорочное подчинение, Дадзай вонзил зубы в шею — Фёдор взвыл, резко и пронзительно; этот звук отозвался болью в его зажатом члене. Но он пока держал себя в руках. Сейчас главное — свести Фёдора с ума медленными облизываниями и лёгкими укусами. Каждая крошка трения, как бы незначительна она ни была, заставляла Фёдора всхлипывать. Ресницы дрожали над розовыми, влажными от жара щеками, губы вытянулись в беззвучное «о», из них срывались лишь жалобные звуки. Таким — растерзанным и захваченным чистой похотью — Фёдор оставался в сознании Дадзая как живая картина, намертво врезавшаяся в память и обречённая преследовать в холодные, одинокие ночи. Стоило укусам опуститься с шеи к торчащим соскам, как Фёдор обмяк. Первая же облизывающая дорожка заставила его распахнуть глаза — в затуманенном взгляде вспыхнула чистейшая, необузданная страсть. Развратный стон, сорвавшийся с его губ, едва не вскружил Дадзаю голову. «Соберись», — строго напомнил он себе. Он захватил левый сосок зубами, прикусывая и перекатывая его — не слишком мягко, чтобы не было щекотно, и не слишком грубо, чтобы не больно. Фёдор извивался всё сильнее, стоны становились громче, мышцы дёргались в судорогах, а руки безуспешно шарили по простыням в поисках хоть какой-то опоры. Воодушевлённый такой пламенной реакцией, Дадзай усилил натиск: сжал грудь Фёдора ладонью и прижал правый сосок, одновременно продолжая гладить пульсирующий член снизу. Пронзительные всхлипы и стоны продолжались — пока всё внезапно не затихло. Что-то тёплое и влажное резко расплескалось по груди. Дадзай моргнул медленно. Гением быть полезно — ему не понадобилось много времени, чтобы понять, что только что произошло. Хех. Значит, Фёдор настолько изголодался по прикосновениям? Как же это прекрасно. Только подумать: гормоны так легко взяли над ним верх… это было восхитительно. Теперь он окончательно решил — выжмет из этого дьявола всё. Хотя нет… какой он к чёрту дьявол? Самый настоящий суккуб. Затаив дыхание, Дадзай приподнялся на локтях. Он взглянул на Фёдора с нарочито недоверчивым выражением. — Ты сейчас... серьёзно?.. Фёдор фыркнул, скрестил руки на груди и отвернулся, упорно отказываясь что-либо говорить. Впрочем, и не нужно было — всё и так было очевидно. Да, он действительно это сделал. Невозможно было отрицать ни следов оргазмического блаженства на перекошенном лице, ни дрожи в теле, ни тяжёлого дыхания. Гордость разлилась в груди Дадзая. Хех. Его язык, похоже, творит чудеса, если Фёдор кончил только от игры с сосками. Скованный лишь пламенным унижением, Фёдор сейчас выглядел как чистое искушение — манящее, умоляющее сорвать последние лоскуты достоинства. Дадзай скорее проклянёт себя, чем упустит шанс стащить этого надменного «лорда» с пьедестала и вернуть на грешную землю одними только прикосновениями. Разрушающаяся гордость не позволяла Фёдору признать, что он кончил — и как кончил — от одной лишь прелюдии. Он снова фыркнул и скользнул рукой к переду брюк Дадзая. — Хочешь, помогу? — шелковистое мурлыканье прозвучало как жалкая попытка отвлечь внимание. Фёдор умел лучше, и они оба это знали. Такой грубый манёвр, по сути — попытка замолчать очевидное, ясно показывал: сверхчувствительность задела его за живое. Он сам себе противен — не от происходящего, а от непривычной утраты контроля. — Ты это сделал, — без тени сомнения произнёс Дадзай. — Ты кончил от моего языка. Ухмылка растянулась до самых ушей. По венам хлынула жгучая эйфория — не только от осознания того, насколько он хорош в постели, но и от того, что смог унизить самого дьявола, прославленного своим хладнокровием. Вот тебе и печально известный демон Достоевский — теперь перед ним сидел смущённый, изнемогающий от желания, униженный тем, что кончил слишком рано, и даже не мог взглянуть ему в глаза. Если бы Дадзай не знал лучше… он бы назвал его милым. — Хех, я просто настолько хорош, — пробормотал Дадзай, захмелевший от триумфа. Он провёл костяшками пальцев по пунцовой щеке Фёдора, дразня, выманивая возражение — не ради самого спора, а ради реакции. Как и следовало ожидать, Фёдор нахмурился, раздражённо сдвинул брови. Но стоило ему бросить на Дадзая взгляд и приоткрыть рот, чтобы огрызнуться, как Дадзай тут же прищипнул его левый сосок. Позвоночник моментально выгнулся, голова откинулась назад, лицо исказилось в чистом блаженстве. Вскользь сорвавшиеся всхлипы, застрявшие в горле, стали для Дадзая сигналом вернуться к делу. Он опустил голову к груди Фёдора, провёл языком по вздувшимся соскам с мучительно медленной тщательностью — так, чтобы свести с ума — и смаковал каждый стон, который Фёдор уже не мог сдерживать. Эти звуки опьяняли сильнее самого изысканного вина. Ухмыляясь и гулко мурлыча, Дадзай сомкнул губы на левом соске и начал сосать. Пара облизываний и укусов — и Фёдор снова был твёрд; он даже не пытался это скрыть, особенно когда эрекция с силой прижималась к груди Дадзая. На краткий миг Дадзай захотел опуститься ниже и взять его в рот, но передумал. Соски Фёдора казались чувствительнее, чем всё остальное тело. Лучше сосредоточиться на них — довести его до безумия смесью экстаза и унижения. Охваченный приступом садизма, Дадзай вцепился в бёдра Фёдора, не позволяя тому извиваться и искать удовольствие, которое ему пока не позволено. Фёдор издал несколько раздражённых, даже почти жалобных звуков — но возбуждение быстро подчиняло его себе, превращая в растерянный, покрасневший комок натянутых до предела нервов. Или… возможно, нет. — Нет… ты н-не… ах-х… не настолько хорош, — с трудом выдавил Фёдор, упрямый до последнего — именно за это Дадзай и обожал такие моменты. — Просто… м-моё тело… оно просто… — осипший голос захлебнулся и растворился в новых, прерывистых вздохах. Жалкая отговорка лишь шире растянула ухмылку Дадзая. Ох, да Фёдор буквально умоляет его о наказании. Как можно лишить его такого удовольствия? Дадзай провёл зубами по правому соску — и безжалостно вцепился. Фёдор явно не ожидал такого — иначе попытался бы хотя бы приглушить оглушительный крик. Это только сильнее раззадорило Дадзая; брюки становились невыносимо тесными, но он без труда держал собственное желание под контролем — ради того, чтобы довести Фёдора до бормочущего, потерянного состояния. Он снова и снова проводил языком по дёргающимся соскам, водил пальцем по кругу вдоль выступающей тазовой кости — а затем резко вскинул руку и грубо надавил на распухшую, покрасневшую плоть. — И что за крыса, а? — оскалился Дадзай, насмешливо. Он выпрямился, губы розовые и блестящие от слюны, и взглянул прямо в полуприкрытые, затуманенные от желания глаза Фёдора. Впервые за всё время они были открыто уязвимыми — незащищёнными. И эти несдержанные слёзы, блестящие на ресницах… сводили Дадзая с ума. — Сверхчувствительный, да? — усмехнулся Дадзай, стараясь справиться с нарастающим напряжением в собственном паху. Фёдор уже приоткрыл губы, чтобы огрызнуться, но Дадзай оборвал дерзость на корню — вдавил большой палец в правый сосок. — Ты же очевидно такой. Фёдору бы стоило знать, что провоцировать его — плохая идея. Хотя… если только эта провокация не была намеренной. В других обстоятельствах Дадзай возмутился бы тем, что его ведут, как безвольную марионетку. Но сейчас — нет. Эти реакции были слишком непристойны, чтобы он тратил хоть секунду на «почему» и «зачем». Он просто отключил разум, провёл языком по распухшей груди Фёдора и продолжил играть с его болезненно чувствительным телом. Дрожи и стоны заставляли и его самого возбудиться. Это было почти нечеловечески — сколько удовольствия он получал, разрушая безмятежную, холодную маску Фёдора. Дадзай прижал колено к животу Фёдора, удерживая его неподвижно, провёл рукой вверх по груди и зажал левый сосок между указательным и средним пальцем. Большим пальцем другой руки он зацепил правый сосок, медленно водя по нему по кругу. Темп менялся в один миг — от мучительно медленного до обжигающе быстрого, а затем снова замедлялся до ленивой дразнящей игры, не давая Фёдору привыкнуть ни к одному ритму. Пунцовые глаза были плотно зажмурены, зубы впились в нижнюю губу так сильно, что вот-вот выступит кровь. Всё тело тряслось от дрожи. Фёдор может сколько угодно отбиваться от вопросов, но правда кричала сама за себя: этот извращенец кончает от того, что ему играют с сосками. Честно говоря, Дадзай ожидал хоть какой-то отпор — неловкую попытку сохранить остатки гордости. Но к концу этой ночи он позаботится о том, чтобы не осталось ничего. Боль и удовольствие отпечатались на изысканных чертах Фёдора, каждый толчок трения превращал разум в кашу. Он мог думать только о пульсирующем жаре между ног и о том, как избавиться от него — не о том, как достойно ответить. Глаза расфокусированы, взгляд не видит, волосы прилипли ко лбу, рот приоткрыт, слюна стекает по подбородку — такой развратный, что Дадзаю трудно было осознать: под ним сейчас не просто Фёдор, а тот самый демон, который годами причинял головную боль. Эта дихотомия била током. Дадзай чувствовал себя голодным до исступления. Боже, ему нужно ещё. — Дай-ка посмотрю, насколько ты на самом деле чувствительный, — прошептал он, влажное дыхание скользнуло по такой же влажной коже. Подстёгнутый уязвимостью Фёдора, Дадзай приоткрыл губы и провёл плоской поверхностью языка вокруг соска. Затяжной стон прозвучал для ушей, как баллада. Он лился, как волна. В том же ритме поднималась и опускалась грудь под его пальцами. Дадзай подстроил движения — синхронизировал ритмичные наклоны головы с рефлекторными толчками Фёдора навстречу, чтобы усилить удовольствие. Сладкие стоны подтвердили: это сработало. Кожа под языком была горячей и влажной от пота, вкус — уже вызывающе привычный, почти зависимость. Теперь Дадзай мог пить этот трепет как вино. Руки Фёдора метнулись к его голове, вцепились в волосы, но не пытались оттолкнуть. Напротив — ноги обвили его и подтянули ближе. С каждым новым укусом стоны Фёдора становились всё громче. Он тянул Дадзая за волосы с нарастающей яростью, заставляя того шипеть от боли. Вибрации передавались прямо на грудь Фёдора, отчего тот дёргался и выгибался; мокрый, подрагивающий кончик члена мазал живот Дадзая, красноречиво показывая, насколько тот снова завёлся. Осознание этого лишь сильнее его разогрело — тело покрылось испариной, по коже побежали мурашки от собственной, уже почти невыносимой нужды. На секунду Дадзай пожалел, что не разделся полностью перед тем, как залез в постель. Но это было бы только во вред. Если бы Фёдор мог прикасаться к нему кожа к коже, ему было бы куда проще взять инициативу — а этого Дадзай точно не планировал. Ничто не заводило Дадзая так, как сокрушение Фёдора. Сверхчувствительность сделала задачу почти слишком лёгкой — но это нисколько не умаляло сладости подчинения. Пошлые, влажные звуки, беспорядочные движения — всё это всё ещё нужно было выбивать из него. Его всё ещё нужно было удерживать, прижимать, подавлять… Иначе Фёдор легко перевернёт игру. И потому Дадзай решил внести разнообразие. Острые зубы скользнули по соску, и он вцепился в него без всякого раздумья. Фёдор выпустил развратный крик — и снова сломался. У Дадзая перехватило дыхание. Ах… ещё. Ему нужно было больше — сильнее, чем кислород, чтобы дышать. Он продолжал лизать и целовать; собирал слюну на языке, обхватывал губами соски и начинал сосать; водил языком то в одну сторону, то в другую — почти жадно, будто ему всё мало, будто завтра не наступит, будто тёплый солоноватый вкус кожи Фёдора — лучшее, что ему доводилось чувствовать. И в каком-то смысле это было правдой: странная покорность Фёдора и ещё более странная чувствительность опьяняли, сводя с ума, стирая остатки здравого смысла под натиском желания. — Прекрати, Дадзай! Ах, этот крик — такой вкусный, такой разрядный, как удар тока. Разумеется, Дадзай проигнорировал мольбу и продолжил. Он перекатывал левый сосок между пальцами, грубо щипал и тянул, заставляя Фёдора выгибаться и дрожать под собой. Язык обвивал правый, зубы покусывали — и этого было достаточно, чтобы вспышка блаженства ударила прямо в пах, заставив член Фёдора дернуться и закапать на бедро. На брюках выступили несколько влажных пятен. Дадзай слегка сместился и прижал колено прямо к его яичкам. И как только резкая боль, смешанная с удовольствием, заставила Фёдора выгнуться, он снова сжал левый сосок пальцами и впился зубами в правый. Звук, что вырвался у Фёдора, уже не был человеческим. Озорная ухмылка вновь появилась на лице Дадзая — наверняка Фёдор чувствовал её, и от этого вкус победы становился только слаще. Колено вдавилось сильнее, пальцы дёргали соски, язык продолжал вылизывать чувствительную кожу, зубы едва касались, вызывая дрожь. Тем временем пульсация в члене Фёдора стала дикой, бешеной. Ах, такими темпами он скоро вышибет из него ещё один оргазм. И осознание этого сводило Дадзая с ума. Больше — он хотел ещё, нуждался в этом, как в дозе. И потому продолжал: облизывать, терзать, тянуть, снова и снова захватывая Фёдора целиком — и жадно впитывая каждый стон. — Прекрати, иначе я… а-аах! Останавливаться Дадзай не собирался — напротив, только усиливал мучения. Крики становились всё громче, рывки за волосы — всё резче, пока к уже знакомому беспорядку на груди не добавилась новая волна — тёплая, влажная. Дадзай моргнул, снова, не веря, что Фёдор мог кончить так скоро. И всё же — липкие следы говорили сами за себя. Сдавленный стон чистейшего смущения лишь подтвердил подозрение. По крайней мере, у Фёдора ещё хватило разума не закинуть руки на лицо и не отвернуться в сторону — вот тогда это было бы слишком очевидно. Как бы ни манило потыкать Фёдора носом в собственный оргазм (возможно, даже буквально), Дадзай решил выжать из момента максимум. Он ещё немного поиздевался над дёргающимися сосками — только чтобы заставить Фёдора снова извиваться и всхлипывать, теперь уже от гиперчувствительности; ну а от переcтимуляции хуже точно не станет. Одинокая слеза, скатившаяся из уголка глаза, стала вишенкой на торте. Сердце Дадзая было полно… как, впрочем, и член. Он надеялся, что совсем скоро ему удастся освободиться от этого блаженного давления. Удовлетворённо мурлыча, он медленно отстранился, а между его губами и грудью Фёдора вытянулись нити слюны. Это, должно быть, выглядело до неприличия эротично — потому что зрачки Фёдора сначала зафиксировались… а потом резко расширились. Дадзай сухо хмыкнул, откровенно наслаждаясь реакциями, которые Фёдор больше не мог сдерживать. Он опустился к груди, собрал капли спермы и демонстративно облизал палец прямо перед его лицом. — Хех… ты и правда снова кончил. Как назло, жгучее унижение не дало Фёдору насладиться послесластием — он так и не достиг настоящего оргазмического подъёма. — Ты невыносим, — выдохнул он и закатил глаза. Голос был сорван, точно так же, как и он сам, но гордость не позволяла признать это вслух. Ещё будет время. Ночь только начинается. — А ты — просто невыносимо похотлив, — парировал Дадзай в ту же секунду. Фёдор ещё осмелился метнуть в него сердитый взгляд, будто его лицо не пылало алым и не было покрыто липким, не таким уж тонким слоем пота. И он ещё смеет высмеивать? Будто это не его ненасытное либидо разбудило в Дадзае нечто столь же жаждущее и неудержимое. — Если бы я сам своими глазами не видел и не почувствовал под языком — ни за что бы не поверил, что ты вообще способен возбудиться, — усмехнулся он, проводя испачканными пальцами по линии подбородка Фёдора. Видимой реакции не последовало, но Дадзай легко прочёл огонь, полыхающий в этих карминных глазах. — А уж в то, что ты кончил дважды меньше чем за пять минут… — он выставил подбородок вперёд и продолжил напирать. Фёдор снова фыркнул, покачал головой и упрямо уставился в потолок, отказываясь удостоить его даже мимолётным взглядом. Удержаться от смеха при виде этого детского надутого выражения было просто невозможно. Ах, ну вот же оно — эго, в полном развале. Если бы мог, Дадзай ухмыльнулся бы так широко, что лицо треснуло бы пополам. Но давление внизу живота уже стало слишком сильным, чтобы игнорировать его. И ничего — это даже к лучшему. Потому что кое-кому отчаянно нужно ещё одно унижение… — Игнорируешь меня, да? — поддел Дадзай, потянув Фёдора за щёку. В ответ — лишь ледяной взгляд, ни слова. Эта наигранная обидчивость только сильнее разжигала в нём огонь. — Если в это ты решил играть — меня это вполне устраивает, — усмехнулся Дадзай, ведя пальцами от подбородка вниз, к всё ещё напряжённым соскам. Пара дрожей пробежала по телу Фёдора — то ли от гиперчувствительности, то ли от ожидания. Но именно они, эти дрожи, должны были стать концом его железной гордости. Дадзай перелез через Фёдора, встав на четвереньки, и с усмешкой посмотрел на него сверху вниз. — Ну-ка попробуй проигнорировать это, извращённый самопровозглашённый святой. Лицо Фёдора комично перекосило — было очевидно, что Дадзай задел за живое. Но прежде чем затуманенный разум Фёдора смог придумать внятный ответ, Дадзай снова опустился к его груди — и начал сначала. Единственным ответом стал жалобный, полный нужды всхлип. И, честно говоря, лучшего Дадзай и не ждал.